ОТКРЫТЫЙ ТЕКСТ Электронное периодическое издание ОТКРЫТЫЙ ТЕКСТ Электронное периодическое издание ОТКРЫТЫЙ ТЕКСТ Электронное периодическое издание Сайт "Открытый текст" создан при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям РФ
Обновление материалов сайта

24 февраля 2017 г. размещены материалы: статья В.М. Городинского "К вопросу о социалистическом реализме в музыке", роман К. Маккарти "Кровавый меридиан, или Закатный багрянец на западе".


   Главная страница  /  Текст музыки  /  Персоналии  /  Шостакович Д.Д.

 Шостакович Д.Д.
Размер шрифта: распечатать




Борис АСАФЬЕВ. Восьмая симфония Шостаковича (10.93 Kb)

 

[115]

 

Восьмая симфония Шостаковича — величавый трагический эпос только что пережитой человечеством страшной поры. Поры прекрасного порыва к миру всего мира на основе справедливей­ших лозунгов демократии. Поры героических подвигов и муже­ственного терпения, потребовавшего от людей неимоверного внутреннего напряжения на страдном пути к победе. Но по­беды, при достижении которых рушатся царства агрессоров и империи огня, стали и железа, не даются без глубоких страда­ний, и за тяжело-звонкой поступью войны слышатся естествен­нейшие отзвуки биений миллионов человеческих сердец. Музыка на той высокой стадии симфонизма, на какой она находится у нас, на нашей великой родине, не была бы музыкой чуткого народа, если бы не сумела создать произведения колоссальной напряженности ритмов и мускульных звучаний, произведения наэлектризованных нервов и образов, порожденных слухом вос­приимчивейшего к трепетам действительности композитора — симфониста нашей современности.

Теперь, на высотах победы и при звонких кликах всесветной радости, было бы величайшей несправедливостью не признать за гением Шостаковича — одного из крупнейших мастеров со­ветской музыки — полного права на выступление с самой сме­лой по своей справедливости симфонией-песней — разумею форму песни в эпическом ее значении — с песней трагедийного содержания о безграничной выносливости человеческого сердца, не сгибаемого никакими ужасами. Эта симфония о величии не­преклонного страдания, как то же проявление мужества, рас­скажет будущему человечеству о прекрасной честности перед искусством русского композитора: через сто лет с небольшим после выступления гениального Глинки — с предсмертными ре­читативами крестьянина-героя Сусанина — Шостакович вновь

 

[116]

 

напомнил людям именно о страдании большого человеческого сердца, как роднике мужества.

По глубине интуиции и эмоциональной направленности ма­стерства Восьмая симфония автора «героики Седьмой» ­долго будет потрясать и изучаться, поражая пластами мощных мятущихся звучаний оркестра, где проявляет себя достигнутая современной музыкой ораторская убедительность, как она за­ставляет трепетать сердца в звонком слове Маяковского. Но вряд ли меньший трепет вызывают те гениальные догадки о че­ловеческих сердцах, какие слышатся в самых тишайших, почти молчаливых страницах Восьмой симфонии, когда Шостакович словно сам слушает тишину: остаются один-два солирующих инструмента, сопровождаемых робкими биениями поддерживаю­щего оркестра, а порой и без них или с чуть намекаемыми рит­мами договаривающих или подталкивающих инструментов. Сколько человеческой значительности в таких моментах терпе­ливого молчания, наступающего среди изумительных наплывов грозного оркестра и непреклонных ритмов стонущих молотов, среди вихрей интонаций нарастающего ужаса и нервно взды­мающихся ракет из инструментальной лаборатории Шостако­вича. Вдруг в тишине будто бьется одно лишь сердце и поет просто и трогательно, как глубокий родник, струящийся среди грозных, суровых скал: «а я живу». И кажется, что в этих страницах музыки гениальной по смелости проницательности симфонии сказывается верная, чуткая мысль: война выиграна мудростью великого ума и силами массовых воль, но в победе большой вклад вложен и молчанием выносливейших человече­ских сердец, каждое в себе носивших утверждение неумолкав­шей жизненности. Думается, в этом заключается существенней­ший из смыслов остро волнующей музыки симфонии — симфо­нии страстных и композиторски пытливых контрастов.

Пять частей симфонии — если охватить их напряженным восприятием — в сущности составляют единый целостный миг музыки гигантского дыхания, вернее, выдыха творчества, наки­певших и наболевших мыслей, но насыщенность каждой стра­ницы эмоциональной убедительностью требует неизбежных де­лений и перерывов. Единство этой симфонической песни несом­ненно, но ее внутренняя драматургия не получила адекватной осязаемой архитектоники. Отсюда пока непомерные трудности исполнения, а за ними и трудность восприятия, споры о темпах, о динамике, кажущаяся длиннотность и острота слуховых впе­чатлений. На самом же деле симфония обладает очень четкой конструкцией и замечательной рельефностью ритмо-интонационного рисунка, упругого и — можно сказать — ритмически упря­мого, с характерной для музыки Шостаковича остинатностью, то есть упорным вдалбливанием в сознание слушателя тех или иных ритмо-интонационных образований, становящихся це­ментирующими, связующими тканями.

 

[117]

 

Нахождение среди массивов большого симфонического ор­кестра (например, Largo четвертой лаконичной части симфо­нии, массивы начальных аккордов и массивно же развернутая поступь струнных, насыщенных глубоким ощущением и соком струнности) островов «сольности» (упомянутые моменты ор­кестровой «тихости») придает всему развитию музыки облик концертирования, чередования драматических контрастов и не­коего соревнования на весах звучностей гирь различного веса и содержания. Монолог и диалог с их внутренней экспрессией противостоят (не в виртуозно концертном смысле) движению и сдвигам мощных оркестровых скал, поступи гигантов и тяжело-­звонким ритмам молотьбы. Глубоко привлекает своим филосо­фичным раздумьем заключительный этап симфонии: Alleg­retto — кантилена солирующего бас-кларнета переходит в диа­лог с солирующей скрипкой, с инкрустируемой гармонией засурдиненных валторн. Дальше еще включается диалогирующая виолончель и за ней внезапно малый хор (трио) фаготов, приводящих к утверждению все той же последовательности двух секунд, каждым своим появлением умиротворяющей вол­нение музыки. Шостакович знает, как вдохнуть жизнь в любой полюбившийся ему интервал и заставить его поведать о чем-то дорогом, интимном. И таких моментов в данной симфонии осо­бенно много, и они особенно пленяют! ..

Глубоко выразительная своим размахом, как мощно взле­тевшая арка, первая часть симфонии. Музыка вытянута в ги­гантскую спираль героических, но страдных волевых усилий и требует напряженного внимания к себе, к своему интенсивней­шему росту. Четкость руководящих тем-идей и нервный трепет, присущий таланту композитора, помогают вовлечению слуша­телей в эту сложную ткань, но охват ее слухом дается нелегко, как это в свое время происходило с баховскими «движущимися скалами» музыки. Несомненно, впрочем и тут время возьмет свое, и массовое музыкальное сознание перестанет не доверять интонационным лабиринтам инструментальных произведений Шостаковича и извилинам его психики. Во всех прерывностях мировой эволюции музыкального искусства постоянно наличе­ствовал парадокс медленного приятия музыки композиторов, наиболее на свой лад дышавших атмосферой современности, словно бы действительность настроена в только ими подслу­шанных тональностях и строях.

Шостакович, как это особенно показывает Восьмая симфо­ния, решительно не в состоянии отражать нашу героически на­пряженную эпоху в монументах спокойного повествования: наэлектризованность, звуковые линии спиралей, накопления вих­рей — вот его композиторский язык. Но говорит-то он на нем о присущих всегда человеку тревогах и вопросах, страстях и утверждениях (например, о мужестве героических усилий в экспрессивнейшей поступи второй части симфонии) и, самое

 

[118]

главное, о тревогах и неизгладимых ощущениях людей нашего времени (безжалостный бег музыки третьей части сечет, словно дождь пулеметного огня), Шостакович упорно ищет отражения энергии нашей эпохи в образах библейских, дантовских и микеланджеловских, пламенем сердец высекаемых. В Восьмой симфонии особенно слышно, как старается он изгнать из своей музыки элементы гротеска, только нервической суеты и беготни, каких-то щипков и «дразнений» интонационной неурядицы и хлесткости. Даже некоторые его прежде излюбленные «вы­ходки» из словаря эстетских «кривых зеркал» преобразуются в новом серьезном повороте в образы трагически жуткие и в мужественное преодоление ужасов прошлого. Когда в музыке возникают страницы светлого спокойствия, в них слышится цен­ность жизни, завоеванная сердцем, постигшим необходимость и неизбежность роста через борьбу и страдания. Глубина идил­лических размышлений пятой части, на постоянстве простейшей интонации секунд вверх-вниз, волнует неизбывнее, чем сложней­шие напластования: это значит, что Шостакович, подобно ше­кспировскому Просперо в «Буре», обладает теперь такой полно­той вызывающих и укрощающих волнения музыки ресурсов, что может вызывать в самых, казалось бы хладнокровных со­звучиях дыхание жизненности. В поисках одухотворенной поли­фонии современности он освобождает слух от векового рабства предустановленных аккордов, как накатанные снежные глыбы окутывавших и тормозивших мелодическое становление сим­фонии, ибо жизнедеятельной оказалась та гармония, в которой продолжала бурлить неостывшая лава полифонии.

В развитии творчества Шостаковича это естественный ход его природы мышления, а не стилизация догматов классической поры полифонии: как обычно в каждом искусстве, тут происхо­дит вырубка просек в заросших лесах великих эпох человече­ского образного мышления и пробуждение «спящих там краса­виц». В современной советской музыке это возрождение полифо­нии, как содружества рельефно-чеканных идей, означает самостоятельное обращение к заветам европейской музыки эпох, прораставших из недр колоссальных народных движе­ний — вулканов искусства. У Шостаковича растущее мастерство и зрелость творчества всецело совпадает с его все более и более радующим познанием красоты и силы музыки в энергии сорев­нующихся ритмов и линий, отражающих драму гигантских уси­лий человечества на пути к осуществлению давней мечты об единении сил и способностей. В этом смысле Восьмая симфония вовсе и не могла и не должна была быть музыкой желанной победы, как достигнутого покоя, и ее великий смысл в микеланджеловском, всегда трепетном отражении постоянно питаю­щей и насыщающей искусство идеи: только дыша вулканиче­скими сдвигами своей современности, настоящий художник предчувствует и создает новый мир образов действительности.

Опубл.: Асафьев Б. О музыке ХХ века. Л.: Музыка, 1982. С. 115-118.


(0.3 печатных листов в этом тексте)
  • Размещено: 09.09.2016
  • Автор: Асафьев Б.
  • Ключевые слова: Шостакович, советский симфонизм, музыка Второй мировой войны
  • Размер: 10.93 Kb
  • постоянный адрес:
  • © Асафьев Б.
  • © Открытый текст (Нижегородское отделение Российского общества историков – архивистов)
    Копирование материала – только с разрешения редакции

Смотри также:
М. АРАНОВСКИЙ. Музыкальные «антиутопии» Шостаковича (начало)
М. АРАНОВСКИЙ. Музыкальные «антиутопии» Шостаковича (окончание)
Борис АСАФЬЕВ. Восьмая симфония Шостаковича
Мариэтта ШАГИНЯН Дмитрий Шостакович (1966, статья к 60-летнему юбилею композитора)
Дмитрий БРАГИНСКИЙ Спорт в жизни и творчестве Шостаковича
Л. ТРЕТЬЯКОВА Дмитрий Шостакович. 11 и 12 симфонии
Лилия ТРЕТЬЯКОВА. Дмитрий Шостакович (главы из книги)
И. Барсова. Между «социальным заказом» и «музыкой больших страстей». 1934-1937 годы в жизни Шостаковича
Кшиштоф МЕЙЕР. Шостакович. Жизнь. Творчество. Время (фрагменты из книги)
Марк АРНОВСКИЙ Инакомыслящий
Голос Шостаковича
А.С. БЕНДИЦКИЙ. О Пятой симфонии Д. Шостаковича
Марина САБИНИНА. Было ли два Шостаковича?
Марк АРНОВСКИЙ. Вызов времени и ответ художника

2004-2017 © Открытый текст, перепечатка материалов только с согласия редакции red@opentextnn.ru
Свидетельство о регистрации СМИ – Эл № 77-8581 от 04 февраля 2004 года (Министерство РФ по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций)
Rambler's Top100