history/familisarchives/tompson/\"
ОТКРЫТЫЙ ТЕКСТ Электронное периодическое издание ОТКРЫТЫЙ ТЕКСТ Электронное периодическое издание ОТКРЫТЫЙ ТЕКСТ Электронное периодическое издание Сайт "Открытый текст" создан при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям РФ
Обновление материалов сайта

17 января 2019 г. опубликованы материалы: девятый открытый "Показательный" урок для поисковиков-копателей, биографические справки о дореволюционных цензорах С.И. Плаксине, графе Л.К. Платере, А.П. Плетневе.


   Главная страница  /  Текст истории  /  Семейные архивы  /  Пол Томпсон "Голос прошлого"

 Пол Томпсон "Голос прошлого"
Размер шрифта: распечатать




Достижения устной истории (29.82 Kb)

 
[88]
  
Как оценить достижения устной истории? Перебрать имена корифеев из ее долгого прошлого: Геродот, Беда, Кларендон, Скотт, Мишле, Мэйхью?.. Или руководствоваться ее нынешними амбициями и разнообразием? Невозможно четко идентифицировать деятельность движения, собирающего вместе столько разных специалистов. Устно-исторический метод используется и многими учеными, особенно социологами и антропологами, не считающими себя специалистами по устной истории. Это относится и к журналистам. Тем не менее все они, возможно, пишут историю и уж, несомненно, помогают ее написанию. Что касается профессиональных историков, то они по разным причинам вряд ли назовут свою работу «устной историей». И будут правы, ведь предметом их исследований является конкретная научная проблема, а не методы ее решения; они, как правило, используют устные источники наряду с другими, а не по отдельности. Сам термин «устная история» только усиливает эту путаницу:
...он предусматривает ложную аналогию с уже выделившимися областями исторической науки — историей экономики, сельского хозяйства, медицины, права и т.д. Но устная история не может быть полноправным «разделом» в рамках исторической науки — это методика, которую можно использовать в любой ее отрасли. В самом термине заложен и даже предполагается элемент отпочкования, тогда как на самом деле каждому, кто хоть сколько-нибудь занимался полевыми устно-историческими исследованиями, очевидно, что поиски устных источников — это деятельность, указывающая на взаимосвязь всех областей исторической науки, а не на различия между ними[1].
 
[89]
 
Если потенциал устной истории будет реализован полностью, то результатом станет не конкретный список названий в одном из разделов научной библиографии, а коренное изменение способа написания и изучения истории, вопросов и суждений, а также самой структуры исторической науки. Далее мы ограничимся обсуждением лишь одного аспекта устной истории — воздействия новых устных источников на существующие области исторических исследований, и приводимые примеры намеренно отобраны только из современных трудов. Но и в этих рамках непросто сделать правильный, сбалансированный выбор между значительным числом коротких статей, особенно о промежуточных результатах незавершенных исследований, известных благодаря непосредственной публикации в журналах и библиографических сборниках «чистого» устно-исторического движения, и бесконечным множеством часто важных публикаций по социологии, антропологии, фольклору, современной истории, политике и биографических трудов, лежащих за его пределами. Полный поочередный обзор каждой области исторической науки оказался бы невероятно длинным, так что наше обсуждение будет носить только иллюстративный характер.
Начнем с истории экономики. Мало кто способен на такую же отвагу — во всех смыслах, — что проявили исследователи доколониальной Центральной Африки вроде Роберта Хармса, обшарившего притоки реки Конго на собственном каное и по крупицам собравшего картину возникновения производства, торговли и рынков в регионе почти исключительно на основе изучения деревенской и семейной устной традиции. Роль устных источников в экономической истории, как правило, была относительно скромной: использовались они, во-первых, для корректировки и дополнения известных источников, а во-вторых — при выявлении новых проблем для исследования. По некоторым направлениям экономической истории, таким, как государственная политика, внешняя торговля, банковское и страховое дело, существует изобилие документальных материалов, хотя они порой касаются довольно узкой проблематики. Но отдельные общие показатели исторической статистики, например об уровне реальной зарплаты, продолжительности рабочего дня и производительности труда, представляют собой компиляцию, основанную в весьма значительной мере либо на недостаточной документальной базе, либо на чисто гипотетических, несмотря на уверенный тон, с каким они обычно преподносятся, предположениях. Именно на их базе, в частности, ведется широкомасштабная полемика об уровне жизни в Британии индустриальной эпохи, но Элизабет Роберте на примере интервью, взятых в рабочих семьях из двух ланкаширских городков, продемонстрировала, сколько
 
[90]
 
факторов было неправильно истолковано или вообще осталось за рамками исчисления статистических показателей уровня жизни. Подобной же неадекватностью отличаются и источники, по которым изучается история многих крупных отраслей промышленности. Возьмем, к примеру, угольную отрасль: Кристофер Сторм-Кларк показал, что существующие архивные документы недостаточны ни по объему, ни по достоверности. До конца XIX в. угольная промышленность состояла в основном из маленьких, неглубоких и зачастую недолго эксплуатировавшихся местных шахт; однако сохранившиеся об этом материалы отличаются не только скудностью и фрагментарностью, но и содержат значительные искажения — они касаются прежде всего нетипичных крупных капиталоемких шахт и поселков при них. Закрытие шахт, а затем и уничтожение их архивов в ходе депрессии межвоенного периода, нежелание владельцев допустить к ним исследователей, а затем и аналогичные опасения со стороны Национального управления угольной промышленности не способствовали ни росту доступности этих источников, ни улучшению их информационного содержания. Поэтому в своих исследованиях Сторм-Кларк частично использовал интервью для сбора базовой информации о технологии и организации производства в той категории шахт, архивы которых не сохранились. Кроме того, интервью дают куда более полные данные о процессах вербовки рабочих на шахты и миграции в угледобывающие районы, чем архивы любых предприятий. Но особенно потрясает, пожалуй, значение интервью для прояснения и корректировки информации, содержащейся в статистических сводках о зарплате и рабочем дне в угольной промышленности. Интервью показывают, что для отдельного шахтера рабочий график оставался весьма гибким, а система сдельных платежей, распределяемых между бригадами шахтеров, была столь сложной и разнообразной, что сама концепция уровня зарплаты для периода до 1914 г. «практически лишена смысла»[2].
Подобные аргументы в пользу особой ценности устных источников по сравнению с документальными можно привести и в отношении других отраслей промышленности. Так, фундаментальный труд Аллана Невинса, своего рода «социально-отраслевая биография» Генри Форда, его компании и автомобильной промышленности, показывает, как устные источники позволяют гораздо ярче, чем документы, раскрыть методы работы великого новатора. Да и для нашей книги «Жизнь и рыболовство» — об отрасли с преобладанием маленьких фирм и сезонного труда — интервью оказались самым быстрым методом для построения общей картины экономической истории каждого поселка и каждого семейного предприятия, а также помогли выявить
 
[91]
 
ряд ошибок в обильном массиве государственных документов и статистики, где отразились местные амбиции, уклончивость или прожектерство при предоставлении информации для официальных цепей, но, что еще важнее, они дали нам важнейшую информацию о контрастах в предпринимательской культуре разных рыболовецких поселков и семейных предприятий, помогли объяснить, почему одни из них угасли, а другие продолжали развиваться. Действительно, даже в более общем плане нам важно понять не только историю выдающихся деловых успехов, но и историю мелких предприятий вроде деревенской литейной мастерской, не превратившейся в крупную компанию, или, если отступить еще на шаг в прошлое, сельских ремесленников — колесников, кузнецов, кровельщиков и т.д., о которых еще реже упоминается в письменных документах, но существует обширная современная литература, во многом основанная на устных источниках. Опять же зачастую лишь устные свидетельства позволяют адекватным образом изучать краткосрочные виды экономической деятельности, которые могут оказаться недостающим элементом более широкой картины. Так, практически отсутствуют письменные источники о бродячих торговцах — коробейниках, рыночных продавцах, торговцах мануфактурой в кредит и т.д., — и даже по такой высокоорганизованной отрасли, как пивоварение, существует лишь самый минимум документации о регулярной сезонной миграции сельских батраков из Восточной Англии в Бёртон-он-Трент[3].
Наиболее активная устно-историческая работа, имеющая ключевое значение для экономической истории, относится к сельскохозяйственной тематике. Здесь также счета, платежные ведомости и ежедневные записи можно, как правило, найти лишь в архивах крупных, технически наиболее передовых ферм. Уже само наличие таких архивов свидетельствует о необычайном уровне экономической эффективности. Но даже там, где архивы существуют, содержащаяся в них информация, например об уровне зарплаты или производственных технологиях, обычно недостаточна, а порой непонятна либо искажена. Чтобы получить сколько-нибудь надежное представление о характерных трудовых процессах или различиях в техническом уровне в Рамках конкретного региона, необходимы устные свидетельства. Сбор их наиболее систематически осуществлялся в Уэльсе и Шотландии, но как материал для социологических, антропологических и Фольклорных исследований, а не для изучения экономической истории. Инициатором устно-исторических полевых исследований для Изучения истории сельского хозяйства стал Джордж Юарт Эванс, автор трудов по истории сельского хозяйства Восточной Англии: «Конь
 
[92]
 
в борозде», «Ферма и деревня» и особенно «Где бородачи заправляют всем». Эванс раскрыл его методы, от крупной фермы с паровыми машинами до мелкого арендуемого надела, охарактеризовал земледельческое и зерновое хозяйство, рассказал о фермерах и батраках[4].
Некоторые из таких исследований дают представление еще об одной форме использования устных источников в экономической истории — для изучения предпринимательского сословия. Хотя существует множество автобиографических материалов об интеллигенции из высшего и среднего класса, подобного рода информация о предпринимательских и деловых кругах чрезвычайно скудна. Без нее нельзя ответить на вопросы о значении семейных фирм, социализации и позиции предпринимателей в период экономического упадка Британии. Но специалисты по экономической истории проявили удивительную медлительность в сборе, по примеру социологов, биографических рассказов промышленных менеджеров и мелких предпринимателей. Социологические же исследования привели к новым важным открытиям, например об отсутствии амбициозности у представителей английского малого бизнеса в отличие от менеджеров или о несомненно решающей экономической роли их жен. В результате совсем недавних устно-исторических исследований о промышленных менеджерах и финансистах из лондонского Сити выявилось важное значение «мужественности» в деловой культуре, ритуалов посвящения, личных связей и мальчишеских игр на работе, как и то, насколько все это продлевало атмосферу бессистемности и любительщины в высшем эшелоне британской индустрии. Парадоксально, но факт, что, пожалуй, самым информативным жизнеописанием бизнесмена, имеющимся в нашем распоряжении, по-прежнему остается история торговавшего краденым барыги-италоамериканца, записанная в рамках исследования о правонарушениях. Очевидно, в этой области можно сделать еще очень многое[5].
Существует также потенциальная связь между экономической историей и историей научно-технических открытий, хотя сегодняшние устно-исторические исследования в области истории науки касаются в основном ее социально престижных форм. Дэвид Эдж в своей книге «Преображенная астрономия: развитие радиоастрономии в Британии» дал глубокий анализ послевоенного развития самой эффектной, дорогостоящей и, возможно, имеющей наименьшее общественное значение отрасли «большой науки» — радиоастрономии. Отчасти благодаря собственному опыту работы в этой области он понял, что скудность оставленных учеными документов не случайна; они полагали, что их прежние искания и ошибки не имеют отношения к истории на-
 
[93]
 
уки которая, по их мнению, развивалась в виде рациональной цепочки открытий. С помощью интервью ему удалось показать, что резная картина выглядит совершенно по-иному: это история тупиков непонимания и случайных открытий в социальной среде, отменной жестким соперничеством, частично смягчаемым групповой специализацией, но порой ведущим к намеренному сокрытию информации. Таким образом, труд Эджа стал важным вкладом в историческое исследование научных методов; в нем сам ученый предстает не холодным, рациональным суперменом, а более человечным и «политическим» существом[6].
В изучении истории медицины немалую активность давно уже проявляют американцы, а в последнее время появилось и много британских проектов в этой области. Их тематика простирается от исследования научного прогресса и возникновения новых медицинских специальностей до роли женщин в медицине, жизнеописаний участковых врачей и историй конкретных учреждений, т.е. от интеллектуальной до социальной истории. Так, Диана Гиттинс в «Безумии на своем месте» рассматривает историю крупной лечебницы для душевнобольных прежде всего как жизнь некоего сообщества, где люди работают целыми семьями; но интересует ее также и борьба за обновление, особенно за разрушение стены между больными и внешним миром, и, что еще примечательнее, то, как некоторые из врачей лечебницы, сосредоточенные главным образом на научных исследованиях, годами готовы были незаконно проводить операции на пациентах[7].
Конечно, история науки — лишь одна из отраслей интеллектуальной истории. Другая же, особенно интересная, — это история религии, поскольку здесь устные источники можно использовать для выявления различий в мироощущении и духовной практике простых верующих и их лидеров. Можно также изучать народные поверья, суеверия и традиционные ритуалы при рождении, женитьбе и смерти у неверующих — понятно, что все это, как правило, остается вне поля зрения нынешних религиозных учреждений и не отражено в их документации. Исследовались, например, конфликты между радикальным «народным христианством» и традиционными элитарными ценностями в Ботсване; или то, каким образом разные поколения марокканской семьи истолковывают собственный опыт перемен с позиций ислама. А в Британии, поскольку там взаимосвязь между экономическим развитием и религиозным сознанием предпринимателей и их рабочих уже давно служит важнейшей темой исторических дискуссий, это является еще одним направлением, где устные источники могут существенно дополнить экономическую историю. Переосмысление аргументов Be-
 
[94]
 
бера, Галеви и Э. П. Томпсона по этому вопросу является главной темой книги Роберта Мура «Шахтеры, проповедники и политика», этом исследовании даремских горнорудных предприятий показан какую роль примитивный методизм с его упором на индивидуальное самосовершенствование, подкрепленный патернализмом местных шахтовладельцев, играл в сдерживании роста активного классового сознания горняков, пока его влияние вместе с патернализмом владельцев не рухнуло в ходе экономического кризиса отрасли в XX в. Освещение религиозной проблематики, в частности выявление местных верующих, не являющихся прихожанами церквей, во многом зависит от устных свидетельств, а сочетание тщательной реконструкции местных особенностей с общими теоретическими аргументами позволяет считать книгу Мура значительным, этапным трудом[8].(…).
 
[119]
 
Существуют две основные формы влияния устных свидетельств на изучение истории меньшинств. Прежде всего это исследование проблем иммиграции. Примером здесь могут служить полевые исследования социологов начиная с представителей Чикагской школы, чем первейшей их целью было изучение иммиграции как одного из проявлений социальной патологии. Позднее и социологи, и историки, пользующиеся устными источниками, достигли в своих исследованиях более сбалансированного подхода, изучая повседневный опыт иммиграции, процесс поиска работы, помощь родни и соседей, создание институтов землячеств национальных меньшинств, приверженность традиционным культурным обычаям и создание новых смешанных гибридных форм культуры и т.п., включая смешанные браки, а также проблемы расовой напряженности и дискриминации. Устные свидетельства особенно хороши при изучении образов другой страны, мнений и историй из уст местных жителей, а также традиции приема
 
[120]
 
новоприбывших в конце путешествия, что объясняет, почему люди приезжают не случайно, а следуют конкретным маршрутом миграции — и в результате становится, например, понятно, почему девять десятых владельцев индийских ресторанов в Британии — выходцы из одного города Силхет в дельте Ганга. Все это позволяет также понять — особенно при сравнении прямых свидетельств о личном опыте с обобщенным посылом «общественной» устной традиции, — насколько искаженными являются некоторые из общепринятых концепций, объясняющие характер социальной структуры иммиграции с точки зрения расового и культурного наследия, а не просто экономических или классовых факторов. Они показывают, насколько сильно различается опыт миграции у мужчин и женщин и насколько ключевое значение это может иметь при принятии решения возвратиться домой или остаться. Но больше всего они способствуют исследованию роли хитросплетения семейных связей в процессе миграции — передачи представлений о миграции из поколения в поколение («наша семья любит путешествовать»), того, как дедушки и бабушки заботятся о детях, оставленных дома, или страданий матери, склоняющей детей к отъезду, но каждый день оплакивающей свою потерю[9].
Другая форма связана с историей чернокожих: в Британии, возможно, она до сих пор остается ответвлением первой, но в Соединенных Штатах, несомненно, превратилась в самостоятельное направление. Здесь имеется ряд выдающихся работ, которыми мы и завершим аналитический обзор достижений устной истории. Пожалуй, теперь нам будет полезно сделать шаг назад и спросить: что в них особенного с точки зрения исторической науки? Чего в них удалось добиться с помощью устной истории и никак иначе? Ответ состоит из трех частей. Во-первых, они позволяют проникнуть в область, недоступную другим путем. Они дают нам возможность услышать голос гетто больших городов Америки. Так, «Уотте — последствия» Пола Баллока — это рассказ о массовой конфронтации в Лос-Анджелесе, а «Автобиография Малкольма Икс» Алекса Хейли практически не имеет себе равных в описании разнообразия и жестокости городской жизни, да и в качестве мощного изображения конкретного лидера. Такие книги переводят горечь отношений между черными и белыми в плоскость отдельных жизней: взять хотя бы «Жизнь черных, жизнь белых» Боба Блаунера, где речь идет о Северной Калифорнии, или «Расу» Стадса Тёркела, в основном построенную на чикагском материале, но выходящую за рамки отдельного города. Тёркел с особой силой воспроизводит презрение белых по отношению к черным: «Я ненавидел их»; «Когда черномазые начнут вламываться в дома по соседству, я буду
 
[121]
 
стрелять»; «Негры — да это просто животные». Некоторые из его черных информантов давали более образное описание предрассудков: «Быть черным в Америке — все равно что носить башмаки, которые жмут». Неграмотные черные, жившие в сельской местности, также не оставили после себя архивных документов для будущего историка. «Сага Ко Риджа» Уильяма Монтелла — главный пример серьезного, полностью документированного исследования истории сообщества в Америке, по своей сути во многом зависевшего от устных источников. Это рассказ о поселении черных, обосновавшихся на вершине уединенного холма после освобождения от рабства и поначалу добывавших средства к существованию за счет натурального хозяйства и заготовки леса, но затем деградировавших в бесконечных смертельных ссорах с белыми соседями из-за женщин и после истощения природных ресурсов вынужденных пробавляться контрабандой, так что в конце концов поселок был разгромлен наемниками во главе с окружным шерифом.
Во-вторых, даже там, где архивные материалы наличествуют, устные источники позволяют их существенно скорректировать. В особенности это относится к проблемам, связанным с прежними сельскими районами Юга, где история, как нигде в Америке, имеет огромное значение, поскольку используется для оправдания или опровержения тезиса о превосходстве белой расы. Так что отнюдь не случайно обширный материал, собранный в ходе интервью с бывшими плантационными рабами и их потомками в 1920-30-х гг., более тридцати лет историками не использовался. Теперь положение исправлено, и не только благодаря полной публикации рассказов рабов в восемнадцати томах под редакцией Джорджа Равика, представляющей собой наиболее важную коллективную автобиографию из когда-либо увидевших свет, но и благодаря замечательному аналитическому очерку «От заката до рассвета: формирование черного сообщества», составившему вводный том к этому изданию. То же самое мы обнаружим и обратившись к более узкой теме (к ней нам еще придется вернуться): только с помощью устных свидетельств Лоуренс Гудвин сумел раскрыть подлинную историю, намеренно замалчивавшуюся в газетах и документах того времени, о том, как белые представители высшего класса систематически применяли насилие для подавления Межрасового популистского движения в одном из округов Техаса в 1890-х гг[10].
Наконец, в-третьих, с помощью устных источников можно добиться и более значительного, фундаментального с точки зрения исторической науки результата. Пока ученые исследуют исторических персона-
 
[122]
 
жей на расстоянии, описания жизни, взглядов и действий последних всегда связаны с риском искажений, влиянием опыта и воображения самого историка, — как своего рода научная форма беллетристики. Устные свидетельства, превращая «объекты» исследования в «субъектов», позволяют создать не только более богатую, яркую и захватывающую, но и более достоверную историю. Потому-то и стоит завершить эту главу упоминанием о книге Теодора Розенгартена «Все страсти Господни» — автобиографии Нэйта Шоу, неграмотного издольщика из Алабамы, родившегося в 1880-х гг., — основанной на 120 часах записей бесед. Это одно из самых трогательных и, несомненно, наиболее полное жизнеописание «маленького человека», когда-либо созданное специалистами по устной истории. Если этот метод дает такие плоды, то можно с радостью сказать, что его существование оправданно[11].
 
 
 
 
размещено 9.08.2007

[1] George Ewart Evans, The Days That We Have Seen (London, 1975), 24.
[2] Robert Harms, River of Wealth", River of Sorrow: The Central Zaire Basin in the Era ofthe Slave and Ivory Trade, 1500-1891 (New Haven, 1981); Elizabeth Roberts, «Working-Class Standards of Living in Barrow and Lancaster, 1890-1914», Economic History Review, 30 (1977), 306-21; Christopher Storm-Clark, «The Miners, 1870-1970: A Test-Case for Oral History», Victorian Studies, 15/1 (1971), 49-74; Christopher Storm-Clark, «The Miners, the Relevance of Oral Evidence», Oral History, 1/4 (1973), 74. Среди других работ, где устные источники используются для исследования не охваченных документальными материалами доколониальных экономик, можно назвать: Roy Willis, A State in the Making (Bloomington, Ind., 1981); William Beinart, The Political Economy of Pondoland (Cambridge, 1982), ch. 5; Elias Mandala, Work and Control in a Peasant Economy (Madison, Wis., 1990).
[3] Allan Nevins, Ford (New York, 1954-62); George Ewart Evans, Where Beards Wag All (London, 1970) — о литейщиках, труде мигрантов в пивоваренной промышленности, ремесленниках; Trevor Lummis, Occupation and Society: The East Anglian Fishermen 1880-1914 (Cambridge, 1985); Paul Thompson with Tony Wailey and Trevor Lummis, Living the Fishing (London, 1983).
[4] George Ewart Evans, The Horse in the Furrow (London, 1960), The Farm and the Village (London, 1969); and Where Beards Wag All; David Jenkins, The Agricultural Community in South West Wales at the Turn ofthe 20th Century (Cardiff, 1971).
[5] Jan and Ray Pahl, Managers and their Wives (London, 1971); Carl B. Klockars, The Professional Fence (New York, 1975); Daniel Bertaux and Isabelle Bertaux-Wiame, «Artisan Bakery in France: How it Lives and Why it Survives», in F. Bechhofer and B. Elliott (eds.), The Petite Bourgeoisie (London, 1981), 155-81; Robert Scase and Robert Goffee, The Real World of the Small Business Owner (London, 1980); Michael Roper, Masculinity and the British Organization Man (Oxford, 1994); Cathy Courtney and Paul Thompson, City Lives: The Changing Voices of British Finance (London, 1997); Paul Thompson, «The Pyrrhic Victory of Gentlemanly Capitalism: The Financial Elite of the City of London, 1945-90», Journal of Contemporary History, 32 (1997), 283-304, 427-40.
[6] David Edge, Astronomy Transformed: The Emergence of Radio Astronomy in Britain (London, 1977).
[7] Saul Benison, Tom Rivers: Reflections on a Life in Medicine and Science (Cambridge, Mass., 1967); Joanna Bornat, Robert Perks, Paul Thompson, and Jan Walmsley (eds.), Oral History, Health and Welfare (London, 1999); Diana Gittins, Madness in its Place: Narratives ofSeveralls Hospital, 1913-1997(London, 1997).
[8] Hugh McLeod, «Religion: The Oral Evidence», Oral History, 14/1 (1985), 31- 49; Robert Tower and Audrew Chamberlain, «Common Religion», Sociological Year Book of Religion in Britain, 6 (1973), 1-28; Paul Landau, The Realm of the Word: Language, Gender and Christianity in a Southern African Kingdom (London, 1995); Henry Munson, The House of Si Abd Allah (New Haven, 1984); Robert Moore, Pitmen, Preachers and Politics (London, 1974).
[9] William I. Thomas and Florian Znaniecki, The Polish Peasant in Europe and America (Boston, 1918-20); Wendy Lowenstein, The Immigrants (Melbourne, 1978); Joan Morrison and Charlotte Zabusky, American Mosaic (New York, 1980); George R. Mormino and George E. Pozzetta, The Immigrant World of Ybor City: Italians and their Latin Neighbours in Tampa, 1885-1985 (Urbana, 111., 1987); Amrit Wilson, Finding a Voice: Asian Women in Britain (London, 1978); Isabelle Bertaux-Wiame, «The Life History Approach to. the Study of Internal Migration», in Paul Thompson (ed.), Our Common History (London, 1982), 186-200; or Oral History, 7/1 (1979), 26-32; Gina Harkell, «The Migration of Mining Families to the Kent Coalfield between the Wars», Oral History, 6/1 (1978), 98-113; Bill Williams, «The Jewish Immigrant in Manchester», Oral History, 7/1 (1979), 43-53; Carolyn Adams, «Across Seven Seas and Thirteen Rivers», Oral History, 19/1 (1991), 29-35 (Sylhet); Rina Benmayor and Andor Skotnes (eds.), Migration and Identity (Oxford, 1994: International Yearbook of Oral History and Life Stories, 3); Mary Chamberlain, Narratives of Exile and Return (London, 1997), 53.
[10] Paul Bullock, Watts, the Aftermath (New York, 1969); Alex Haley, Autobiography of Malcolm X (New York, 1965); Bob Blauner, Black Lives, White Lives: Three Decades of Race Relations in America (Berkeley, Calif., 1989); Studs Terkel, Race: How Blacks and Whites Think and Feel about The American Obsession (New York, 1992); William Montell, The Saga of Сое Ridge (Knoxville, Tenn., 1970); George Rawick, From Sundown to Sunup, The Making of the Black Community and The American Slave — A Composite Biography (Westport, Conn., 1972); Eugene Genovese, Roll, Jordan Roll: The World the Slaves Made (London, 1974); Lawrence Goodwin, «Populist Dreams and Negro Rights: East Texas as a Case Study», American Historical Review, 76/5 (1971), 1435-56.
[11] Theodore Rosengarten, All God"s Dangers: The Life of Nate Shaw (New York, 1974).

(0.8 печатных листов в этом тексте)
  • Размещено: 01.01.2000
  • Автор: Томпсон П.
  • Размер: 29.82 Kb
  • постоянный адрес:
  • © Томпсон П.
  • © Открытый текст (Нижегородское отделение Российского общества историков – архивистов)
    Копирование материала – только с разрешения редакции


2004-2019 © Открытый текст, перепечатка материалов только с согласия редакции [email protected]
Свидетельство о регистрации СМИ – Эл № 77-8581 от 04 февраля 2004 года (Министерство РФ по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций)
Rambler's Top100