Роберт Грин. Мастер игры

5 сентября, 2023

Посвящается Анне

Введение

Высшая власть

Высокий уровень интеллекта — Определение мастерства — Три стадии мастер­ства — Интуитивный ум — Связь с реальностью — Скрытая сила внутри нас

Можно считать такое отношение признаком независи­мости, только на самом-то деле оно проистекает от на­шей неуверенности. Мы чувствуем что, проходя учение у мастеров и подчиняясь их авторитету, мы каким-то об­разом принижаем собственные способности. Да что там, мы уверены, что критиковать мастеров или учителей и пререкаться с ними — признак большого ума, а быть смиренным и послушным учеником означает расписать­ся в своей слабости. Важно понять: на первых порах, в начале пути вас должно волновать только одно — как можно эффективнее обучаться и приобретать профес­сиональные навыки. Для этого на этапе ученичества вам и необходимы наставники с неоспоримым для вас авто­ритетом — те, кого вы готовы будете слушаться. При­знание этого факта вас никак не характеризует, а свиде­тельствует лишь о временной слабости, преодолеть ко­торую и поможет наставник.

Речь пойдет об особой форме человеческих возможно­стей, являющей собой высшую точку развития силы и разума. Она — источник величайших достижений и от­крытий в человеческой истории. Такому невозможно научиться в наших школах, это явление не поддается на­учному анализу, однако почти каждому из нас, в той или иной степени, доводилось испытывать это состоя­ние, так что все мы имеем о нем представление, хотя бы обрывочное, из собственного опыта. Нередко это со­стояние наступает в периоды некоего напряжения — когда нам необходимо успеть что-то сделать в срок, решить сложную проблему, преодолеть какой-то кри­зис. Иногда оно может возникнуть в результате не­устанной работы над чем-то. Как бы то ни было, в по­добных обстоятельствах мы ощущаем прилив энергии и непривычную собранность. Все мысли полностью фо­кусируются на решении поставленной задачи. Столь интенсивная концентрация порождает фейерверк все­возможных идей — они приходят к нам во сне, берутся неизвестно откуда, будто наше подсознание их выпле­скивает. В такие моменты окружающие, кажется, подпа­дают под наше влияние. Возможно, мы становимся вни­мательнее к ним, а может, они замечают в нас некую особую силу, вызывающую уважение. Мы можем почти всю жизнь пассивно плыть по течению, вяло комменти­руя происходящее вокруг, но в такие периоды возника­ет чувство, что мы способны сами влиять на события, определяя их ход.

Счастье каждого у него в руках, как у художника — сырой материал, из которого он лепит образ. Но и это искусство подчинено общим законам; от рождения людям дана лишь одарен­ность, искусство же требует, чтобы ему учились и усердно упражнялись в нем.

Иоганн Вольфганг Гёте

Попытаемся описать эту силу следующим образом: большую часть времени мы проводим в мире потаенных грез, желаний или рутинных представлений. Но в пери­оды исключительного творческого подъема возникает настоятельная потребность добиться результата — и это дает свой эффект. Мы за уши вытаскиваем себя за преде­лы укромного мирка привычных мыслей и бросаемся на­встречу миру, окружающим, действительности. Вместо того чтобы порхать с места на место, ни на чем не сосре­доточиваясь, наш разум концентрируется и проникает в самую суть реальности. В такие минуты кажется, что в ум наш — развернутый вовне — хлынул яркий свет из окружающего мира, внезапно высвечивая новые детали и свежие мысли, и это вдохновляет нас, мы испытываем прилив творческих сил.

Но вот сдана работа, разрешен кризис, и постепенно слабеет восхитительное чувство могущества и созида­тельной силы. Мы возвращаемся в состояние рассла­бленности, ощущение власти уходит. Вот бы научиться каким-то образом создавать или продлевать его… но те­перь оно кажется недостижимым и таинственным.

Проблема состоит в том, что описанная форма могуще­ства и разума либо игнорируется как предмет исследова­ния, либо бывает окружена множеством мифов и лож­ных толкований, что лишь придает ей загадочности. Мы воображаем, будто творческие силы и гениальность воз­никают ниоткуда, что это лишь результат врожденных способностей, а может, хорошего настроения или удач­ного расположения звезд. Крайне полезно было бы раз­веять этот мистический флер — дать этому явлению чет­кое определение, изучить его происхождение, понять, что к нему ведет, и разобраться, как все-таки можно соз­давать и продлевать это состояние.

Давайте назовем его, это состояние, мастерством: когда кажется, что нам более чем когда-либо подвластны Вселенная, окружающие, да и мы сами.

Мы испытываем та­кое состояние лишь изредка, зато для других — великих мастеров своего дела — подобное состояние становится образом жизни, способом восприятия мира. (Великими мастерами можно назвать Леонардо да Винчи, Наполео­на Бонапарта, Чарлза Дарвина, Томаса Эдисона, Марту Грэхем и многих-многих других.) А в основе этой вла­сти лежит некий несложный процесс , ведущий к мастер­ству, — и он доступен каждому из нас.

Этот процесс можно проиллюстрировать следующим образом: скажем, мы взялись учиться игре на пианино или поступили на новую работу, где нам предстоит осво­ить определенные навыки. Поначалу мы далеки от цели. Первичные наши представления об игре на фортепиано или о той или иной профессии нередко предвзяты, осно­ваны на предубеждениях и вызывают испуг. При подхо­де к инструменту клавиатура может показаться страшно­ватой — мы не понимаем, как увязаны между собой эти клавиши, струны, педали и прочие элементы и какое от­ношение все это имеет к музыке. На новой работе мы пребываем в неведении о взаимоотношениях между людьми, о характере начальника, правилах и порядках, необходимых именно здесь для достижения успеха. Мы сбиты с толку, смущены — в обоих случаях нам недоста­ет конкретного знания. При этом мы даже испытываем воодушевление, предвкушая, что сможем всему научить­ся, но очень скоро осознаем, какой тяжелый труд пред­стоит. Тут-то и подстерегает нас серьезная опасность — одолевают нетерпение, растерянность и страх, хочется махнуть рукой и все бросить. Мы перестаем наблюдать и учиться. Процесс приостанавливается.

Но если нам все же удается совладать со своими эмо­циями и терпеливо, шаг за шагом, двигаться вперед, на­чинает происходить что-то удивительное.

Мы продол­жаем наблюдать и следовать примеру других людей, и постепенно приходит понимание; мы постигаем зако­номерности, видим, как это работает. Продолжая прак­тиковаться, мы достигаем беглости, овладеваем основа­ми знаний, позволяющими двигаться дальше, к новым и еще более вдохновляющим рубежам. Теперь мы замеча­ем взаимосвязи, которые прежде оставались для нас не­видимыми. Мало-помалу мы обретаем веру в себя, в то, что решение задачи нам по плечу, что терпение и на­стойчивость помогают исправлять недостатки.

Со временем мы переходим на следующую ступень, из учеников превращаемся в специалистов. У нас появля­ются собственные идеи, мы испытываем их на практике и получаем весьма ценные отклики. Мы находим все бо­лее творческие пути применения своих неуклонно ра­стущих знаний. Теперь нам мало просто учиться чему- то у других, мы вырабатываем собственный стиль, несу­щий отпечаток нашей личности.

Бегут годы, и, если мы настойчиво продолжаем двигать­ся в том же направлении, происходит следующий ска­чок — к мастерству.  Клавиатура больше не кажется чем- то чуждым и внешним.

Мы сроднились с ней настолько, что она стала частью нашей нервной системы, продол­жением пальцев. На этой стадии карьеры мы интуитив­но чувствуем, каков психологический климат в коллек­тиве, в каком состоянии наш бизнес.

В различных ситуациях это помогает нам глубже понимать людей и предвосхищать их реакции. Мы способны оперативно принимать весьма смелые и творческие решения. У нас нет недостатка в идеях. Мы так хорошо овладели закона­ми и правилами, что получили право нарушать или из­менять их.

В процессе, ведущем к этой высшей форме власти, мож­но выделить три основных этапа или уровня:

первый —ученичество ;

второй — творческая активность ;

третий —мастерство.

На первом этапе мы, по сути, находимся вне будущего поля деятельности и по мере сил осваиваем основные правила и элементы. Нам открывается лишь часть общей картины, и потому силы наши ограничены.

На втором этапе, благодаря постоянным упражнениям и погружению в данную тематику, мы начинаем постигать алгоритмы, принципы действия и связи, таким образом подходя к более глубокому осмыслению предмета. Это означает появление новых возможностей — умения экс­периментировать и творчески играть с базовыми эле­ментами.

К третьему этапу уровень знаний, опыта и концентра­ции на предмете вырастает настолько, что мы получаем наконец возможность видеть с полной ясностью всю картину в целом. Мы обретаем доступ к средоточию жизни — к человеческой натуре и природным явлениям. Вот почему произведения истинных мастеров трогают нас до глубины души — таким художникам удается схва­тить самую суть реальности. Благодаря этому выдаю­щийся ученый открывает новый закон физики, а изобре­татель или предприниматель находит свежее решение, никому прежде не приходившее в голову.

Можно назвать подобную силу интуицией, но что такое интуиция, как не внезапное мощное постижение реаль­ности, для которого не нужны ни слова, ни формулы. Слова и формулы могут появиться позднее, но именно интуитивное прозрение, эта мгновенная вспышка, при­ближает человека к действительности, словно высветив внезапно в его мыслях некую частицу истины, до того скрытую от него и всех остальных.

Животные обладают способностью к обучению, но в большой степени полагаются на инстинкты, помогаю­щие им ориентироваться и выживать в сложной обста­новке. Благодаря инстинкту они действуют быстро и безотказно. Человек, напротив, разбирается в ситуации, опираясь на мышление и разум. Однако это механизм более медленный, а промедление подчас может стоить успеха. Нередко наши вязкие потаенные раздумья отго­раживают нас от мира, вместо того чтобы помогать в нем действовать.

Интуиция на высшем уровне мастерства — это сочетание инстинкта и разума, сознательного и бессознательного, человеческого и животного начал. Она позволяет мгновенно и мощно «подключаться» к окружающему миру, чувствовать или понимать механизмы происходящего.

В детстве все мы в той или иной мере наделены интуи­цией и непредвзятостью, но со временем вся та ин­формация, которой набивают нам голову, попросту заглушает ее. Мастера способны вернуть это состоя­ние, недаром их творения поражают детской непосред­ственностью, свидетельствуя о прорыве в область бессо­знательного, но на неизмеримо более высоком уровне. Силы интуиции включаются в мозгу любого человека, когда ему удается добраться до этого уровня, — вот именно это мы и переживаем время от времени, напря­гая все силы для решения сложной задачи.

На самом деле в нашей жизни часто вспыхивают искры этой силы — например, когда мы ясно видим послед­ствия какой-то ситуации или когда вдруг, откуда ни возьмись, в голову приходит превосходное решение проблемы. Но такие мгновения мимолетны, и у нас не хватает опыта для того, чтобы заставить их повторяться чаще. А вот при достижении уровня мастера  интуиция становится подвластной нам силой, плодом неустанной работы. И поскольку творчество и способность видеть новые аспекты реальности востребованы миром, интуи­ция приносит нам еще и громадную практическую пользу.

Взглянем на мастерство еще с одной стороны: на протя­жении истории люди постоянно чувствовали себя за­ложниками ограниченности сознания, неспособности проникнуть в суть вещей и воздействовать на окружаю­щий мир. Многие, в надежде обрести ощущение силы, занимались поисками способов расширения сознания, скажем, с помощью магических ритуалов, транса, закли­наний или наркотиков. Подчас люди тратили жизнь на занятия алхимией и на поиски философского камня — субстанции, превращающей любое вещество в золото.

Это стремление к волшебным средствам сохранилось в нас и по сей день — мы ищем простые формулы успеха и пытаемся расшифровать древние тайны в надежде, что это поможет привлечь к себе нужную энергию. Такие за­нятия способны принести некоторую практическую пользу — например, если в занятиях магией делать упор на глубокую концентрацию. Но по большому счету уси­лия эти бесплодны, так как направлены на поиски несу­ществующего — на поиски способа без особых усилий достичь настоящей власти, на поиски быстрого и легко­го пути к ней, этакого мысленного Эльдорадо.

Тратя жизнь на бесконечные фантазии, все эти люди — а их немало! — упускают из виду одну реально суще­ствующую силу, доступную, собственно говоря, каждо­му из нас. Причем от волшебства и упрощенных формул успеха силу, о которой идет речь, отличает то, что мы можем видеть ее проявления, — это великие открытия и изобретения, грандиозные постройки и волнующие про­изведения искусства, это технологический прогресс, плодами которого мы все пользуемся, и другие достиже­ния подлинных мастеров. Эта сила наделяет тех, кто об­ладает ею, плотной связью с реальностью и способно­стью так изменять мир, что колдуны и мистики прошло­го о подобном могли бы только мечтать.

На протяжении столетий человечество воздвигло вокруг мастерства высокую стену. Его называли проявлением гениальности и твердили, что для простых смертных оно недостижимо. Его рассматривали как удел избранных, как врожденный дар или как результат расположения звезд. В результате мастерство стало выглядеть таким же недоступным, как и магия. Но стена эта воображаемая! Истинный же секрет заключается в следующем: наш мозг — это продукт шести миллионов лет развития, и в процессе эволюции он стал таким, что все мы имеем воз­можность достичь мастерства — высшей силы, таящейся в каждом из нас!

Эволюция мастерства

Наши примитивные предки — Эволюция человеческого разума — Умение абстра­гироваться и сосредотачиваться — Социальный разум древних предков челове­ка — Зеркальные нейроны — Мысленное проникновение — Власть над време­нем — Эволюция человеческого мозга — Связь с древними корнями

Сейчас в это трудно поверить, но наши древние предки, бродившие по травянистым равнинам Восточной Афри­ки около шести миллионов лет назад, были существами удивительно слабыми и уязвимыми. Их рост не превы­шал полутора метров. Они ходили прямо и могли бегать на двух ногах, но бегали не в пример медленнее, чем их четвероногие преследователи — хищники. Они были худосочными, а рукам недоставало силы, чтобы защи­тить себя. Для обороны у них не было ни клыков, ни когтей, ни яда. Собирая фрукты, орехи, насекомых или падаль, они поневоле выбирались на открытые места, где становились легкой добычей для леопардов и гиен. Не­защищенным и немногочисленным, им грозила реальная опасность вымирания.

Тем не менее за несколько миллионов лет (с точки зре­ния эволюции это относительно короткий промежуток времени) наши непрезентабельные и несильные предки превратились в самых могучих хищников на планете. Как могло осуществиться это фантастическое превраще­ние? Кто-то предполагает, что причина в том, что они поднялись на ноги, освободив руки, получили возмож­ность делать орудия и крепко удерживать их благодаря противопоставленному большому пальцу. Но это чисто физическое объяснение бьет мимо цели. Причина наше­го владычества, нашей власти не в руках, а в мозге, в том, что разум мы сделали самым мощным орудием из всех известных в природе — с ним не идут в сравнение ника­кие когти. В основе этого ментального преобразования лежат две простые биологические особенности — визу­альная и социальная, — которые первые люди преврати­ли в преимущество.

На протяжении трех миллионов лет мы были охотниками- собирате­лями, и именно благодаря эволю­ционному прессу такого образа жизни в конце концов развился наш мозг, такой гибкий и творче­ский. Сегодня мы твердо стоим на ногах с мозгом охотников- собирателей в голове.

Ричард Лики

Наши древние предки вели свой род от приматов, мно­гие поколения которых миллионами лет населяли кроны деревьев и за это время в процессе эволюции стали об­ладателями великолепно развитого зрения. В самом деле, чтобы быстро и эффективно перемещаться в таких усло­виях, необходимы чрезвычайно сложный зрительный анализатор и тонкая мышечная координация — и они у наших предков появились. Постепенно в ходе эволюции глаза заняли на лице фронтальное положение и теперь стали смотреть вперед, обеспечивая бинокулярное, сте­реоскопическое зрение. Такое положение глаз предо­ставляет мозгу высокоточный трехмерный обзор со все­ми деталями, хотя поле зрения при этом несколько суже­но. Подобным зрительным восприятием — в противопо­ложность тем, у кого глаза по бокам головы, — обладают, как правило, хищники, например кошки или совы: зре­ние позволяет им определять расстояние до добычи и наносить удар точно по цели. Древесным приматам объ­емное зрение служило для другой цели — чтобы не про­махнуться, перепрыгивая с ветки на ветку, и разыскивать пищу — фрукты, ягоды и насекомых; вдобавок эволюция наделила их еще и совершенным цветным зрением.

Спустившись с деревьев и перебравшись на открытые травянистые равнины, наши предки освоили прямохож­дение. Со своим превосходным зрением они могли да­леко видеть перед собой (жирафы и слоны, конечно, выше ростом, но глаза у них расположены с боков голо­вы, так что зрение у них панорамное). Хищников можно было заметить еще на горизонте и различить их пере­движения даже в сумерках. Таким образом, за несколько выигранных секунд или минут наши предки успевали укрыться в убежище. В то же время, фокусируя зрение на предметах, расположенных в непосредственной бли­зости, они видели во всех подробностях следы и иные приметы проходивших хищников, цвет плодов (спелых или незрелых), форму камня, который удобно было взять в руку и, возможно, использовать как орудие.

Вверху, на деревьях, зрительная система затачивалась под скорость — для того чтобы увидеть и мгновенно отреа­гировать. Но на открытых равнинах все было иначе. Без­опасность и поиски корма зависели от умения наблю­дать, медленно и терпеливо разглядывать окрестности, от способности замечать детали и понимать их значение. Жизнь наших предков напрямую зависела от их внима­тельности. Чем дольше и усерднее они всматривались, тем четче различали и опасность, и выгодные обстоя­тельства. Просто окинув взором горизонт, можно уви­деть намного больше, но мозг в этом случае был бы пе­реполнен избытком информации — слишком много де­талей при таком остром зрении. Человеческое зрение настроено не на общий обзор, как, скажем, у коровы, а на глубокую фокусировку.

Животные — вечные пленники настоящего. Они спо­собны извлекать уроки из событий недавнего прошлого, но моментально отвлекаются, переключаясь на то, что сейчас у них перед глазами. Медленно, за невообразимо длинный отрезок времени, наши предки преодолели эту слабость. Достаточно долго задерживая внимание на одном предмете и не позволяя себе отвлечься — даже на несколько секунд! — они могли на время абстрагиро­ваться от окружающего мира. Это позволяло отмечать закономерности, делать обобщения и просчитывать свои действия. Такая отстраненность, некоторая ментальная дистанция, давала возможность думать и рассуждать, пусть в минимальной степени.

Развив способность абстрагироваться и мыслить, древ­нейшие люди получили преимущество в борьбе за выжи­вание, это помогало им эффективно избегать хищников и добывать пищу.

Они достигли качественно иного уровня, некоей реальности, недоступной другим живот­ным. На той стадии развития мышление стало серьезным переломом в ходе эволюции, так как привело к появле­нию сознательной психической деятельности.

Второе биологическое преимущество не так бросается в глаза, но не менее внушительно по своим последствиям. Все приматы — исключительно социальные существа, но в глубокой древности, выйдя на открытые пространства, наши предки оказались чрезвычайно уязвимыми, поэто­му сплоченная группа была для них особенно важна. Со­обща было легче заметить опасность и найти пищу. В це­лом социальные взаимосвязи ранних человекообразных были куда сложнее, чем у прочих приматов. За сотни ты­сяч лет социальные навыки продолжали развиваться и усложняться, позволяя нашим предкам взаимодейство­вать на высоком уровне. Нам представляется, что, с уче­том природной среды, особую важность для социальных навыков имели углубленное внимание и собранность. В тесно связанной группе неверно истолкованный знак мог оказаться весьма и весьма опасен.

Благодаря развитию этих двух особенностей — зрения и социальной структуры первобытных племен — наши примитивные предки еще два или три миллиона лет на­зад сумели разработать сложную систему охоты. Посте­пенно они становились все более изобретательными, оттачивая и усложняя мастерство, доводя его до уровня искусства. Став сезонными охотниками, они распро­странились по всей Евразии, приспосабливаясь без осо­бого труда к самым разным климатическим условиям. В процессе эволюции их мозг быстро увеличивался и около двухсот тысяч лет назад почти сравнялся по раз­меру с мозгом современного человека.

В 1990-е годы группа итальянских нейробиологов обна­ружила нечто, проливающее свет на то, почему наши ис­копаемые предки так преуспели в занятии охотой, и, от­части, на природу мастерства, которого достигают наши современники. Изучая мозг обезьян, ученые отметили активность в некоторых двигательных нейронах не толь­ко в моменты, когда выполняется какое-то конкретное действие (например, обезьяна хватает банан или тянет рычаг, чтобы получить арахис). Такую же активность нервные клетки демонстрировали, когда обезьяны просто наблюдали, как подобные действия выполняют их сосед­ки. Эти клетки получили название «зеркальные нейроны». Их активность означала, что приматы испытывают схо­жие ощущения, когда делают что-то сами и когда наблю­дают за чужими действиями. Следовательно, они могут ставить себя на место другого и воспринимать его движе­ния так, как если бы сами их производили. Это объясняет способность многих приматов к подражанию и доказан­ный факт, что шимпанзе умеют предвосхищать замыслы и действия своих соперников. Возможно, такие нервные клетки развились именно благодаря тому, что у большин­ства приматов имеется сложная социальная структура.

Недавние опыты подтвердили наличие подобных нейро­нов и у человека, причем у нас они устроены намного сложнее. Обезьяна, видя действие, может воспринимать его с точки зрения наблюдаемого и представлять его на­мерения, но мы, оказывается, способны пойти дальше.

Не видя никаких действий со стороны окружа­ющих, мы (хотя чужая душа — потемки!) умеем мысленно ставить себя на их место, проникать в их мысли и представ­лять, о чем они, возможно, думают.

Появление зеркальных нейронов позволило нашим предкам научиться понимать желания и намерения друг друга по тончайшим знакам, благодаря чему стали совер­шенствоваться навыки общения. Эти нервные клетки оказались принципиально важны и при изготовлении орудий — древний примат мог изготовить удачное ору­дие, следуя примеру своего соседа. Но важнее всего, ка­жется, было то, что нейроны дали возможность мыслен­но проникать  в суть вещей, окружавших приматов. Года­ми наблюдая за животными, они умели отождествить себя с ними, «думать», как они, прогнозировать их пове­дение. Это позволяло преследовать и убивать добычу более эффективно.

Мысленное проникновение  было применимо и к неживой природе. Изготавливая каменные орудия, искусные мастера ощущали свое единство с изделием. Кусок камня, из которого они высекали инструмент, становился как бы продолжением их руки. Они чувствовали его так, словно это была их собственная плоть, и это давало огромную власть над орудием и в момент изготовления и позже, когда инструмент применялся по назначению.

Достичь подобной мысленной мощи удавалось не сразу, она приходила с опытом, спустя годы упорного труда. Навыки — будь то выслеживание зверя или изготовле­ние копья — становились привычными.

Достигая авто­матизма, мастер уже не задумывался, что и как он делает, а значит, мог сосредоточиться на более высоких матери­ях: предугадать поведение возможной добычи, предста­вить, как будет действовать рука с продолжением в виде орудия.

Такое мысленное проникновение  было древней, еще до появления речи, версией интеллекта третьего уровня — примитивным эквивалентом интуитивно без­ошибочного знания анатомии и перспективы, которым владел Леонардо да Винчи, или удивительных прозре­ний Майкла Фарадея, касавшихся природы электромаг­нитных явлений. Мастерство для наших древних предков означало умение быстро принимать действенные реше­ния и целостное восприятие среды, и в частности добы­чи. Не сформируйся у них такая способность, разуму древних приматов грозила бы перегрузка от массы ин­формации, необходимой для успешной охоты. Мощная интуиция развилась у них за сотни тысяч лет до появле­ния членораздельной речи, вот почему мы воспринима­ем это состояние как некую могучую силу, превосходя­щую нашу способность описать ее словами.

Важно понимать: этот длительный период времени сы­грал важную, основополагающую роль в становлении нашего интеллекта. Он коренным образом изменил наше отношение к времени. Для животных время — величай­ший враг. Если они выступают в роли потенциальной добычи, промедление может стоить жизни. Для хищни­ков, напротив, слишком долгое ожидание дает шанс жертве, позволяя ей скрыться. Время, кроме того, олице­творяет для них физический распад. Наши древние пред­ки в каком-то смысле повернули этот процесс вспять. Чем дольше они наблюдали какое-то явление, тем глуб­же его понимали, тем крепче оказывалась их связь с ре­альностью. Набираясь опыта, они охотились все более искусно, постоянно практикуясь в изготовлении ору­дий, достигали все лучших результатов, тело могло ста­риться и разрушаться, зато разум по-прежнему продол­жал учиться и адаптироваться. В такой ситуации время работает на человека, и это — необходимая составля­ющая мастерства.

Можно сказать, что революционная перемена в отноше­нии к времени коренным образом изменила сам челове­ческий разум и придала ему некое новое качество, некое своеобразие. Если мы не жалеем времени и внимания, постигаем предмет во всех деталях и верим, что спустя месяцы и годы труда достигнем мастерства, значит, мы используем именно это уникальное качество разума, этот изумительный инструмент, развивавшийся на про­тяжении миллионов лет. Мы неуклонно продвигаемся к все более и более высоким уровням интеллекта. Наше восприятие мира становится все более глубоким, осмыс­ленным и реалистичным. Мы достигаем совершенства в своем предмете. Мы учимся мыслить самостоятельно. Сложные и запутанные проблемы мы разрешаем спокой­но, не впадая в панику. Следуя этим путем, мы стано­вимся Homo   Magister ,  человеком-мастером.

До тех пор пока мы надеемся, что можно чего-то добиться, минуя предварительные этапы, пока ищем хитроумное волшебное или политическое средство, простую формулу успеха, пока считаем, что можно получить все и сразу, выез­жая на врожденных задатках, мы противостоим своему естеству, сопротивляемся природным силам.

При этом мы движемся вспять, становясь рабами времени — оно бежит, а мы теряем силы, наши способности слабеют, а жизненные перспективы пре­вращаются в тупик. Мы начинаем зависеть от мнений окружающих, подвержены их страхам. Мы не ощущаем тесной связи с реальностью — напротив, пребываем в отрыве от нее, запертые в тесной каморке собственных мыслей и представлений. Иными словами, человек, жизнь которого зависела от умения внимательно изу­чать среду, превращается в существо, неспособное со­средоточиться, тщательно обдумывать и анализировать, но при этом и разучившееся руководствоваться живот­ными инстинктами.

Было бы верхом легкомыслия, если не сказать глупости, считать, что на протяжении короткой нашей жизни, каких-то жалких нескольких десятилетий, с помощью технологий и беспочвенных мечтаний можно настолько успешно перестроить конфигурацию своего мозга, что­бы превзойти результат шести миллионов лет развития. Идя против своей природы, человек может добиться кратковременной вспышки, но время безжалостно обна­жает наши слабости и нетерпеливость.

Спасение от подобного исхода заключается в том, что дарованный нам природой инструмент чрезвычайно ги­бок и пластичен.

Нашим предкам, древним охотникам-собирателям, за долгое время удалось усовершенствовать мозг до его ны­нешнего состояния, научившись учиться, меняться и адаптироваться к условиям среды. Теперь они уже не были заложниками немыслимо медленного хода есте­ственной эволюции. У нас, современных людей, мозг так же силен и пластичен. Мы вольны изменить отношение к времени и обратиться к своему особому качеству, о су­ществовании и силе которого теперь знаем. Когда время работает на нас, нам под силу справиться с любыми вред­ными привычками, одолеть пассивность и двигаться вверх, развивая свой интеллект.

Подумайте об этом изменении пути как о возвращении к глубинным корням человечества, о возможности вос­соединения великой преемственности, связывающей нас, современных людей, с древними предками, охотниками- собирателями. Пусть мы живем в совершенно иных условиях, наш мозг остался тем же, а его способность учиться, адаптироваться и подчинять себе время универ­сальна.

Ключи к мастерству

Чарлз Дарвин в поисках призвания — Черты всех великих мастеров — Наша непо­вторимость И ВРОЖДЕННЫЕ СКЛОННОСТИ — ПОЛИТИЧЕСКИЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ БАРЬЕРЫ НА ПУТИ К МАСТЕРСТВУ — ОПРЕДЕЛЕНИЕ ГЕНИЯ — ОБЕСЦЕНИВАНИЕ КОНЦЕПЦИИ МАСТЕРСТВА — РОЛЬ ЗАИНТЕРЕСОВАННОСТИ В ДОСТИЖЕНИИ МАСТЕРСТВА — ОПАСНОСТЬ ПАССИВНОСТИ —Пластичность мозга — Обзор стратегии и персонажей, описанных в книге

Если все мы рождаемся с более или менее сходным моз­гом, если у всех мозг имеет приблизительно одинаковую конфигурацию и потенциал, почему же истории извест­ны лишь немногие, сумевшие, кажется, полностью реа­лизовать его возможности? Очевидно, что ответ на этот вопрос очень важен для каждого человека, в самом прак­тическом смысле.

Принято считать, что Моцарт или Леонардо да Винчи были наделены блестящими способностями и талантами от рождения. Как еще объяснить их невероятные дости­жения, если не даром, которым они обладали изначаль­но, с которым родились? Однако многие тысячи детей демонстрируют исключительные способности и одарен­ность в различных областях, но лишь некоторые из них впоследствии достигают хоть сколько-нибудь высокого уровня, а в то же время те, кто не блистал в юности, ча­сто добиваются куда большего. Ни врожденный талант, ни высокий коэффициент интеллекта не объясняют, не могут объяснить этих достижений.

В качестве классического примера сравним жизнеописа­ния сэра Фрэнсиса Гальтона и его двоюродного брата, Чарлза Дарвина. По свидетельствам современников, юный Гальтон был настоящим гением и поражал всех умом (много лет спустя, когда появились соответству­ющие методики, специалисты провели измерения и по­казали, что коэффициент интеллекта Гальтона был выше, чем у его старшего кузена, Дарвина). Вундеркинду Галь- тону прочили блестящую научную карьеру, однако, про­буя себя в разных отраслях, он ни в одной из них не до­стиг истинных высот. Его, как часто случается с юными дарованиями, отличало крайнее непостоянство.

Человеку надо бы научиться опреде­лять и улавливать искорку света, вспыхивающего в его сознании и куда более важного, чем великолепный блеск целого сонма бардов и мудрецов. Но он пренебрежи­тельно отбрасывает их, потому что это его мысли. Мы узнаём свои отвергнутые мысли в творениях гениев и тогда вчуже поражаемся их величию.

Ральф Уолдо Эмерсон

Дарвин, напротив, прославился как великий ученый, один из тех немногих — их можно пересчитать по паль­цам, — кто перевернул наш взгляд на мир. Как признавал сам Дарвин, он был «весьма заурядным мальчиком, сто­явшим в интеллектуальном отношении, пожалуй, даже ниже среднего уровня… проявлял в учении мало сообра­зительности… не мог следовать за долгими и чисто аб­страктными рассуждениями». Однако Дарвин обладал каким-то качеством, которое отсутствовало у Гальтона.

Ответ на эту загадку можно найти в том, как сам Дар­вин описывал свое детство. Дарвина-ребенка отличала страсть к собиранию всевозможных коллекций — в част­ности, коллекционированию различных биологических образцов. Отец его, врач, желая, чтобы сын пошел по его стопам и проча ему медицинскую карьеру, отправил Чарлза на обучение в университет Эдинбурга. Но Дар­вин не проявил интереса к предмету и студентом был весьма заурядным. Потеряв надежду увидеть успехи сына, отец отказался от своей мысли и предложил ему сделаться священником. Чарлз начал готовиться к тому, чтобы стать церковнослужителем, и в это время узнал от своего бывшего профессора, что «Бигль», британский военный корабль, готовится к отплытию в кругосветное плавание и что капитан ищет натуралиста для сбора и систематизации образцов, которые можно было бы за­тем отправлять в Англию. Хотя отец поначалу был про­тив, Чарлз решился принять предложение. Что-то в этом путешествии привлекало его.

Неожиданно страсть к коллекционированию оказалась не просто востребованной, она пришлась как нельзя бо­лее кстати. В Южной Америке Дарвин собрал велико­лепные образчики не только живой природы, но и ми­нералов и ископаемых останков. Его интерес к разно­образию жизни на Земле вывел на нечто большее — стали возникать глобальные вопросы, касавшиеся происхо­ждения видов. Направив на это всю свою энергию, мо­лодой человек собрал такое количество объектов, что в его мозгу начала вырисовываться и обретать строй­ность теория.

После пятилетнего плавания Дарвин вернулся в Англию и посвятил всю свою дальнейшую жизнь единственному делу — разработке теории эволюции. Это был нелегкий путь, Дарвин много трудился — например, восемь лет он кропотливо изучал исключительно усоногих раков и на­писал о них монографию, которая принесла ему заслу­женную славу блестящего зоолога. Дабы противостоять нападкам на подобную теорию, неизбежным в викториан­ской Англии, Дарвину пришлось стать красноречивым оратором, тонким политиком и дипломатом. На протяже­нии многолетнего и многотрудного пути его поддержи­вали и любовь к своему предмету, и глубокое его знание.

Ключевые элементы этой истории повторяются в био­графиях всех известных великих мастеров: юношеское страстное увлечение или предрасположенность, счастли­вый случай, дающий возможность применить свои уме­ния на практике, и обучение, во время которого демон­стрируются энергия и сосредоточенное внимание. Такие люди способны серьезно работать и быстро совершен­ствоваться, а все благодаря желанию учиться и глубокой привязанности, которую они испытывают к своей отрас­ли. Правда, причина столь ревностных усилий — это, по-видимому, действительно врожденное качество. Это не способности и не виртуозный блеск, которые при же­лании можно в себе развить, а глубокая и мощная тяга, влечение к определенному предмету.

Такое влечение сугубо индивидуально и отражает непо­вторимость каждого человека. Неповторимость в дан­ном случае не есть понятие поэтическое или философ­ское — это научный факт: генетически каждый из нас уникален, точный генетический набор признаков любо­го человека никогда не встречался в прошлом и не будет воспроизведен в будущем. Уникальность проявляется в наших интересах, в предпочтениях, которые мы испыты­ваем к тем или иным занятиям или отраслям знания. Это может быть тяга к музыке или математике, определен­ным видам спорта или играм, к решению запутанных проблем, починке или строительству, а у кого-то — к игре словами.

Те, кто впоследствии достигает исключительного ма­стерства, глубже прочих ощущают эту тягу, восприни­мают ее как зов, призвание. Любимое дело занимает все их мысли. Случайно или намеренно они избирают жиз­ненный путь так, чтобы иметь возможность применить это свое призвание. Такая тесная привязанность, такое стремление помогают преодолеть все тяготы и выдержать сложности, связанные с процессом овладения мастер­ством, — сомнения в себе, утомительные часы учения и однообразных упражнений, неизбежные неудачи, бес­численные подколки и издевки завистников. Большин­ство отступают, у них же вырабатываются стойкость и уверенность.

Будучи представителями западной цивилизации, мы привыкли ставить знак равенства между умом, силой ин­теллекта и успехом. Однако достигшие мастерства мно­гим обязаны не разуму, но высоким душевным каче­ствам, выделяющим их среди тех, кто просто ходит на службу и делает свою работу.

Оказывается, сила жела­ния, упорство, терпение и уверенность имеют куда более серьезное значение для достижения успеха, чем простая логика и способность рассуждать. Увлеченный человек полон энергии и способен преодолеть любые преграды. Когда же нам скучно или тревожно, мы отвлекаемся, не можем сосредоточиться, слабеем и становимся все более пассивными.

В прошлом лишь немногим людям, наделенным почти сверхчеловеческой энергией и вдохновением, удавалось сохранить верность выбранному пути и преуспеть на нем. Уделом мужчин достаточно высокого сословия была военная карьера, либо их готовили для государ­ственной службы. Если случалось, что юноша проявлял способности или призвание к уготованной ему карьере, то лишь благодаря удачному совпадению. У миллионов людей, которым не посчастливилось родиться предста­вителем нужного социального класса, этнической груп­пы или пола, возможности следовать своему призванию просто не было. Даже если такие люди и ощущали эту потребность, доступ к необходимым знаниям для них был невозможен. Вот почему в прошлом было так не­много истинных мастеров, именно поэтому они так вы­деляются на общем фоне.

Сейчас эти политические и социальные барьеры во мно­гом устранены. У нас есть такой широкий доступ к ин­формации и знаниям, о котором мастера прошлого и мечтать не могли. Теперь более чем когда-либо мы воль­ны двигаться к осуществлению своего призвания — дара, которым от рождения наделен каждый, ведь это часть на­шей генетической самобытности. Настало время, когда слово «гений» лишилось таинственного ореола и эли­тарности. (Слово «гений» пришло к нам из латыни, где им называли духа-хранителя, опекающего человека от са­мого рождения. Со временем значение слова измени­лось, оно стало означать уникальные врожденные спо­собности и таланты, делающие каждого человека непо­вторимым.)

Мы, кажется, живем в исторический период, предостав­ляющий идеальные условия для развития мастеров, в та­кое время, когда многие имеют возможность следовать своему призванию. В действительности, однако, кое-кто препятствует нам в достижении такой силы. Это помеха духовная и весьма опасная:

сама идея мастерства в наше время обесценена и ассоциируется с чем-то вышедшим из моды, даже неприятным. На мастерство сейчас не смотрят как на цель, к которой следует стремиться.

Такая переоценка ценностей случилась совсем недавно, а свя­зано это, вероятно, с некоторыми характерными особен­ностями нашего времени.

Мир, в котором мы живем, кажется, все больше выходит из-под контроля. Наш хлеб насущный, да и сама жизнь зависит от мощных глобальных сил. Проблемы, с кото­рыми мы сталкиваемся — экономические, экологические и прочие, — невозможно решить в одиночку. Полити­ческие лидеры держатся отстраненно, они не берут от­ветственность за осуществление наших устремлений. Естественная реакция встревоженных и растерянных лю­дей — это пассивность в разных ее проявлениях. Не ста­вя перед собой слишком высоких жизненных целей, мы можем ограничить сферу деятельности и таким образом получить иллюзию контроля над ситуацией. Чем на меньшее мы замахиваемся, тем меньше шанс потерпеть поражение. Если нам удается представить все так, будто мы на самом деле не отвечаем за свою судьбу, за все, что происходит с нами в жизни, очевидное наше бессилие будет казаться менее неприглядным. По этой же причи­не мы начинаем тяготеть к определенным сюжетам: ге­нетика по преимуществу определяет то, что с нами про­исходит; мы продукты своего времени, и только; лич­ность — это не более чем миф; человеческие поступки можно свести к данным статистики.

Многие воспринимают эту переоценку как шаг вперед, оправдывая собственную пассивность. Творческие лич­ности со склонностью к саморазрушению, не способные себя контролировать, воспринимаются как романтиче­ские герои. А художник, которому по душе дисциплина и усердие, получает ярлык старомодного привереды; важны лишь чувства, вложенные в произведение искус­ства, ничего другого не требуется, а любой намек на то, что художник над ним трудился, на тонкую, искусную работу лишь нарушает этот принцип. Люди предпочита­ют вещи, сделанные быстро, по принципу «дешево и сер­дито». Сама мысль о том, что им, возможно, придется усердно работать, чтобы получить желаемое, идет враз­рез с идеей, что они всего этого заслуживают, что наде­лены неотъемлемым правом на получение всевозможных благ и продуктов — всего, чего только ни захотят. «За­чем годами биться и мучиться, достигая мастерства, если мы можем много получить почти без усилий? Техноло­гии решат все проблемы». Оправдывая эту пассивность, под нее подвели даже своеобразную моральную плат­форму: мастерство и приходящая с ним сила — допотоп­ное зло; это прерогатива избранных, которые нас пода­вляют и навязывают свои взгляды; власть — вещь без­условно дурная, лучше уж вообще не иметь с ней дела и выйти из системы или, по крайней мере, представить дело в таком виде.

Если не беречься, мы и не заметим, как подобные взгля­ды начнут заражать нас, тихонько заползая в душу. Мало- помалу наши притязания на то, чего мы можем достичь в жизни, будут все понижаться. Будет неохота приклады­вать усилия, и самодисциплина может упасть «ниже точ­ки эффективности». Приспосабливаясь, подчиняясь тем критериям, которые диктует общество, мы больше при­слушиваемся к голосам окружающих, чем к своему соб­ственному. Бывает, что профессию мы выбираем, руко­водствуясь советом друзей и родителей или доводами корысти. Перестав слышать этот внутренний призыв, свое призвание, мы можем добиться какого-то успеха, однако это чревато разочарованием. Не слыша внутрен­него зова, мы работаем без вдохновения, жизнь сводится к развлечениям и сиюминутным удовольствиям. Из-за этого мы становимся все более пассивными и вялыми, не продвигаясь дальше первого этапа. Появляется неудо­влетворенность, подавленность, может развиться депрес­сия, а мы даже не догадываемся: причина в том, что мы изменили своему призванию.

Пока не поздно, нужно искать его, используя невероят­ные возможности эпохи, в которую мы живем.

Поняв, насколько важны заинтересованность и любовь к своему делу (именно они являются ключом к мастерству), мож­но обратить себе на пользу пассивность нашей эпохи, отнестись к ней как к стимулирующему механизму.

Во-первых,  отнеситесь к своей попытке достичь мастер­ства как к чему-то чрезвычайно важному, необходимому и позитивному. Мир увяз в проблемах и сложностях, многие из которых мы создаем сами. Чтобы с ними ра­зобраться, требуются огромные усилия и невероятная изобретательность. И не стоит надеяться на генетику, технологии, магию или свое примерное поведение — все это нас не спасет. Нам требуется энергия не только для решения практических задач, но и для создания но­вых структур и установлений, которые будут соответ­ствовать изменившимся обстоятельствам жизни. Нам предстоит создать собственный мир или мы просто по­гибнем от бездействия. Нам нужно найти дорогу назад, к идее мастерства, к той самой идее, благодаря которой много миллионов лет назад появился наш биологиче­ский вид. Речь идет не о завоевании власти над другими людьми, а о том, чтобы определить собственную судьбу. Скептически пассивный настрой вовсе не романтичен и не привлекателен, он деструктивен и выглядит жалко. Вы можете явить пример и показать всем, чего способен до­биться мастер в современном мире. Вы участвуете в важ­нейшем и благороднейшем деле из всех возможных — помогаете выживанию рода человеческого в нелегкое время застоя.

Во-вторых , вы должны уяснить следующее: люди полу­чают такой интеллект и разум, какого заслуживают сво­ими действиями по жизни. Хотя и принято объяснять многое в нашем поведении генетическими причинами, недавние открытия в области нейробиологии опровер­гают привычные представления, будто мозг изначально жестко запрограммирован. Ученые доказывают, что наш мозг на самом деле невероятно пластичен, а наши ум­ственные способности во многом зависят от наших мыслей. Они исследуют взаимосвязь между силой воли и физиологией, определяют, до каких пределов разум способен повлиять на здоровье и функциональные воз­можности человека. Возможно, науке предстоит узнать об этом еще больше и подтвердить, что мы всерьез не­сем ответственность за многое из того, что с нами про­исходит.

И напротив, люди, пассивно относящиеся к своим спо­собностям, напоминают скорее пустырь. Из-за бездей­ствия и ограниченности опыта нервные связи их мозга постепенно отмирают за ненадобностью.

Преодолевая пассивность и безволие нашего времени, потрудитесь как следует, чтобы понять, до какой степени обстоятель­ства вам подвластны, под силу ли вам развить свои спо­собности до желаемого уровня — не применением хи­мических препаратов, а активными действиями. Дав сво­боду своим талантам, вы опередите многих и окажетесь на переднем крае, среди тех, кто исследует необъятные возможности человеческой воли.

Во многих отношениях перемещение от одного уровня развития интеллекта к другому напоминает некий обряд превращения. По мере продвижения старые идеи и пер­спективы отмирают. Высвобождаются новые силы, от­крываются новые горизонты, вы начинаете видеть мир по-новому. Подумайте о мастерстве как о бесценном инструменте, дающем возможность подняться с низкого уровня до самых высот. Оно облегчит вам первый шаг — поиск цели в жизни или призвания — и выведет на путь, которым вы будете идти вперед и вверх, поднимаясь со ступени на ступень. Оно подскажет, как наиболее полно использовать отведенное для ученичества время — какие стратегии наблюдения и обучения наиболее полезны для вас на этом этапе; как найти идеальных наставников; как разобраться в неписаных законах поведения; как разви­вать у себя навыки социализации и, наконец, как опреде­лить, что пора покинуть гнездо и энергично браться за дело, вступая в активный творческий этап.

Высказанные в книге мысли базируются на обширных исследованиях в области нейробиологии и науки о про­цессах мышления, работах, посвященных изучению творческих способностей, а также биографиях величай­ших мастеров в истории человечества. Среди них Лео­нардо да Винчи, учитель дзен Хакуин, Бенджамин Фран­клин, Вольфганг Амадей Моцарт, Иоганн Вольфганг Гёте, поэт Джон Китс, ученые Майкл Фарадей, Чарлз Дарвин, Томас Эдисон, Альберт Эйнштейн, Генри Форд, писатель Марсель Пруст, танцовщица Марта Грэ­хем, изобретатель Ричард Бакминстер Фуллер, джазовый музыкант Джон Колтрейн и пианист Гленн Гульд.

Чтобы разъяснить, как подобное применимо к современ­ному миру, мы познакомимся также с интервью девяти мастеров современности. Это нейробиолог В. С. Ра- мачандран, антрополог/лингвист Дэниел Эверетт, про­граммист, писатель и вдохновитель студентов-технарей Пол Грэм, архитектор/инженер Сантьяго Калатрава, бывший боксер, а ныне тренер Фредди Роуч, лидер ней­роробототехники и разработчик экологических техно­логий Йоки Мацуока, художница, автор видеоинсталля­ций Тересита Фернандес, специалист в области живот­новодства и поведения животных, научный работник и промышленный дизайнер Темпл Грандин и летчик- истребитель ВВС США, ас Сесар Родригес.

Жизнеописания столь разнообразных деятелей совре­менности опровергают мнение, что мастерство и масте­ра ушли в прошлое, что мастерство является уделом из­бранных. Все они — люди с совершенно разными судь­бами, принадлежащие к различным социальным слоям и национальностям. Сила, которой они сумели достичь, очевидно результат усилий и упорства, а не генетики или привилегий. Их истории повествуют и о том, какое применение может иметь мастерство подобного уровня в наши дни, какую удивительную мощь оно дает.

Структура книги проста. Она состоит из шести глав, по­следовательно излагающих материал. Глава первая — вводная, она посвящена вашему призванию, делу вашей жизни. Во второй, третьей и четвертой обсуждаются раз­ные стороны этапа ученичества (необходимые в учебе знания и умения, работа с наставниками, достижение навыков общения). Глава пятая посвящена этапу творче­ской активности, а глава шестая — конечной цели, ма­стерству. Каждая глава начинается с истории одного из известнейших персонажей, иллюстрирующей основную идею главы. Следующий раздел, «Ключи к мастерству», представляет подробный анализ соответствующего эта­па, предлагает идеи по применению полученных сведе­ний к вашей конкретной ситуации, а также дает подсказ­ки и установки, необходимые для наиболее полного ис­пользования этих идей. «Движение к цели» — раздел, детально повествующий о том, как именно действовали мастера — современные и прошлых лет, — и рассказы­вающий о различных методах, помогавших им продви­гаться вперед, к достижению поставленных задач. Эти их стратегии изложены так, чтобы показать, что сила ма­стерства реально достижима, чтобы еще четче продемон­стрировать практическую направленность книги и вдох­новить читателя следовать пути мастеров.

Рассказы о мастерах — наших современниках и истори­ческих фигурах — разнесены по разным главам. Какая- то часть информации будет даже повторяться с тем, что­бы можно было проследить связь каждого последующего этапа их жизни с предыдущим. Отыскивать эти ранние сюжеты не составит труда.

Все великие люди имели ту деловитую серьезность ремесленника, который сперва учится в совершен­стве изготовлять части, прежде чем решается создать крупное целое.

Фридрих Ницше

И последнее: процесс продвижения от одного уровня к другому ни в коем случае не следует рассматривать как некий линейный маршрут до конечной остановки под названием «Мастерство». Вся наша жизнь — это своего рода ученичество, в котором мы используем все навыки обучения, какими владеем. Все, что с нами происхо­дит, — это уроки, нужно только быть внимательнее, что­бы это понять. Творческий взгляд, которому мы науча­емся через глубокое усвоение навыков, постоянно об­новляется, пока наше восприятие мира остается свежим и непосредственным, пока мы сохраняем способность удивляться. Даже понимание своего призвания прихо­дится постоянно пересматривать в течение всей жизни, возвращаясь к этому, когда обстоятельства вынуждают нас приспосабливаться и менять направление.

По мере продвижения к мастерству, вы все плотнее со­прикасаетесь с жизнью, глубже постигая реальность. Все живое пребывает в постоянном движении и изменении. Стоит остановиться, решив, что вы уже достигли желае­мого уровня, как немедленно начинается фаза застоя и распада. Вы утрачиваете завоеванный с таким трудом творческий потенциал, и окружающие это, конечно, чув­ствуют. Эту силу, этот потенциал вашего разума нужно развивать постоянно до самой смерти.

Глава I . Найти свое призвание: дело жизни

Мы обладаем некоей внутренней силой, влеку­щей нас к делу всей жизни — к тому, что мы призваны исполнить за время, отпущенное нам на земле. В детстве мы ясно ощущали в себе эту силу. Это она направляла нас к занятиям и пред­метам, которые соответствовали нашим природ­ным склонностям, разжигала искру непосред­ственного интереса и любознательности. В по­следующие годы сила как будто слабела, мы всё больше прислушивались к мнению родителей и товарищей, погружались в повседневные забо­ты. Вот в чем, возможно, кроется причина неудо­влетворенности — мы утрачиваем связь с собой истинным, с тем, что делает нас уникальными. Первый, начальный ход на пути к мастерству на­правлен на познание себя — вспомнить и по­нять, кто же вы на самом деле, и восстановить разорванную связь с присущей вам внутренней силой. Осознав это со всей ясностью, вы опреде­литесь с выбором пути, и всё остальное встанет на свои места. Начать этот процесс не поздно ни в каком возрасте.

Скрытая сила. Леонардо да Винчи

В конце апреля 1519 года, после долгих месяцев болезни, художник Леонардо да Винчи почувствовал, что до смер­ти ему осталось не больше нескольких дней. Последние два года он жил во Франции, в замке Клу, где гостил по приглашению самого короля Франциска I. Монарх осы­пал его деньгами и почестями, считая живым воплоще­нием итальянского Ренессанса и желая такого же Воз­рождения для своей страны. Леонардо охотно помогал королю, который советовался с ним по самым разным важным вопросам. Но вот, к шестидесяти семи годам, жизнь художника стала подходить к концу, и мысли его обратились к другому. Леонардо позаботился о завеща­нии, получил отпущение грехов, причастился и теперь лежал в постели в ожидании скорого ухода.

Друзья, включая короля, приходившие навестить Лео­нардо в те дни, замечали, что больной пребывает в какой- то особенной задумчивости. Он был не из тех, кто лю­бит говорить о себе, однако теперь охотно делился вос­поминаниями о детстве и юности, задерживаясь на деталях своей удивительной, невероятной жизни.

Леонардо всегда много размышлял о предопределении, и на протяжении многих лет его занимал один вопрос: есть ли в природе таинственная сила, под воздействием которой растут и развиваются все живые существа? Если такая сила существует, Леонардо желал обнаружить ее и искал ее проявления во всем, что его окружало. Он был одержим этой неотступной мыслью. И в свои последние часы, наедине с собой, он почти наверняка так или иначе обращал этот вопрос к разгадке своей собственной жиз­ни, ища в ней признаки той силы, которая определила его развитие и руководила им до настоящего времени.

Он начал бы с воспоминания о своем детстве в городке Винчи, что в двадцати милях от Флоренции. Отец его, сер Пьеро да Винчи, нотариус, был крепким и зажиточ­ным буржуа, однако Леонардо, рожденный вне брака, не имел возможности поступить в университет или об­учиться какому-либо приличному ремеслу. Образования вследствие этого он почти не получил и в детстве был предоставлен в основном самому себе. Больше всего Леонардо нравилось гулять по оливковым рощицам, окружавшим Винчи, или брести куда глаза глядят по какой-нибудь тропе, выходя к живописным местам — глухим лесам, полным диких вепрей, водопадам, шумно низвергающимся в быстрые речки, озерам со скользящи­ми по их глади лебедями, к скалам с растущими на усту­пах удивительными цветами.

Однажды, забравшись в рабочий кабинет отца, мальчик стащил несколько листов бумаги — в те времена бумага была редкостью, но отец Леонардо, будучи нотариусом, располагал солидным запасом. Взяв листы на прогулку в лес, он уселся на камень и стал зарисовывать окружавшие его виды. С тех пор Леонардо продолжал заниматься ри­сованием постоянно, день за днем. Даже в непогоду он рисовал, забравшись в какое-нибудь укрытие. У мальчи­ка не было учителей, не было даже картин для примера. Он все делал на глаз, а натурщицей служила природа. Леонардо заметил, что, рисуя предметы, он рассматрива­ет их более внимательно, примечая подробности, кото­рые делают рисунок более точным и правдоподобным.

Как-то он рисовал белый ирис и, пристально разгляды­вая его, был поражен изысканной формой цветка. Ирис проклюнулся из семени, затем рос, проходя разные ста­дии, и Леонардо уже приходилось зарисовывать их. Что заставляет ирис расти, проходя от этапа к этапу, завер­шая развитие цветком удивительной, неповторимой формы? Вероятно, должна существовать какая-то сила, под влиянием которой происходят все эти превращения? Вопросами о метаморфозах, происходящих с цветами, Леонардо задавался еще долгие годы.

Лежа в одиночестве на смертном одре, он мог бы вспом­нить первые годы в мастерской флорентийского худож­ника Андреа Верроккьо. Туда он попал в четырнадцати­летием возрасте, когда отец обратил внимание на его превосходные рисунки. Верроккьо знакомил учеников со всеми науками и премудростями, необходимыми для работы в его мастерской, — инженерным делом и меха­никой, химией и металлургией. Леонардо охотно учился всему, но вскоре обнаружил в себе новое качество: быть подмастерьем мало, ему необходимо делать что-то свое, творить, а не копировать мастера.

Как-то юноше поручили написать фигуру ангела на большом полотне на библейский сюжет, над которым работал Верроккьо. Леонардо решил по-своему распоря­диться отведенной ему частью полотна. На переднем плане, перед ангелом, он разместил клумбу, но вместо обобщенных, абстрактных растений написал во всех де­талях цветы, которые с таким пылом рассматривал в дет­стве. Он изобразил их с невиданным доселе тщанием и детализацией. Работая над ликом ангела, да Винчи экс­периментировал с красками и получил новую смесь, словно излучавшую мягкое сияние и подчеркивающую неземное выражение ангельского лика. (Чтобы схватить это выражение, Леонардо проводил время в местной церкви, наблюдая за самозабвенно молящимся юношей, с него-то он и написал ангела.) В довершение Леонардо вознамерился стать первым из живописцев, кто сможет изобразить ангельские крылья как настоящие.

Юноша отправился на рынок и накупил птиц. Долгими часами он рассматривал и изучал их крылья и то, как они крепятся на теле. Ему хотелось создать ощущение, будто крылья и впрямь растут за плечами ангела и способны поднять его в небо. Как обычно, на этом Леонардо не остановился. Когда его работа была завершена, он, будто одержимый, продолжал изучать птиц, а в голову ему пришла мысль, что люди тоже могли бы летать, если ему, Леонардо, удастся дать научное объяснение птичьему полету. По многу часов в неделю он читал и изучал все, что имело отношение к птицам. Именно так и работал его ум — одна идея порождала другую.

Далее Леонардо перешел бы к воспоминаниям о самом тяжком времени своей жизни — 1481 годе. Папа Рим­ский обратился к Лоренцо Медичи с просьбой поре­комендовать ему лучших художников Флоренции для росписи только что возведенной капеллы Св. Сикста. Лоренцо отправил в Рим самых именитых своих живо­писцев, но Леонардо в их число не включил. Они никог­да не ладили, слишком уж разными были. Лоренцо был человек образованный, выращенный на классических об­разцах. Леонардо не читал по-латыни и мало разбирался в античности. Он по природе своей больше тяготел к науке. Но в основе неприязни Леонардо к правителю- снобу лежало и нечто еще — художника тяготила зави­симость от монаршей милости, необходимость жить от заказа до заказа. Он устал от Флоренции и царивших там придворных нравов.

Да Винчи принял решение все переменить коренным об­разом: уехать в Милан и начать жизнь сначала. Он станет больше чем просто художником, овладеет всеми ремес­лами и науками, какие ему интересны, — обучится архи­тектуре, военно-инженерному делу, гидравлике, анато­мии, скульптуре. Любому государю или покровителю, который пожелает взять его на службу, он станет и со­ветником и живописцем — за достойное вознагражде­ние. Леонардо пришел к выводу, что его недюжинный ум приносит больше плодов, если трудится сразу над не­сколькими делами, так как это позволяет строить между ними всевозможные связи.

Продолжая думать о себе, Леонардо наверняка вспомнил бы об одном крупном заказе, с получением которого жизнь его перешла на следующую ступень. То было гро­мадное бронзовое конное изваяние в память о Франческо Сфорца, отце тогдашнего герцога Миланского. Соблазн для Леонардо был непреодолимым. Подобного никто не создавал со времен античного Рима! Чтобы возвести по­добное сооружение из бронзы, требовались серьезные познания в инженерном деле, и это обстоятельство от­пугивало современных ему скульпторов. Леонардо рабо­тал над проектом несколько лет и, изготовив глиняную копию, выставил ее на одной из самых шумных площадей Милана. Статуя была исполинской, величиной с дом. Во­круг нее собирались толпы зевак, глазевших на монумент с восторгом и опаской: размер, величественная поза коня, удачно схваченная художником, вызывала невольный трепет. По всей Италии пронесся слух об этом диве, люди, сгорая от нетерпения, ждали, когда работа будет завершена в бронзе. Для этого Леонардо изобрел новый, неизвестный ранее способ литья. Решив не делить скульп­туру на несколько фрагментов, он сконструировал фор­му (из оригинального состава собственного изготовле­ния) для отливки всей статуи целиком, справедливо счи­тая, что целая фигура, без швов и соединений, будет выглядеть более живой и естественной.

К несчастью через несколько месяцев грянула война, так что металл теперь был нужнее для герцогской артилле­рии. Глиняный монумент со временем разрушился, а ме­таллический конь так и не был сооружен. Другие худож­ники над Леонардо посмеивались, называя безумцем, — столько лет он потратил для достижения идеала, а теперь все против него. Даже Микеланджело однажды укорил его: «Ты сделал модель коня, хотел отлить ее в бронзе, но не смог. И со стыдом бросил работу неоконченной. А ведь глупые миланцы в тебя верили!» Леонардо при­вык к подобным нападкам и издевкам над своей медли­тельностью, однако не отчаивался и ни о чем не сожалел, считая любой опыт полезным. Ему удалось проверить свои идеи касательно возведения монументальных скульптур. Придет время, и он еще сможет применить эти знания. Что же до готового изделия, то оно интере­совало Леонардо куда меньше: поиски, эксперименты, сам процесс работы — вот что всегда волновало и при­влекало его.

Размышляя так о своей жизни, Мастер мог бы ясно про­следить действие невидимой силы, заключенной в нем самом. В детстве эта сила влекла его в потаенные уголки первозданной природы, где перед ним открывались кра­сивейшие и столь разнообразные картины жизни. Та же сила заставляла мальчика брать бумагу из кабинета отца и посвящать время рисованию. В период работы у Вер­роккьо она толкала Леонардо к смелым экспериментам.

Она же отталкивала его от флорентийского двора и та­мошних художников с их больным самолюбием. Эта сила требовала смелости, решительных поступков — воз­ведения гигантских скульптур, сотен вскрытых трупов для занятий анатомией, — и все это ради того, чтобы до­браться до сути, познать жизнь в ее полноте.

Если взглянуть на жизнь Леонардо именно с такой точ­ки зрения, все ее события обретают смысл и значение. В том, что он был внебрачным ребенком, можно усмо­треть особое благословение, ведь это позволило ему идти своим путем. Даже наличие в доме бумаги может показаться предопределением. А что, если бы Леонардо восстал против этой силы? Что, если вместо того, чтобы искать свой собственный путь, он отправился бы в Рим вместе с другими и стал добиваться расположения папы и заказа на роспись Сикстинской капеллы? Ведь эта ра­бота была ему по силам. Что, если бы он больше походил на других и старался поскорее доводить все свои работы до завершения? Да, он достиг бы успеха, но не стал Лео­нардо да Винчи. Его жизнь прошла бы мимо назначен­ной цели, и все неизбежно пошло бы не так.

Заключенная в Леонардо скрытая сила, подобная той, что заставляла расти и развиваться нарисованный им много лет назад ирис, привела его к полному расцвету возмож­ностей. Художник оставался верен ей, следовал ее води­тельству до самого конца, выполнил свое предназначение и теперь спокойно встречал смерть. Возможно, запись, сделанная им за много лет до смерти, была именно об этом: «Как хорошо прожитый день дает спокойный сон, так с пользой прожитая жизнь дает спокойную смерть».

Ключи к мастерству

Примеры мастеров, направляемых силой предопределения — Зачатки ва­шей неповторимости — Осознание дела жизни — Определение слова

«призвание» — Найти свою нишу — Стремиться к достижениям — По­нять, кто ты есть на самом деле

Многие величайшие мастера прошлого признавались, что ощущали воздействие какой-то особой силы: слышали голос или испытывали чувство предопределения, вле­кущее их вперед. Для Наполеона Бонапарта это была его «путеводная звезда», которая, как ему представлялось, восходила всякий раз, когда он совершал правильный поступок. Для Сократа — его гений, или даймон: вну­тренний голос, который он слышал и считал, возможно, божественным, указывавшим, чего следует остерегаться. Гёте также называл это даймоном — некий дух, обитав­ший в нем и заставлявший его выполнить свое предна­значение. Почти уже в наши дни Альберт Эйнштейн упоминал о внутреннем голосе, подсказывавшем ему, в каком направлении думать. Все это — различные вариа­ции того самого чувства судьбы, которое вело по жизни Леонардо да Винчи.

Можно видеть в подобных ощущениях чисто мистиче­ский опыт, не поддающийся толкованиям, или отнестись к ним как к галлюцинациям и обману чувств. Но можно посмотреть и иначе — как на совершенно реальные и объяснимые ощущения.

Все мы уникальны от самого рождения. Эта уникаль­ность закодирована генетически в нашей ДНК. Каждый из нас — неповторимое явление, феномен Вселенной, точно такой же человек никогда не рождался в прошлом и никогда не появится в будущем. У любого из нас эта уникальность впервые проявляется в детстве, когда опре­деляются первые интересы и наклонности. Леонардо, например, тянуло обследовать живописные уголки ря­дом с городком и зарисовывать их на бумаге. А кого-то, возможно, с раннего детства завораживают геометриче­ские узоры, что нередко предвещает серьезный интерес к математике в будущем. Другим детям, к примеру, нра­вится делать определенные движения или играть в куби­ки, экспериментируя и пространством и объемами. Что означают подобные проявления? Это действующие в нас силы,  находящиеся в таких глубинах, что сознание бес­сильно определить их словами. Они влекут к одному и отталкивают от другого. Направляя нас, эти силы оказы­вают очень специфическое воздействие на формирова­ние нашего разума, нашей личности.

Среди разных возможных программ существования человек всегда находит одну, которая является присущей именно ему, подлинным его существованием. Голос, указыва­ющий ему на это подлинное суще­ствование, называ­ют призванием.

Но люди в большин­стве посвящают себя тому, чтобы заглушить этот голос призвания, и отказываются его слышать. Они ухитряются поднять шум внутри себя… чтобы отвлечь собственное внимание и не услышать его; и обманывают себя, подменяя самого себя, фальсифици­руя свой жизнен­ный путь.

Хосе Ортега-и-Гассет

Наша изначальная уникальность рвется наружу, стре­мится проявить себя, но одни люди чувствуют это силь­нее, чем другие. У великих мастеров она настолько силь­на, что ощущается ими как некая реальность, существую­щая вне их, — сила,’ голос, судьба. В моменты, когда мы начинаем действовать в согласии со своими глубинными наклонностями, нам удается почувствовать привкус это­го: нам кажется, будто слова, которые мы пишем, или движения, которые совершаем, даются нам так легко и просто, словно приходят извне. Мы «одухотворены» — это слово, собственно, и означает буквально, что в нас дышит некий дух, снизошедший извне.

Попытаемся представить это следующим образом: ког­да вы родились, в вас было заронено семя. Это семя — ваша уникальность. Оно стремится расти, изменяться и полностью раскрыться, расцвести. Оно снабжает вас естественной, активной энергией. Дело вашей жизни — помочь этому семени стать цветком, выразить свою не­повторимость, показать ее на деле. Вы призваны испол­нить свое предназначение. Чем сильнее вы ощущаете и поддерживаете его — в форме силы, голоса или любой другой, — тем выше ваши шансы на то, что вы справи­тесь с главной задачей своей жизни и достигнете ма­стерства.

Что же ослабляет эту силу, так, что вы перестаете чув­ствовать ее присутствие и сомневаетесь в ее существова­нии? Все зависит от того, насколько вы поддаетесь дру­гой действующей на вас силе — приспосабливаетесь к требованиям общества, подчиняетесь им. Сила противо­действия  бывает подчас очень мощной. Вам хочется впи­саться в коллектив. Вам кажется, что выделяться стыдно и неприятно. Нередко родители -тоже выступают как противодействующая сила. Например, им хочется поды­скать для вас хорошую специальность, непыльную и де­нежную. Если эти влияния достаточно сильны, вы ри­скуете полностью утратить связь с собственной уникаль­ностью, с тем, кем вы являетесь на самом деле. Ваши склонности и желания станут формироваться под влия­нием других людей.

Такой поворот может поставить вас на весьма опасный путь. В конечном счете вы изберете профессию, которая на самом деле совсем вам не подходит. Радость и интерес постепенно померкнут и уйдут, от чего будет страдать ваша работа, не приносящая удовлетворения. Вы будете искать удовольствие и удовлетворение в чем-то помимо своей работы. Занимаясь работой все меньше, вы пере­станете интересоваться тем, что происходит на профес­сиональном поле, — в итоге вы безнадежно отстанете, и придется расплачиваться за это. В моменты принятия важных решений вы колеблетесь и, поскольку не слыши­те внутреннего радара, указывающего верное направле­ние, вынуждены подсматривать, как поступают другие. Связь с вашей судьбой, заложенной в вас при рождении, нарушена.

Любой ценой старайтесь избежать подобного поворота событий.

Начать следовать делу своей жизни, чтобы достичь мастерства, никогда не поздно. Вы можете начать этот процесс в любом возрасте, в любой момент. Сила, что кроется в вас, всегда присутствует и всегда наготове.

Процесс осознания дела жизни состоит из трех этапов.

Во-первых, вам надлежит выявить или восстановить свои природные наклонности, освежить то самое чувство уникальности. Первый шаг всегда направлен «внутрь себя». Ищите в прошлом следы внутреннего голоса или направлявшей вас силы. Одновременно отметайте дру­гие голоса, которые могут сбить с пути, — мнения роди­телей и сверстников. Ищите основу, сердцевину соб­ственной личности, которую вам необходимо прочув­ствовать и понять со всей возможной глубиной.

Во-вторых, когда связь установлена, взгляните на про­фессиональный путь, который вы уже проделали или со­бираетесь начать. Выбор этого пути (или изменение его) крайне важен. Чтобы справиться с этой задачей, вам при­дется расширить свое понимание карьеры как таковой. Слишком уж часто мы это разграничиваем — вот рабо­та, а вот жизнь вне работы, тут мы можем и развлечься, и по-настоящему реализовать себя. Службу мы часто воспринимаем как средство для зарабатывания денег, а вот «вторая жизнь», которую мы ведем помимо службы, мо­жет доставить истинное удовольствие. Даже те, кто по­лучает хотя бы некоторое удовлетворение от своей рабо­ты, тем не менее привычно делит свою жизнь именно по такому принципу. Но подобное отношение огорчитель­но, ведь на работу мы тратим довольно значительную, если не большую, часть своей сознательной жизни. Если это время для нас всего лишь досадная помеха на пути к реальным удовольствиям, то часы, проведенные на служ­бе, оказываются трагически бесполезной тратой нашей и без того короткой жизни.

Измените это, взгляните на свою работу как на что-то вдохновляющее, как на Часть своего призвания, это и есть третий этап.

Изначально слово «призвание» имело другой акцент: «некто зовет или призван». В эпоху раннего христиан­ства о человеке говорили, что он призван к служению в Церкви, — это было его призвание. Люди буквально воспринимали призвание как голос Бога, определившего для них особый жизненной путь. Со временем у слова появилось более приземленное, мирское значение — призванием стали называть любой предмет, науку или ремесло, к которому человек испытывает интерес или склонность. Настало, однако, время вернуть слову «при­звание» первоначальный смысл, который гораздо ближе подходит к концепции дела жизни и мастерства.

Голос, который зовет вас, исходит не обязательно от Бога, а скорее из глубин вашего естества. Порождает его ваша индивидуальность. Сначала он подсказывает, какие занятия наиболее полно соответствуют вашей натуре. За­тем призывает вас к определенному делу или профессии. Если вы последуете ему, ваша работа будет глубинным образом связана с тем, что вы собой являете, она не ста­нет чем-то чужеродным в вашей жизни. Поэтому разви­вайте в себе чуткость, чтобы услышать голос призвания.

Путь к призванию не прямая линия, не проторенный путь, а скорее извилистая тропа с множеством изгибов и поворотов.

Поначалу вы можете выбрать поле деятель­ности (подыскать место службы), которое в самых об­щих чертах будет соответствовать вашему призванию. Эта исходная позиция обеспечит вам пространство для маневра, поможет получить необходимые навыки. Не стремитесь начинать с чего-то грандиозного или слиш­ком амбициозного — пока вам нужно зарабатывать на жизнь и набираться уверенности. Вступив на этот путь, вы заметите на нем боковые ответвления, которые будут привлекать вас, тогда как некоторые другие направления не вызовут никакого интереса. Внесите поправки и, воз­можно, перейдите в смежную область, продолжая узна­вать все больше о себе, но при этом неуклонно расширяя свои познания и научаясь новому. Работая на других, вы можете, подобно Леонардо, более внимательно присмо­треться к своей работе и попытаться «обжить» эту об­ласть, сделать ее своей.

Наконец, вы набредете на определенную область, нишу или возможность, подходящую вам идеально. Вы сразу узнаете ее при встрече по искрящемуся, детскому чув­ству изумления и радости — вам будет хорошо, комфорт­но в ней. Как только вы обретете эту нишу, все встанет на свои места. Вы будете учиться быстрее и понимать глубже. Ваши навыки и умения достигнут такого уров­ня, что это даст вам право претендовать на независи­мость от организации, на которую вы трудитесь, и, вый­дя на новый виток, начать работать самостоятельно. В мире, где нам не подконтрольно почти ничего, такой поворот несомненно сделает вас сильнее. Теперь ваши жизненные обстоятельства во многом будут зависеть от вас. Став себе хозяином, вы более не будете зависеть от прихотей деспотичных начальников и от коллег-интриганов.

Такой акцент на вашей уникальности и деле жизни мо­жет показаться поэтической фантазией, не имеющей от­ношения к практическим реалиям жизни, но на самом деле для времени, в которое мы живем, все это чрезвы­чайно важно и значимо. Мы вступаем в реальность, где все меньше и меньше приходится полагаться на помощь от государства, организации, даже от друзей и родных. Наш глобализованный мир жесток, в нем царит конку­ренция. Нам приходится рассчитывать на себя, и, значит, необходимо заниматься саморазвитием. Мир полон та­ких проблем и возможностей, решать которые и пользо­ваться которыми под силу лишь предприимчивым лю­дям — небольшим группам или одиночкам, умеющим независимо мыслить, быстро адаптироваться и облада­ющим выдающимися перспективами. Ваши творческие способности и незаурядные навыки будут цениться на вес золота.

Взгляните на это так: больше всего в современном мире нам не хватает чувства масштабной жизненной цели. В прошлом такую цель нередко предлагала религия. Но сейчас мир секуляризован, людей верующих все меньше. Мы, разумные животные, уникальны — мы строим свой собственный мир. Мы не просто реагируем на события, опираясь на биологические рефлексы и инстинкты. Но без внутреннего чувства направления движения нам гро­зит опасность запутаться и сбиться с пути. Мы не знаем, чем заполнить время, как его правильно распределить. Кажется, что жизнь по большому счету бесцельна. Воз­можно, мы не отдаем себе в этом отчета, не замечаем внутренней пустоты, но она всячески нас разрушает.

Ощутить, что мы призваны к некоему свершению, — са­мый позитивный для нас способ реализовать это чувство цели и направления. Для каждого из нас это что-то срод­ни религиозному поиску. И не нужно смотреть на него как на проявление эгоизма или чего-то асоциального. На самом-то деле этот поиск связан с чем-то куда боль­шим, нежели наши частные жизни. Наша эволюция как вида зависела и зависит от невероятного многообразия всевозможных умений и оригинальности мышления. Источник нашего преуспевания — коллективная дея­тельность людей, одаренных индивидуальными таланта­ми. Без такого разнообразия культура гибнет.

Ваша врожденная уникальность — индикатор этого, столь необходимого разнообразия. Развивая и проявляя ее, вы выполняете свою жизненную задачу. Наша эпоха, возможно, делает акцент на равенстве, которое мы под­час ошибочно трактуем как необходимость всем быть одинаковыми, но в действительности имеется в виду со­всем другое: равные шансы для всех людей проявлять свою индивидуальность, обеспечить возможность рас­цвести тысячам разных цветов. Ваше призвание — боль­ше, чем просто работа, которую вам предстоит выпол­нить. Оно тесно связано с глубинами вашего естества и отражает высшую степень разнообразия в природе и че­ловеческой культуре. В этом смысле вы действительно можете рассматривать призвание как нечто восхититель­но поэтичное и вдохновляющее.

Приблизительно 2600 лет назад древнегреческий поэт Пиндар написал: «Стань тем, кто ты есть, узнав, каков ты есть». Означает это следующее: вы рождены со спе­цифическим характером и наклонностями, которые в значительной степени определяют вашу судьбу. Эти наклонности — это и есть вы, до мозга костей. Некото­рые люди никогда не становятся тем, кто они есть. Они перестают верить себе, соглашаются со вкусами других и в конце концов начинают носить чужие личины, скрывающие их истинную натуру. Если вы позволите себе разобраться в том, кто вы есть на самом деле, вни­мательно отнесетесь к этому голосу и силе внутри себя, тогда вы станете тем, кем призваны стать, — лично­стью, мастером.

Стратегии поиска дела вашей жизни

Может сложиться впечатление, будто выявить нечто на­столько личное, как собственные способности и дело своей жизни, относительно просто и естественно — сто­ит только понять, насколько это важно. Но на самом деле все как раз наоборот. Чтобы сделать это правильно, необходимо тщательно готовиться, все обдумать и знать, что появится множество препятствий. Пять стратегиче­ских подходов, изложенные ниже в виде рассказов о ма­стерах, помогут справиться с основными препятствиями на вашем пути — отвлекающими от главного голосами окружающих, стесненными материальными возможностями, выбором неверного курса, опасностью застрять в прошлом и утратой направления. Обратите внимание на каждое из этих препятствий, ведь вам почти неизбежно предстоит столкнуться с ними в той или иной форме.

1. Возвратиться к истокам: стратегия изначальных наклон­ностей

Альберт Эйнштейн — Мария Кюри — Ингмар Бергман — Марта Грэхем — Дэниел Эверетт — Джон Колтрейн

У подлинных мастеров призвание часто совершенно недвусмысленно заявляет о себе с самого детства, подчас с помощью самых простых предметов, вызывающих, од­нако, необычно глубокую реакцию.

Альберту Эйнштейну (1879-1955) было пять лет, когда отец подарил ему компас. Мальчик как зачарованный следил за стрелкой, менявшей направление, когда он вра­щал коробочку. Мысль о том, что стрелкой управляет магнетизм, некая невидимая глазу сила, поразила его до глубины души. Что, если в мире есть и другие силы, не­видимые, но столь же могущественные, — силы, кото­рые до сих пор еще не открыты и не изучены?

До конца жизни все интересы, все идеи Эйнштейна вра­щались вокруг этого простого вопроса о скрытых силах и полях, и он нередко возвращался в мыслях к компасу, заронившему в его душу эту первую искру восторга.

Когда Марии Склодовской-Кюри (1867-1934), будущей открывательнице радия, было всего четыре года, она за­шла в кабинет отца и в восторге остановилась перед сте­клянным шкафом со всевозможным лабораторным обо­рудованием для физических и химических эксперимен­тов. Затем девочка снова и снова возвращалась сюда, воображая разные опыты, которые можно было бы про­вести с этими трубками и измерительными приборами. Спустя годы, впервые войдя в настоящую лабораторию и начав самостоятельно проводить опыты, она тут же вспомнила свое детское страстное увлечение. Ей стало ясно, что она обрела призвание.

He в твоей профес­сии, а в тебе самом гнездится пагуба, с которой ты не в силах совладать. Любой человек на свете, избрав себе ремесло, искусство или какое-либо иное поприще без внутреннего к нему тяготения, непременно сочтет свое состояние невыносимым.

Кто от рождения обладает даром стать даровитым, обретет в нем всю радость бытия. Ничто на земле не дается без тягот.. Лишь внутренний порыв, лишь страсть и любовь помогают нам одолевать прегра­ды, прокладывать пути и подняться над тем узким кругом, из которого тщетно рвутся другие.

Иоганн Вольфганг Гёте

Когда будущему кинорежиссеру Ингмару Бергману (1918-2007) было девять лет, родители подарили его бра­ту на Рождество волшебный фонарь — простой аппарат, отбрасывающий на стену изображение с целлулоидной ленты. Мальчику страстно хотелось заполучить эту игрушку. Он обменял его у брата на собственные игруш­ки, после чего, укрывшись в чулане, долго любовался мер­цающими картинками на стене. Ингмару казалось, что они таинственным образом оживают. Это волшебство впоследствии стало делом и страстью всей его жизни.

Иной раз призвание выявляется благодаря какому-то делу, занятию, вызывающему вдохновение и прилив сил.

В детстве Марта Грэхем (1894-1991) глубоко страдала от неумения выразить свои чувства и переживания; слова, казалось ей, передать их неспособны. Однажды она впер­вые в жизни попала на балет. Движения и позы танцов­щицы совершенно ясно говорили о чувствах. Танцовщи­ца рассказывала о них не словами, а языком тела.

Марта стала брать уроки танцев — и почувствовала, что ее призвание в этом. Только в танце она ощущала себя живой и выразительной. С годами она пошла дальше и создала новый язык танца, совершив революцию в этом жанре искусства.

Порой искра вспыхивает при соприкосновении не с предметами или занятиями, а с какими-то событиями или явлениями культуры.

Наш современник, антрополог и лингвист Дэниел Эве­ретт (род. 1951) рос на границе штата Калифорния и Мексики, в ковбойском городке. С самых ранних лет его привлекала мексиканская культура. Все его восхищало: звучание речи, когда разговаривали между собой работники-мигранты, пища, манеры, совсем иные, чем у американцев нелатинского происхождения. Дэниел по­грузился, насколько мог, в язык и культуру мигрантов. Это повлияло на всю его жизнь, на интерес к иному — к разнообразию культур на планете и их роли в эволю­ции человечества.

Кому-то истинное призвание может открыться через встречу с настоящим мастером.

С самого детства росший в Северной Каролине Джон Колтрейн (1926-1967) чувствовал себя странным, не та­ким, как все. Он выделялся среди одноклассников серьез­ностью, был погружен в себя, испытывал сильные эмо­циональные потрясения, но не знал, как их выразить. Музыка была для него скорее развлечением: он играл на саксофоне в школьном оркестре. Но вот несколько лет спустя Колтрейн услышал вживую игру великого джазо­вого саксофониста Чарли Паркера, и музыка тронула его сердце. Из саксофона Паркера вырывались необыкно­венные звуки — что-то глубоко личное, истинное слы­шалось в них, то был голос самой души. Внезапно перед Колтрейном открылась возможность выразить через му­зыку свою собственную неповторимость, наделить голо­сом свои мысли и переживания. Он с таким усердием принялся за обучение игре на инструменте, что через де­сяток лет стал величайшим джазовым музыкантом своего времени.

Важно понять следующее:

для того чтобы стать мастером в каком-то деле, необходимо полюбить свой предмет и почувствовать глубинную связь с ним.

Интерес должен выходить за рамки предмета, граничить с религиозным поклонением. Для Эйнштейна важна была не собствен­но физика, а восхищение невидимыми силами, кото­рые управляют Вселенной. Для Бергмана — не фильмы, а ощущение, что он создает и одухотворяет саму жизнь. Для Колтрейна — не музыка, а возможность подарить голос переполнявшим его чувствам. Подобные вещи, манящие нас с самого детства, трудно определить слова­ми — скорее это чувства: смесь сильного удивления с восторгом, особое, чувственное удовольствие, ощуще­ние силы или приобщенности к высокому знанию.

Важно научиться узнавать и различать эти неподдающие­ся описанию приманки, ведь именно они явно свиде­тельствуют о ваших, и только ваших, симпатиях и формируются не по желанию окружающих. Их не могут вложить в нас родители — увлечения, возникающие под их влиянием, лежат ближе к поверхности, они вполне осознанны и могут быть облечены в слова. А вот ощуще­ния, поднимающиеся с самых глубин, принадлежат нам самим, отражая нашу неповторимую личность.

По мере того как мы растем и развиваемся, связь с этими сигналами из глубин нашего сознания нередко слабеет и может быть утрачена. Они оказываются погребенными под грудами новых получаемых нами знаний. Наша сила и будущее зависят от того, сможем ли мы вновь обрести утраченную связь, вернуться к своим истокам. Поищите следы таких сигналов в своих детских воспоминаниях.

Обращайте внимание на свою непосредственную реак­цию на простые вещи: желание заниматься чем-то таким, что никогда вам не надоедает; предметы, неизменно вы­зывающие у вас любопытство и необычный интерес; чувство легкости и силы, возникающее в определенных ситуациях. Все это уже живет в вас.

Ничего не нужно выдумывать — надо лишь покопаться и снова найти то, что все это время в вас таилось. Если вам — в любом воз­расте — удается вновь обрести связь с этой сердцевиной, искры глубинного, первичного интереса вновь вспых­нут в вашей жизни, указывая путь, который в итоге ста­нет делом вашей жизни.

2. Занять соответствующую нишу:

 эволюционная стратегия А. Вилейанур Рамачандран — Б. Йоки Мацуока

А.  Ребенком — а детство его проходило в 1950-е годы в индийском городе Мадрасе — Вилейанур Рамачандран чувствовал, что отличается от других. Его не интересо­вали ни спорт, ни прочие обычные развлечения мальчи­шек его возраста. Он любил читать о науке. Часто маль­чик в одиночестве бродил по безлюдному берегу моря, поражаясь невероятному разнообразию ракушек, вы­брошенных на песок. Он начал собирать их и подробно изучать. Знание позволяло ему почувствовать себя силь­ным — в этом ему не было равных, никто в школе не знал о раковинах столько, сколько было известно ему. Рамачандрана привлекали наиболее редкие и удивитель­ные формы морских моллюсков, такие, например, как ксенофора, которая подбирает пустые раковины других моллюсков и прикрепляет к собственной, маскируясь таким образом. В какой-то степени он и себя считал кем-то вроде ксенофоры — аномалией. В природе по­добные аномалии несут особое эволюционное предна­значение: они помогают занимать новые экологические ниши, расширяя возможности для выживания вида. Мог ли Рамачандран сказать то же самое о собственной не­обычности?

Шли годы, детская увлеченность теперь касалась уже других предметов — подростка Рамачандрана интересо­вали особенности анатомического строения человека, некоторые химические феномены, всевозможные анома­лии. Отец, опасаясь, как бы юношу не занесло в увлече­ние эзотерическими практиками, уговорил сына посту­пить на медицинский факультет. Здесь для него открыва­лась возможность изучать науки всесторонне, набираясь и практических навыков. Рамачандран согласился.

Поначалу учеба на медицинском факультете понравилась, но уже вскоре юношу начала мучить неудовлетворен­ность. Постоянная зубрежка была ему не по душе. Его тя­нуло экспериментировать, исследовать и совершать от­крытия, а преподаватели требовали механического заучи­вания. Рамачандран читал всевозможные научные журналы и книги, которых не было в списке обязатель­ной литературы. В числе прочих изданий ему подверну­лась книга «Глаз и мозг» нейробиолога Ричарда Грегори. Особенно заинтриговали студента оптические иллюзии, эксперименты со слепым пятном и другими удивитель­ными свойствами зрительной системы, изучение которых проливало свет на работу собственно мозга.

Вдохновившись этой книгой, он начал проводить соб­ственные эксперименты, результаты которых сумел опубликовать в престижном журнале. Результатом было приглашение изучать нейробиологию зрения в аспирантуре Кембриджского университета. Рамачан дран без колебаний воспользовался этим предложени­ем, радуясь шансу заняться чем-то более соответству­ющим его интересам. Но, проведя в Кембридже не­сколько месяцев, юноша понял, что попал не туда. В мальчишеских мечтах занятия наукой виделись ему романтическим приключением, поиском истины, чем- то даже сродни пути религиозного познания. А в Кем­бридже студенты и сотрудники относились к этому как к обыденной работе, рутине: твое дело — отбыть в ла­боратории требуемое количество часов и внести ми­зерный вклад в виде нескольких цифр в статистический анализ, только и всего.

Рамачандран не сдавал позиций, упорно трудился на ка­федре, искал тему, которая была бы интересна ему, успешно защитил диссертацию. Спустя несколько лет он получил место ассистента профессора на кафедре психо­логии зрения Калифорнийского университета в Сан- Диего. Прошло время, и, как уже не раз бывало прежде, интересы молодого ученого переместились в другую об­ласть — теперь они касались функционирования челове­ческого мозга. Ему не давал покоя феномен фантомных болей — люди с ампутированной ногой или рукой не­редко испытывают нестерпимые боли в отсутствующей конечности. Рамачандран начал изучать явление фантом­ных болей. Его эксперименты привели к удивительным открытиям в области нейробиологии и помогли нащу­пать новые подходы к избавлению таких пациентов от страданий.

Внезапно ощущение, преследовавшее его с детства — что он не такой, не на месте, — пропало. Изучение ано­мальных неврологических расстройств стало темой, ко­торой он хотел посвятить остаток своей жизни. Перед ним открывалась головокружительная возможность найти ответы на такие вопросы, как проблемы эволю­ции разума, происхождения языка и другие, подобные им. Он словно описал полный круг и вернулся к тем дням, когда собирал редкостные раковины. Это была ниша, которую он хотел бы занять полностью, осваивая и развивая ее в последующие годы жизни, это дело со­ ответствовало его изначальным наклонностям, занима­ясь им, он мог наиболее эффективно служить делу на­учного прогресса.

Б.  Для Йоки Мацуоки детство было нелегким, смутным временем, полным смятения. Девочка росла в Японии 1970-х, и все, казалось, было предрешено для нее заранее. Система школьного образования предписывала ей заня­тия, приличествующие девочкам, почти не давая возмож­ности выбора. Родители, уверенные в том, что для разви­тия дочери важен спорт, настояли, чтобы с ранних лет де­вочка занималась плаванием на весьма серьезном уровне. Помимо того, ее отдали учиться игре на фортепьяно. Многим японским детям такая жизнь показалась бы завид­ной, но для Йоки она была сплошным мучением. Ее инте­ресовало совсем другое, в школе привлекали серьезные предметы, особенно математика и естественные науки. Нравилось ей и заниматься спортом, но отнюдь не плава­нием. Девочке было непонятно, как сложится ее дальней­шая жизнь, если с самого начала всё решают за нее.

В одиннадцать лет девочка взбунтовалась. Довольно с нее плавания, заявила Йоки, она хочет заниматься тен­нисом. Родители согласились с ее выбором. Нацеленная на победы и успех, Йоки в мечтах видела себя чемпион­кой, однако в теннис она пришла довольно поздно. Что­бы наверстать упущенное время, девочка начала упорно заниматься, работая в невероятно напряженном графи­ке. Она ездила на тренировки в пригород Токио, а уроки делала в поезде по дороге домой. Часто ей приходилось читать учебник математики или физики, стоя в перепол­ненном вагоне, и в таком положении решать заданные на дом уравнения. Йоки нравилось ломать голову над за­дачами, иногда она так сосредоточивалась на мыслях о задании, что совершенно не замечала, как пролетало вре­мя в пути. Странно, но чем-то это напоминало трени­ровку на корте — полная сосредоточенность, когда ни­что другое для нее не существовало.

В редкие свободные минуты Йоки думала о своем буду­щем. Наука и спорт стали для нее двумя важнейшими делами в жизни. Через них она могла выразить разные стороны своей натуры — стремление к лидерству, жела­ние что-то делать своими руками, красиво и изящно двигаться, анализировать и решать проблемы. В Японии не принято разбрасываться, человек рано должен выби­рать себе конкретную специальность. Что бы она ни из­брала для себя, прочими интересами придется пожерт­вовать, но при одной этой мысли Йоки охватывала то­ска. Однажды она размечталась о том, что хорошо бы изобрести робота, который играл бы с ней в теннис. Ра­ботать над созданием этого устройства, а потом играть с роботом в теннис — так она удовлетворила бы все свои разносторонние интересы. Но ведь это только мечты…

Хотя Йоки удалось подняться на высокий уровень и стать одной из ведущих теннисисток страны, она уже понимала, что ее ждет другое будущее. На тренировках она побивала всех, а во время соревнований часто мед­лила, упускала инициативу и могла проиграть спортс­менке, намного уступающей ей в мастерстве. К тому же ее измучили постоянные травмы. Стало понятно: пора сделать выбор, сосредоточиться не на спорте, а на науке. Пройдя обучение в специальной спортивной школе тен­ниса во Флориде, Йоки убедила родителей разрешить ей остаться в Штатах и подала документы в бакалавриат Ка­лифорнийского университета Беркли.

В Беркли Йоки долго не могла ни на чем остановить­ся — ни одно направление не соответствовало ее обшир­ным интересам в полной мере. За неимением лучшего девушка остановила свой выбор на электротехнике. Од­нажды она рассказала профессору этой кафедры о своей детской мечте создать робота для игры в теннис. К ее удивлению, профессор не рассмеялся, а вместо этого предложил девушке сделать дипломный проект в лабора­тории робототехники. Работу Йоки сочли настолько многообещающей, что она была принята в магистратуру в Массачусетском технологическом институте, а поз­же — в лабораторию искусственного интеллекта, воз­главляемую пионером робототехники Родни Бруксом. Лаборатория работала над созданием робота с искус­ стенным интеллектом, и Мацуока получила задание разработать для робота руку и кисть.

С самого детства, занималась ли она теннисом, играла на фортепьяно или торопливо записывала математические уравнения, Йоки внимательно изучала собственные руки. Человеческая рука — удивительный, фантастиче­ский проект. Сейчас ей предстояло своими руками по­трудиться над созданием руки — это вызов, пусть и не в спорте. Наконец нашлось занятие, соответствующее ее многочисленным и разнообразным интересам! Йоки ра­ботала день и ночь, стараясь наделить конечность робота силой и изяществом человеческой руки. Ее проект поко­рил Брукса — молодая японка намного опередила время, предложив уникальное решение, которое никому пре­жде не приходило в голову.

Чувствуя, что ей серьезно недостает базовых знаний, Йоки приняла решение получить дополнительное обра­зование в области нейробиологии. Если она сможет луч­ше разобраться в том, как действуют связи между конеч­ностью и мозгом, можно будет создать протез, повину­ющийся владельцу, как живая рука.

Йоки продолжала работу, приобретая все новые позна­ния, а результатом стало появление совершенно нового направления в науке. Она назвала его нейроробототех­никой — создание роботов, наделенных подобием нерв­ной системы человека, которая принципиально изменит и намного облегчит управление ими. Разработки в этой области стали огромным научным успехом Йоки, позво­лили ей занять лидирующую позицию — и реализовать все свои жизненные интересы и наклонности.

Профессиональный мир чем-то напоминает экосистему: люди занимают определенные ниши, в которых могут существовать, конкурируя, однако, за место и ресурсы. Чем больше конкурентов собрано в одном месте, тем на­пряженнее борьба между ними. Работа в такой обста­новке быстро утомляет и изнашивает человека, которому приходится сражаться за то, чтобы быть замеченным,

участвовать в политических играх и интригах, вырывать у окружающих кусок хлеба. Подчас мы столько времени тратим на эти занятия, что на достижение истинного мастерства его почти не остается. Подобные места вле­кут, кажутся соблазнительными, ведь часто можно ви­деть, как люди безбедно существуют и даже процветают, двигаясь по проторенному пути. Вы не представляете, насколько в действительности сложно такое существова­ние.

Лучше выберите для себя другую игру: вместо того чтобы толкаться локтями, найдите такую нишу, где вы сможете стать главным.

Это совсем-совсем не просто — найти такую нишу. От вас потребуются терпение и це­леустремленность.

Вначале вы выбираете отрасль, хотя бы приблизительно соответствующую вашим интересам (медицина, электро­техника). Отсюда можно двигаться в двух направлениях. Первое — путь Вилейанура Рамачандрана. Отталкиваясь от избранной сферы, вы начнете искать боковые ответ­вления, особо привлекательные для вас (в случае Рама­чандрана — исследования в области оптики и физиоло­гии зрения). По возможности вступайте на этот узкий путь. Процесс уточнения продолжится до тех пор, пока вы наконец не обнаружите никем не занятую нишу — чем более узкую, специализированную, тем лучше. В каком-то смысле эта ниша будет отражать вашу уни­кальность, как, например, особая форма неврологии, за­интересовавшая Рамачандрана, отражала его восприятие самого себя как некоего исключения.

Второй вариант — путь Йоки Мацуоки. Добившись успеха в одной отрасли (робототехника), вы занимаетесь поиском новых знаний, пытаетесь овладеть какими-то новыми методами (нейробиология), пусть даже потра­тив на это свое свободное время, если необходимо. Те­перь можно комбинировать новые знания и умения с теми, что у вас уже есть, и создать принципиально но­вую область или, по крайней мере, построить новые свя­зи между уже имеющимися. Продолжать этот процесс можно сколь угодно долго, как в случае с Йоки, которая и не думает останавливаться на достигнутом. В конеч­ном счете вы сумеете создать нишу, идеально соответ­ствующую лично вам. Эта вторая версия развития собы­тий хорошо соответствует нашим условиям, когда ин­формация широкодоступна, а соединение различных идей может являться формой власти.

Двигаясь в одном из описанных направлений, вы обре­тете нишу, в которой вас не будут теснить конкуренты. Теперь вы можете свободно искать и исследовать инте­ресующие вас вопросы. Вы сами можете определять себе ритм работы и решать, как и на что расходовать доступ­ные в данной нише ресурсы. Вы более не отягощены не­обходимостью интриговать и бороться за место и обре­ли время и пространство для того, чтобы позволить рас­крыться делу своей жизни.

3. Избежать ложного пути: стратегия бунта Вольфганг Амадей Моцарт

В 1760 году отец начал учить четырехлетнего Вольфган­га Амадея Моцарта игре на клавесине. Не по годам раз­витой ребенок, Вольфганг сам просил о том, чтобы ему давали уроки, — его семилетняя сестра к этому времени уже начала играть. Возможно, причиной такого рвения отчасти стало соперничество брата с сестрой: видя, с ка­ким восторгом и любовью принимают зрители девочку- музыканта, маленький Моцарт хотел, чтобы и к нему от­носились так же.

Уже после нескольких месяцев занятий Леопольд, отец Моцарта — талантливый исполнитель и композитор и прекрасный педагог, — понял, что его сын необычайно одарен. Особенно поражало, что в столь нежном возрас­те ребенку нравилось подолгу заниматься — вечером ро­дителям приходилось буквально оттаскивать его от ин­струмента. В пять лет мальчик стал сочинять собствен­ные пьесы.

Вскоре Леопольд организовал для одаренного сына и его талантливой сестры триумфальное турне по европей­ским столицам. Вольфганг играл при дворах, приводя высокопоставленных слушателей в полный восторг. Он музицировал уверенно, непринужденно и импровизи­ровал, поражая сложностью рождающихся под его паль­чиками мелодий. К малышу относились как к замыслова­той игрушке. Отец умело играл на интересе европейских дворов к чудо-ребенку и использовал его популярность, чтобы пополнить семейный бюджет.

Будучи главой семьи, Леопольд требовал от детей пол­ного подчинения, невзирая на то, что находился, по сути дела, на содержании у собственного сына. Впрочем, Вольфганг охотно повиновался отцу, ведь он был ему обязан решительно всем. Но мальчик рос, становился старше, и в душе его что-то происходило. Что доставля­ет ему такую радость — сама ли игра на клавесине и ор­гане или то внимание, то восхищение, которые он полу­чает в результате? Его охватывала смутная тоска. Он уже столько лет сочиняет музыку, выработал собственный стиль, а отец по-прежнему настаивает, чтобы писались приятные пустячки для развлечения придворной публи­ки, ведь это позволяет зарабатывать деньги для семьи.

Зальцбург, где они жили, был провинциальным буржуаз­ным городком. Юноше хотелось самостоятельности, он стремился к чему-то большему. Вольфганг задыхался, с каждым годом это чувство становилось все мучительнее.

Наконец в 1777 году отец позволил сыну — которому к тому времени исполнился двадцать один год — уехать с матерью в Париж. На эту поездку возлагались большие надежды: там Вольфганга ожидало престижное место дирижера оркестра, что позволяло и дальше содержать семью. Однако Париж встретил молодого Моцарта не­приветливо. Предложенное место не соответствовало уровню его дарования. К тому же мать тяжело заболела и умерла по дороге домой. Поездка принесла лишь раз­очарования и несчастья.

Вольфганг возвратился в Зальцбург сломленный, готовый вновь повиноваться воле отца. Он согласился занять пост придворного органиста, но его по-прежнему мучила не­удовлетворенность. Невыносимо было влачить эту жалкую жизнь, писать музыку по заказу, угождая вкусам ничтожных провинциалов. «Я композитор, — писал он отцу, — я не могу и не должен зарывать свой талант к сочинению, кото­рым милостивый Господь щедро наградил меня».

Леопольда сердили жалобы сына, звучавшие все чаще. Он напоминал Вольфгангу, что тот перед ним в неоплат­ном долгу, ведь именно он, отец, научил его всему и тра­тился, оплачивая бесконечные турне. В какой-то момент Вольфганг внезапно осознал: исполнительское мастер­ство никогда не было для него главным, он не мог этого сказать даже о музыке как таковой. Не вдохновляли его и публичные выступления, он чувствовал себя марионет­кой. Сочинительство — вот для чего он создан. Более того, в нем открылась страстная любовь к театру. Ему хотелось писать оперы — это и есть его истинный голос. Но, оставаясь в Зальцбурге, ему ни за что не удастся реа­лизовать свой дар. Отец неодолимой преградой стоял на его пути, он разрушал его жизнь, подтачивал здоровье, лишал уверенности в себе. И дело было не только в день­гах — в действительности Леопольд завидовал таланту сына и, сознательно или нет, пытался всячески помешать его развитию. Вольфгангу необходимо было на что-то решиться, сделать первый шаг, пусть невыносимо труд­ный, пока еще не поздно…

Во время поездки в Вену в 1781 году Моцарт принял судьбоносное решение остаться. Он никогда не вернет­ся в Зальцбург. Отец не простит сына, словно тот нару­шил некое табу — предал его, бросил семью. Отношения между ними так никогда и не восстановятся. Чувствуя, что потерял непростительно много времени, подчиняясь воле отца, Моцарт наверстывал упущенное и писал неис­тово, лихорадочно, создавая самые знаменитые, самые великие свои оперы и симфонии.

Ложный путь в жизни — обычно что-то, что удерживает нас или привлекает по ложным причинам: деньги, слава, внимание и так далее. При недостатке внимания мы не­редко ощущаем внутреннюю пустоту и надеемся запол­нить ее, ища одобрения окружающих — своего рода подделки под любовь. Однако, поскольку выбранное дело не соответствует нашим глубинным склонностям, мы почти никогда не обретаем удовлетворения, к кото­рому стремимся. От этого страдает дело, а внимание, ко­торого мы, возможно, удостаивались в начале, иссякает и слабеет — это очень болезненно.

Если мы делаем вы­бор в пользу денег и комфорта, это часто означает, что нами движут тревога и неуверенность, а также желание угодить родителям.

Они толкают нас к какому-то при­быльному делу, потому что любят нас и стремятся обе­спечить безбедное будущее, хотя за этими мотивами мо­жет таиться и что-то иное — например, капелька зависти из-за того, что мы пользуемся большей свободой, чем они в годы своей юности.

Ваши действия следует разделить на два этапа. Первый  — вы должны понять, что выбрали неверный путь, руко­водствуясь ложными причинами, и сделать это нужно как можно раньше, пока ваша уверенность не дала тре­щину. И второй  — решительно подняться на борьбу с силами, сталкивающими вас с верного пути. С презри­тельной усмешкой откажитесь от потребности искать внимания и одобрения — это увлекает вас в сторону. Возмутитесь тем, что родители пытаются навязать вам занятие, к которому у вас нет призвания. Это нормаль­ная ступень развития — вступить на независимый путь, оторваться от родителей и заняться развитием собствен­ной личности. Позвольте действовать бунтарскому духу, наполняющему вас энергией и чувством целеустремлен­ности. Если на пути у вас, словно Леопольд Моцарт, воз­вышается идеализированный образ отца, разрушьте его и расчистите дорогу.

4. Освободиться от прошлого: стратегия адаптации Фредди Роуч

С момента рождения в 1960 году Фредди Роуча прочили в боксеры и готовили к карьере чемпиона. Его отец и сам был профессиональным боксером, а мать судила мат­ чи. Старший брат Фредди с малых лет занимался спор­том, и, как только Фредди исполнилось шесть лет, его тоже отвели в местный спортзал в южном Бостоне, что­бы начать усердные тренировки. Мальчик занимался с тренером по нескольку часов ежедневно и по шесть дней в неделю.

К пятнадцати годам Фредди стало казаться, что он со­всем выдохся. Он искал все новые отговорки и предлоги, лишь бы не пойти на тренировку. Наконец мать замети­ла это и спросила: «Зачем ты вообще боксируешь? Тер­пишь поражение за поражением. Ты не боец». Мальчик привык к постоянным насмешкам и критике отца и бра­тьев, но совсем другое дело услышать такую трезвую оценку из уст матери — это было для него встряской: мама уверена, что его старшего брата ждут великие дела, а в него она не верит.

Фредди принял решение любой ценой доказать, что она в нем ошибается. Юноша возобновил упорные занятия в зале. Он нашел вкус в изнурительных тренировках и са­модисциплине. Ему нравилось улучшать показатели, приятно было получать одну за другой спортивные на­грады, но особенно радовало то, что он смог наконец побить старшего брата. Любовь к спорту разгорелась с новой силой.

Видя, что Фредди подает самые большие надежды среди всех братьев, отец отвез его в Лас-Вегас, где было боль­ше шансов сделать спортивную карьеру. Там восемнад­цатилетний Фредди встретился с легендарным трене­ром Эдди Фатчем и стал заниматься под его руковод­ством.

Начало выглядело весьма многообещающим: юношу отобрали в сборную Соединенных Штатов, началось восхождение. Вскоре, однако, перед ним возникло оче­редное препятствие. Фредди научился у Фатча эффек­тивным маневрам и отработал все приемы до совершен­ства, но в настоящей схватке этого оказалось мало. Вый­дя на ринг, он забывал обо всем и дрался, повинуясь инстинкту, эмоции захлестывали, брали над ним верх.

Все чаще его бои превращались в многораундовые пота­совки, и он терпел поражение за поражением.

Через несколько лет тренер объявил Роучу, что тому пора уходить с ринга. Но ведь бокс составлял всю его жизнь; что он станет делать, уйдя на покой? Фредди про­должал боксировать и проигрывать, пока не смирился с очевидным и не ушел из спорта. Он работал торговым агентом в фирме, распространяющей товары по телефо­ну, начал пить. Спорт Роуч теперь ненавидел — он столько вложил в него, а отдачи никакой. Однажды, бук­вально против собственного желания, он явился в зал Фатча поболеть за своего друга Вирджила Хилла. Оба соперника тренировались у Фатча, но в углу Хилла не было никого, кто помогал бы ему, поэтому роль секун­данта взял на себя Фредди Роуч. Он подавал боксеру воду, советовал, как вести бой. На другой день он снова пришел к Фатчу, чтобы помочь товарищу, а со временем стал появляться в спортзале постоянно. Там ему не пла­тили, поэтому Фредди не увольнялся с работы, но в глу­бине души он чувствовал, что его место здесь, и рвался сюда. Он приходил точно вовремя и оставался дольше других. Прекрасно зная все приемы Фатча, он готов был обучить им других боксеров. Он все более ответственно относился к своим обязанностям.

В глубине души, однако, Роуч не мог преодолеть непри­язни к боксу и сам не понимал, сколько все это может продолжаться. В этом беспощадном мире с жесточайшей конкуренцией не только спортсменов, но и их тренеров обычно хватает ненадолго. Что его ждет — унылая рути­на, бесконечный повтор приемов и упражнений, кото­рым он выучился у Фатча? Иногда ему хотелось самому вернуться на ринг — схватки, по крайней мере, не на­столько предсказуемы.

Как-то Вирджил Хилл рассказал Роучу о способе трени­ровок, подсмотренном у кубинских боксеров: они рабо­тали не с боксерской грушей, они вели бой на ринге с тренером, надевшим особые большие перчатки — пло­ские, набитые уплотнителем. Это отчасти напоминало настоящий спарринг, в ходе которого спортсмены отра­батывали удары. Роуч попробовал этот метод с Хиллом, и у него загорелись глаза. Он снова оказался на ринге, но здесь было нечто иное. Бокс ему приелся, потеряли новизну и старые тренерские приемы. Роуч задумался о том, что работу с тренером на ринге можно превратить во что-то большее, нежели простая отработка ударов. Теперь тренер мог проработать со спортсменом тактику всего боя, демонстрируя ее в режиме, максимально при­ближенном к реальному. Это могло означать переворот в боксе, оживить его. Роуч принялся за отработку ново­го метода с теми спортсменами, которых он тренировал. Он демонстрировал им приемы в деле, создавая по ходу тренировок живые и динамичные ситуации.

Вскоре Роуч расстался с Фатчем и стал работать само­стоятельно. Он быстро приобрел отличную репутацию, поскольку его тренировки оказались куда более эффек­тивными, чем у кого бы то ни было. Буквально через не­сколько лет Фредди Роуч уже считался самым успешным среди тренеров своего поколения.

Размышляя о своем профессиональном пути и немину­емых переменах, которые происходят, взгляните на это следующим образом: никто не привязывал вас к опреде­ленному месту, вы не обязаны хранить верность профес­сии или организации. Вам предстоит определить дело своей жизни и именно ему вы должны отдаться в полно­те. Но важно определить его правильно. Никто из окру­жающих не обязан вам помогать или защищать вас. Все зависит от вас, и только от вас.  Перемены неизбежны, особенно в поворотные моменты. Все зависит от вас, и вам необходимо быть начеку, чтобы не пропустить и даже предугадать перемены, происходящие в вашей про­фессии в настоящий момент. Вы должны адаптировать дело своей жизни к этим обстоятельствам. Не цепляй­тесь за старые методы, иначе безнадежно отстанете, и это принесет вам только страдания. Проявляйте гибкость и старайтесь всегда адаптироваться к изменившимся условиям.

Если изменения вам навязывают поневоле, как это было с Фредди Роучем, не горячитесь, не реагируйте слишком бурно и не поддавайтесь искушению пожалеть себя. Роуч интуитивно нащупал способ вернуться на ринг, потому что понимал, что любит не бокс как таковой, а возмож­ность разрабатывать стратегию и тактику боя. Рассуждая таким образом, он сумел приспособить свои наклонно­сти к новому направлению, новой сфере в боксе. И вам, подобно Роучу, не следует забывать приобретенные на­выки, отказываться от имеющегося опыта, нужно дру­гое — найти новый способ применить накопленный опыт. Устремите взгляд в будущее, а не в прошлое.

Нередко подобные творческие преобразования ведут нас к великим целям — потрясение помогает стряхнуть бла­годушие и самодовольство, провести переоценку нашего багажа.

Помните: дело вашей жизни — не догма, а жи­вой организм. Решив неукоснительно двигаться вперед, следуя плану, намеченному в юности, вы оказываетесь в плену у ситуации и рискуете остаться на обочине, не за­мечая, как время стремительно несется мимо вас.

5. Найти дорогу назад: стратегия жизни и смерти Бакминстер Фуллер

С раннего детства Ричард Бакминстер Фуллер (1895— 1983) уже понимал, что воспринимает мир не так, как прочие люди. От самого рождения мальчик был очень близорук. Все предметы вокруг окутывала неясная дым­ка, и в компенсацию этого недостатка у ребенка сильно развились другие чувства, особенно осязание и обоня­ние. Даже после того, как в пять лет ему подобрали очки, мальчик воспринимал окружающий мир не только с по­мощью глаз — он был наделен тактильной формой ин­теллекта.

Фуллер был на редкость сообразительным ребенком и большим выдумщиком. Однажды он изобрел необычной формы весло и с его помощью плавал на небольшой лод­ке по озерам штата Мэн во время летних каникул (он развозил почту).

Принцип действия весла Фуллер разработал, изучая медуз и наблюдая за их движениями. Он не просто смотрел на ме­дуз — он ощущал их движение, а потом попробовал вос­произвести его с помощью весла, и опыт удался. Подстег­нутый успехом, мальчик мечтал и о других изобретениях — он посвятит им всю жизнь, в этом и было его призвание.

Впрочем, отличаться от других подчас бывает мучитель­но тяжело. Фуллеру не хватало терпения учиться в стан­дартных учебных заведениях. Хотя юноша был очень способным и его приняли в Гарвардский университет, ему никак не удавалось привыкнуть к строгим порядкам. Он прогуливал, начал попивать — словом, вел богем­ную жизнь. Дважды его исключали из Гарварда, и второй раз был окончательным.

После этого непоседа Фуллер неоднократно менял ме­ста работы. Какое-то время он трудился рабочим на мя­соупаковочном производстве, а потом, когда началась Первая мировая война, оказался на флоте, где дослужил­ся до командира спасательного катера. Фуллер превос­ходно разбирался в любых механизмах и умел добиться, чтобы все их детали действовали согласованно. Однако на одном месте ему по-прежнему не сиделось. Уже же­нившись и имея ребенка, он был близок к отчаянию, не веря, что сумеет обеспечить семье нормальные условия жизни. Ради заработка Фуллер согласился пойти на ме­сто управляющего по сбыту, усердно трудился, хорошо проявил себя, но через три месяца компания разорилась. Работа не приносила никакого удовлетворения, и каза­лось, ничего другого от жизни ждать уже не придется.

Вдруг, спустя несколько месяцев, отчаявшемуся Фуллеру подвернулась неожиданная возможность. Его тесть- архитектор изобрел систему по производству недорогих строительных материалов — легких и прочных, дела­ющих дома пожароустойчивыми и всепогодными. Но найти инвесторов или кого-то, кто помог бы начать биз­нес, не удавалось.

Фуллер пришел в восторг от идеи тестя. Строительство и архитектура всегда интересовали его, так что он с ра­достью взялся за внедрение новой технологии. Он вло­жил в дело все, что имел, и ему даже удалось немного усовершенствовать изобретение. Вдвоем они взялись за постройку модульных домов из своих материалов. На инвестиционные вложения — главным образом от чле­нов семьи — удалось открыть свое производство. Ком­пания боролась за выживание — слишком уж новой и радикальной была технология, а Фуллер оказался макси­малистом, не готовым идти на компромиссы, его не устраивало что-то меньшее, нежели настоящая револю­ция в индустрии строительства.

Через пять лет компанию пришлось продать, Фуллер был уволен с поста президента.

Положение стало совсем отчаянным. Семья в Чикаго жила не по средствам, так что жалованья Фуллера не хва­тало. За пять лет в бизнесе ему ничего не удалось отло­жить на черный день. Приближалась зима, а перспектив найти работу не было никаких — его репутация сильно пострадала.

Как-то вечером он бродил по берегу озера Мичиган, мрачно размышляя о жизни. Он не оправдал надежд, подвел жену, не сумел сохранить и приумножить деньги тестя и друзей, вложивших средства в их предприятие. Он никчемный человек, обуза для всех, кто его окружа­ет… Выхода нет, впору прыгать в воду. У него неплохая страховка, а о жене лучше позаботятся ее родители, чем такой муж.

Фуллер направился к берегу, мысленно готовясь к смерти. Внезапно он резко остановился — впослед­ствии он рассказывал о голосе, прозвучавшем совсем рядом, а может быть, шедшем изнутри его существа. Голос произнес: «С этой поры тебе не следует раз­мышлять о временных обстоятельствах. Думай об ис­тине. Ты не имеешь права уничтожать себя. Ты себе не принадлежишь. Ты принадлежишь Вселенной. Роль твоя останется для тебя неясной, но пойми главное — ты выполнишь свое предназначение, если применишь свои познания ради блага других людей». Никогда прежде не слышавший голосов, Фуллер мог только га­дать, не померещилось ли ему все это. Пораженный услышанным, он повернулся и побежал прочь от озера, домой.

По пути он обдумывал слова, пытаясь переосмыслить свою жизнь, которая теперь виделась ему в ином свете. Возможно, те эпизоды, что раньше казались ему ошибка­ми, на самом деле не ошибки. Он пытался пробить себе дорогу в мир, к которому не принадлежал (бизнес), и этот мир говорил ему об этом — если бы только он мог услышать! Однако опыт с предприятием тестя вовсе не был бесполезен. Из него Фуллер вынес бесценные уро­ки, обогатился знанием человеческой натуры. Ни о чем не нужно жалеть. Истина заключается в том, что он дей­ствительно не такой, как все.

Мысленно он прикидывал, какие изобретения — новые типы автомобилей, домов, строительных конструкций — наилучшим образом смогли бы отразить его необычное восприятие, его способности. Взгляд Фуллера упал на многоэтажные дома, ряд за рядом тянувшиеся вдоль ули­цы, по которой он шел. Его поразила неожиданная мысль: ведь люди не столько страдают от нонконфор­мизма, сколько от однообразия, их мучает неспособ­ность создать хоть что-то оригинальное.

С той минуты, утверждал Фуллер, он не прислушивался больше ни к чьим голосам, кроме своего собственного голоса, голоса опыта. Ему хотелось найти альтернатив­ные подходы, открыть людям глаза на существование но­вых возможностей. А заработать деньги он еще успеет, рано или поздно. До сих пор, если он ставил деньги на первое место, все непременно заканчивалось крахом. Он не оставит забот о семье, но жить придется скромнее, за­тянув ремешок, по крайней мере пока.

Фуллер выполнил свое обещание. Тяга к необычным, своеобразным идеям привела его к разработке практич­ного, недорогого способа постройки жилья и аэродина­мичных, энергосберегающих форм средств передвиже­ния (эти изобретения получили названия «дом Димаксион» и «автомобиль Димаксион»), а также к созданию так называемого геодезического купола — совершенно новой формы архитектурного сооружения.

Отклонение от пути, которым вам суждено следовать, ни к чему хорошему привести не может. Вас будут одоле­вать всевозможные страдания и неприятности.

Чаще всего мы отклоняемся от пути, прельщенные перспективой боль­шого заработка, легкого богатства и скорого успеха. Но если эти варианты не задевают в нас каких-то глубинных струн, дело не спорится и деньги не даются в руки. Мы начинаем метаться в поисках новых источников легкого заработка, все дальше и дальше отходя от своего предна­значения. Если не видеть ясно, что ждет впереди, можно оказаться в тупике. Даже если вам повезет в отношении удовлетворения материальных потребностей, вы посто­янно будете чувствовать внутреннюю пустоту, пытаясь заполнить ее с помощью каких-либо верований, нарко­тиков или развлечений. Компромисс здесь невозможен, путей к отступлению нет. Вы сможете определить, на­сколько далеко зашло дело, по глубине душевной боли, по степени отчаяния и неудовлетворенности. Прислу­шайтесь к этому голосу в себе, к этой боли, и она поведет вас в верном направлении, как повел Фуллера его таин­ственный голос. Это вопрос жизни и смерти.

Возвращение на свой путь потребует жертв. До поры до времени у вас не будет возможности получить все, чего ни пожелаете. Дорога к мастер­ству требует упорства.

Наберитесь терпения и сосредоточьтесь на деле, может пройти лет пять, а то и десять, прежде чем вы начнете пожинать плоды своих усилий. Этот путь, однако, не мучителен, а полон радостей и сюрпризов. Примите твердое решение вернуться на свою стезю, а потом со­общите об этом окружающим. Отступление от един­ственного верного пути станет выглядеть в ваших глазах чем-то постыдным, почти непристойным. В конце кон­цов, деньги и успех приходят не к тем, кто считает их главной целью, а к тем, кто нацелен на мастерство и на выполнение дела своей жизни.

Оборотная сторона. Темпл Грандин

Не всем людям дано распознать свое призвание, свой бу­дущий путь уже в детстве, а некоторым к тому же при­ходится с огромным трудом преодолевать препятствия, ограничения и трудности. У таких людей не выходит даже то, что другим, кажется, дается легко и без усилий. О жизненном призвании в их случае вопрос вообще не стоит. Бывает, они прислушиваются к суждениям и кри­тике со стороны окружающих и верят им настолько, что сами себе представляются неполноценными. Если вовре­мя не принять мер и оставить все, как есть, последствия могут быть самыми тяжелыми.

В качестве особо яркой иллюстрации подобной судьбы приведем жизнь Темпл Грандин.

В 1950 году Темпл, которой не исполнилось еще и трех лет, поставили диагноз: аутизм. Она долго не начинала говорить, и врачи утверждали, что при такой патологии никакого улучшения ждать не приходится, родителям настоятельно предлагали поместить девочку в специаль­ное лечебное учреждение, где она должна была бы оста­ваться до конца своих дней. Все же мать решила сделать последнюю попытку, прежде чем сдаться: она обратилась к логопеду, который, ко всеобщему удивлению, сумел переломить ситуацию: медленно и постепенно он до­бился того, что Темпл заговорила. В результате она по­лучила возможность посещать школу и обучаться всему тому, чему учились другие дети.

Несмотря на это, будущий удел Темпл представлялся всем в лучшем случае полным ограничений, ее ждала жизнь инвалида. Эта девочка мыслила совершенно не так, как прочие люди, — мир открывался ей не через слова, а через зрительные образы. Чтобы выучить новое слово, ей не­обходимо было мысленно нарисовать его. Ясно, что при этом она с большим трудом усваивала абстрактные поня­тия: очень нелегко, к примеру, давалась ей математика. Темпл испытывала трудности в общении с другими деть­ми, те насмехались над ней, дразнили столь непохожую

на них девочку. С такими проблемами могла ли она рас­считывать в жизни на что-то мало-мальски пристойное, на какую-то работу, кроме неквалифицированного физи­ческого труда? Дело осложнялось тем, что девочка обла­дала подвижной психикой, она испытывала панические атаки, единственным спасением от которых была возмож­ность собраться, сосредоточиться на каком-то занятии.

Всякий раз, когда ей становилось не по себе, Темпл инстинктивно искала убежища в двух занятиях, которые ее успокаивали: общалась с животными или мастерила что-нибудь своими руками. С детства она обладала не­постижимой способностью чувствовать животных, осо­бенно лошадей, понимать их чувства и намерения. Де­вочка научилась неплохо ездить верхом. Поскольку мыс­ли вначале складывались у нее в образы, она изображала их, занимаясь рукоделием (вышивая или работая по де­реву). Материальное воплощение помогало Темпл лучше представить то, о чем она думала, и сделать выводы.

В одиннадцать лет Темпл проводила каникулы у тети, живущей на ранчо в Аризоне. Там обнаружилось, что с рогатым скотом взаимопонимание у нее даже лучше, чем с лошадьми. Однажды девочка с интересом наблюдала, как некоторых коров помещают в так называемый рас­кол — тесный загончик-клетку, сжимающий их с бо­ков, — это делалось, чтобы успокоить животных перед прививками. С раннего детства Темпл почему-то всегда хотелось оказаться тесно зажатой, как эти коровы, но она не выносила, когда ее обнимал кто-то из взрослых: от пугающей мысли, что она не сможет вырваться из объя­тий, начинался приступ паники. Девочка стала умолять тетю разрешить ей войти в раскол. Тетя разрешила, и на полчаса Темпл получила возможность испытать чувство безопасности, о котором всегда мечтала. Выйдя наружу, она ощутила упоительное спокойствие.

Эффект пребывания в расколе захватил девочку, и спу­стя некоторое время ей даже удалось создать подобное устройство собственной конструкции, которым она могла пользоваться дома.

Теперь ее интересовало все, что касалось рогатого скота, расколов, а также тактильных ощущений аутичных де­тей, восприятия ими пространства и прикосновений. Для того чтобы удовлетворить свою любознательность, Темпл пришлось тренироваться в чтении, учиться иссле­довательской работе. При этом оказалось, что девочка наделена необыкновенной концентрацией внимания — она способна была часами сосредоточенно читать, не от­влекаясь от темы, и это ей нисколько не наскучивало. Мало-помалу ее интерес смещался к книгам по психоло­гии, биологии и другим естественным наукам. Интел­лектуальные способности Темпл развились настолько, что ее беспрепятственно приняли в университет. Гори­зонты ее мирка постепенно расширялись.

Прошли годы, и Темпл защитила диплом по животно­водству в Аризонском государственном университете. Ее по-прежнему интересовал рогатый скот — хотелось особенно детально изучить откормочные загоны и рас­колы на фермах, чтобы разобраться в поведенческих ре­акциях коров. Преподаватели не могли понять этого ее странного интереса и утверждали, что выбранная тема не подходит для студенческой работы. Но Темпл была не из тех, кто отступает, получив отказ. Она обратилась к преподавателям с другой кафедры, и там ей согласи­лись помочь. Девушка провела свое исследование и в процессе работы ощутила наконец искорку своего жиз­ненного предназначения.

Темпл не была создана для академической деятельности. Она любила что-то делать практически и при этом ощуща­ла потребность в постоянной и активной умственной дея­тельности. Девушка решила, что у нее будет свое, особен­ное дело. Она начала работать самостоятельно, без кон­тракта, предлагая на ранчо и в животноводческих хозяйствах разработанный ею проект более удобных и эф­фективных помещений и устройств для крупного рогато­го скота. С ее уникальным образным мышлением и умени­ем мастерить Темпл постепенно осваивала и азы бизнеса. Она разрабатывала проекты более гуманных скотобоен и систем для ухода за сельскохозяйственными животными.

Добившись стабильности и успеха в этом деле, Темпл на этом не успокоилась и пошла дальше: она стала писатель­ницей. В университет она вернулась в качестве профес­сора, читает прекрасные лекции об аутизме и о живот­ных. Каким-то непостижимым образом ей удалось спра­виться с казалось бы непреодолимыми препятствиями и найти свое призвание в жизни, свою, идеально соответ­ствующую ей стезю.

Если вместо талантов и благоприятных возможностей жизнь ставит на вашем пути препоны и ограничения, следуйте такой стратегии: не обращайте внимания на свои слабости и что есть сил сопротивляйтесь искуше­нию стать похожим на всех. Вместо того чтобы ныть и оплакивать себя, берите пример с Темпл Грандин и со­средоточьтесь на тех делах, пусть совсем незначитель­ных, которые вам хорошо удаются. Не витайте в облаках, не предавайтесь мечтаниям о великих свершениях, кото­рые ждут вас в будущем, а концентрируйтесь на том, чтобы довести до совершенства эти свои пусть неслож­ные и скромные умения. Овладев ими как следует, вы приобретете уверенность в себе, и это станет основани­ем для того, чтобы двигаться дальше, к новым достиже­ниям. Так, шаг за шагом, вы будете неуклонно прибли­жаться к делу своей жизни.

Важно понять: дело вашей жизни не всегда предстает перед нами в виде чего-то величе­ственного или многообещающего. Оно может состоять в преодолении ваших ограничений, в умении сконцен­трироваться и достичь отличных результатов в совсем скромных, маленьких, но хорошо удающихся делах.

Отрабатывая эти навыки, мы постигаем важность дисциплины и убеждаемся, что се­рьезные усилия обязательно бывают вознаграждены. Усилия принесут плод, они широко раскроются подоб­но лепесткам лотоса, центром которого являются сила и уверенность. Не завидуйте тем, кто богато одарен от природы, — нередко одаренность становится для них бичом, ведь те, кому все легко дается, не понимают, на сколько важны труд и упорство, и нередко со временем им приходится за это расплачиваться. Эта стратегия при­ложима к любым жизненным невзгодам, проблемам и препятствиям, которые только могут нам встретиться. В непростые моменты самое мудрое — делать то (пусть немногое), что умеем, и делать это хорошо, и таким об­разом восстановить уверенность в себе и в собственных силах.

Если уж таким людям, как Темпл Грандин, обездолен­ным с самого рождения, у которых, кажется, все против них, — раз уж им удается найти свою стезю и достичь мастерства, то для нас с вами это тем более достижимо!

Рано или поздно что-то будто зовет нас встать на определенный путь. Это «что-то» может помниться вам как сигнал, услышан­ный еще в детстве, когда внезапный порыв, увлечение, неожиданный поворот событий поражают нас, словно благове­стив: вот кем я должен быть, вот что мне надлежит исполнить!

Джеймс Хиллман

Глава II . Покориться

 реальности:

 идеальное

 ученичество

Закончив обучение в учебных учреждениях, мы вступаем в решающую фазу жизни — второе, практическое образование, известное как учени­чество. Всякий раз, меняя профессию или приоб­ретая новые познания и навыки, мы вступаем в эту фазу вновь и вновь. Будьте начеку, здесь вас подстерегает немало опасностей. Не успеете огля­нуться, как появится неуверенность в себе, все мысли будут заняты исключительно душевными переживаниями и конфликтами, возникшие стра­хи помешают учиться в полную меру, причем не­способность эта может сохраниться на всю остав­шуюся жизнь. Пока не поздно, извлекайте уроки и следуйте по пути, проложенному величайшими мастерами прошлого и настоящего, — это своего рода идеальное ученичество, оно будет полезно, чем бы вы ни занялись. В процессе обучения вы овладеете необходимыми навыками, дисципли­нируете ум и вырастете в независимо мыслящего человека, готового к решению творческих задач по пути к мастерству.

Первое превращение. Чарлз Дарвин

С раннего детства Чарлз Дарвин (1809-1882) ощущал давление отца, преуспевающего, зажиточного сельского врача, возлагавшего большие надежды на обоих своих сыновей. Однако по всему складывалось впечатление, что младший сын, Чарлз, этих надежд не оправдает. Он не добился успехов ни в латыни, ни в греческом, ни в алгебре. И не то чтобы мальчику не хватало трудолюбия. Просто узнавать о мире из книг ему было неинтересно. Его тянуло на природу — охотиться, рыскать по всей округе в поисках редких жуков, собирать гербарий и коллекцию минералов. Часами он мог наблюдать за пти­цами, замечая и описывая в тетради различные детали их поведения. В таких делах он был докой. Но подобные пустяки не помогут сделать карьеру, и чем старше стано­вился Чарлз, тем сильнее проявлялось растущее недо­вольство отца. Однажды он бросил горькие слова, кото­рые Чарлз запомнил навсегда: «Ни к чему у тебя нет ин­тереса, кроме стрельбы, возни с собаками да ловли крыс, ты опозоришь и себя и всю семью!»

Когда Чарлзу исполнилось пятнадцать лет, отец решил, что настала пора вмешаться в его жизнь. Он отправил сына в Эдинбург учиться на медицинском факультете, но выяснилось, что юноша не выносит вида крови, так что обучение пришлось прервать. Однако Роберт Эразм Дарвин был полон решимости во что бы то ни стало определить сына, найти для него достойное дело. Он подыскал для него вакансию пастора в сельской церкви. Чарлз гарантированно получал бы приличное жалованье, и к тому же у него было бы достаточно свободного вре­мени для любимой страсти — сбора коллекций. Правда, оставалась одна неувязка — чтобы занять это место, тре­бовался университетский диплом, так что Чарлзу при­шлось отправляться в Кембридж. Он очень старался, но отвращение к скучным лекциям вновь напомнило о себе. Однако Чарлз проявил интерес к ботанике и подружил­ся со своим наставником, профессором Генслоу. Скон­центрировавшись на учебе, он усердно трудился и, к вя­щей радости отца, сумел выдержать экзамен и получить в мае 1831 года степень бакалавра искусств.

В надежде, что учеба навеки осталась в прошлом, Чарлз принял участие в геологической экспедиции по сельской местности Англии — здесь его любовь к всевозможным занятиям на свежем воздухе нашла наконец оправдание и применение. Хоть на время он мог забыть о необходи­мости строить планы на будущее.

Когда в конце августа Чарлз вернулся домой, его ожидал сюрприз — письмо от профессора Генслоу. Наставник сообщал, что рекомендовал его на неоплачиваемую должность натуралиста на корабль Королевского флота «Бигль», отправлявшийся в кругосветное плавание на не­сколько лет. Помимо прочего Чарлзу вменялось в обя­занность собирать по пути следования образцы живой природы и минералов, которые надлежало отправлять в Англию для дальнейших исследований. Очевидно, не­дюжинные способности молодого Дарвина в коллекцио­нировании и определении растений произвели на Ген­слоу впечатление.

Предложение застало Чарлза врасплох. До сих пор он и не думал о том, чтобы уехать так далеко от дома, не гово­ря уж о карьере натуралиста. Впрочем, до отправления оставалось несколько месяцев. Прежде чем он сам успел принять решение, вмешался отец — тот был категориче­ски против. Чарлз ни разу не выходил в море, может статься, у него морская болезнь. Он не имеет специаль­ного образования для занятий естественными науками, и к тому же он недисциплинирован. Но самое главное, пребывая несколько лет в отсутствии, его сын наверняка утратит все шансы и не сможет занять вакансию пастора в сельской церкви, которая была выхлопотана с таким трудом!

Роберт Эразм был настроен решительно, и Чарлзу ниче­го не оставалось, как согласиться с ним: он решил откло­нить предложение. Но в последующие дни он невольно возвращался мыслями к предложению Генслоу, пред­ставляя, какой могла бы стать эта экспедиция. И чем больше он мечтал, тем больше манило его путешествие.

Возможно, Чарлза потянуло к приключениям после спо­койного детства без тревог и забот, возможно, мысль о стезе естествоиспытателя и натуралиста вдруг показалась единственно приемлемой из всего, что мог предложить ему мир. А может, просто настала пора выпорхнуть из- под крыла властного отца и искать самостоятельности. Какой бы ни была причина, юноша передумал, ему захо­телось принять предложение.

Чарлзу удалось склонить на свою сторону дядюшку, и вдвоем они уломали отца. Накануне отплытия Чарлз пи­сал капитану «Бигля», Роберту Фицрою, что для него на­чинается новая жизнь, и это событие повлияет на весь его дальнейший жизненный путь.

Корабль вышел из гавани в декабре 1831 года, и почти не­медленно после этого Дарвин раскаялся в своем реше­нии. «Бигль», оказавшийся не таким уж большим судном, боролся со штормом, волны бросали его во все стороны. Чарлз страдал морской болезнью, его организм не мог усвоить ничего из съеденного. К тому же у него нача­лись боли в области сердца, давало о себе знать и учащен­ное сердцебиение. В результате молодой человек решил, что серьезно болен, и совсем пал духом при мысли о том, что еще очень долго он не увидит свою семью, вынуж­денный провести не один год среди чужих ему людей.

Моряки, заметив, что пассажир плохо переносит качку, поглядывали на него с подозрением. Фицрой оказался человеком с непредсказуемым характером, он то и дело выходил из себя по совершенно, казалось бы, пустяковым поводам. К тому же он был религиозным фанатиком, трактующим Библию буквально. Капитан дал Дарвину поручение: найти в Южной Америке доказательства, подтверждающие, что Всемирный потоп действительно имел место, а мир сотворен именно так, как описано в книге Бытия. Дарвин чувствовал себя одураченным и жа­лел, что не послушался отца. Одиночество давило его. Возможно ли, что он справится с тяготами путешествия и выдержит все до конца, живя бок о бок с капитаном, впавшим, кажется, в безумие?

После первых недель плавания Дарвин, близкий к отчая­нию, все-таки нашел выход. Дома, если ему становилось так же тяжело и тоскливо, успокоиться помогали про­гулки и наблюдения за окружающей природой. За этим занятием он забывал обо всем, чувствуя себя в своей сти­хии. Теперь условия изменились, но ведь можно наблю­дать за жизнью на корабле, изучать характеры моряков, включая самого капитана, и изучать столь же вниматель­но, как, бывало, он рассматривал рисунки на крылышках бабочек. Чарлз заметил, к примеру, что никто из экипа­жа не жалуется на плохую еду, погоду или тяжелую ра­боту: у моряков ценился стоицизм. Юноша решил, что будет следовать их примеру. Ему показалось также, что Фицрой не уверен в себе и нуждается в постоянном са­моутверждении, доказывая себе и окружающим, что за­нимает высокий пост заслуженно и по праву. Дарвин стал подыгрывать капитану в этом. Мало-помалу он на­чал осваиваться, приспосабливаться к быту на судне, даже перенял у моряков некоторые манеры. Все это по­могало ему отвлечься от тоски по дому.

Спустя несколько месяцев «Бигль» прибыл в Бразилию, и здесь Дарвин ясно понял, ради чего он так стремился в это плавание. Поразительное разнообразие раститель­ности и животного мира завораживало — здесь был ис­тинный рай для натуралиста. Все это даже отдаленно не напоминало то, что он наблюдал или коллекционировал в Англии.

Однажды во время прогулки по тропическому лесу Чарлз стал свидетелем удивительного и страшноватого зрелища: мелкие черные муравьи двигались колонной, длина которой превышала сотню метров, и пожирали все живое у них на пути. На каждом шагу в этих лесах с их обилием жизни Дарвину встречались все новые и новые примеры жестокой борьбы за выживание.

Приступив к выполнению своей работы, он скоро осо­знал, что столкнулся с проблемой: все эти птицы, бабоч­ки, крабы и пауки, пойманные им, казались ему необыч­ными. Одной из его обязанностей было определять, ка­кие образцы следует отослать в Англию, но как же решить, что именно заслуживает того, чтобы быть ото­бранным? Дарвин понял: необходимо расширять свои познания. Нужно не просто часы напролет знакомиться с тем, что попадало в поле его зрения во время высадок на берег, не только делать детальные записи, но и изы­скать способ, как привести собранную информацию в систему, составить каталог на все образцы, как упорядо­чить и сами наблюдения. Задача почти непосильная, но, в отличие от академических занятий, она приводила его в восторг. Куда интереснее иметь дело с живыми суще­ствами, чем с пространными книжными текстами!

Корабль двигался к югу вдоль побережья, а Дарвин заин­тересовался природой материковых регионов Южной Америки, которую еще не приходилось исследовать ни­кому из европейских натуралистов. Полный решимости увидеть и описать все формы жизни, какие возможно, он, в сопровождении местных пастухов гаучос, предпринял несколько вылазок в аргентинские пампасы, где собрал образцы всевозможных экзотических насекомых и про­чих животных. Применив тот же научный подход, что и на корабле, он наблюдал и за гаучос и их нравами, так что в результате они стали принимать его как своего. Во вре­мя этих и последующих экспедиций Дарвин храбро бро­сался навстречу индейцам, без дрожи смотрел на ядови­тых насекомых и не боялся ягуаров, таящихся в зарослях. Он и сам не заметил, как полюбил опасные приключения, которые привели бы в ужас его родных и друзей.

Через год после начала экспедиции, в четырехстах милях от Буэнос-Айреса, на побережье Дарвин обнаружил не­что, чему впоследствии суждено было занимать его мыс­ли на протяжении многих лет. Он оказался на скале с какими-то белыми вкраплениями в породу. При бли­жайшем рассмотрении вкрапления оказались гигантски­ми костями, выступавшими из отвесного обрыва. Юно­ша попытался извлечь кости. Среди них оказался зуб ма­стодонта, останки, напоминавшие броню гигантского броненосца, а также, к вящему его изумлению, зуб лоша­ди. Когда испанцы и португальцы впервые ступили на землю Южной Америки, они не обнаружили на конти­ненте даже следа лошадей, но этот зуб был древним, он явно принадлежал животному, обитавшему здесь задолго до появления европейцев. Если этот вид когда-то суще­ствовал здесь, но вымер, то это… противоречит концеп­ции мира, сотворенного раз и навсегда! Еще важнее было понять, почему такое множество видов вымерло? Что, если жизнь на планете пребывает в состоянии по­стоянного изменения и развития?

Через несколько месяцев Чарлз искал образцы горных по­род для отправки в Англию в высокогорных Андах. На высоте около двенадцати тысяч футов он обнаружил ис­копаемые раковины моллюсков и остатки других морских организмов — неожиданная и странная находка для гор! Изучая окрестную флору, Дарвин предположил, что Анды некогда были дном Атлантического океана. На протяже­нии тысячелетий извержения вулканической гряды под­нимали их все выше. Вместо ископаемых артефактов, до­казывавших правдивость библейских сюжетов, Дарвин на­брел на совершенно иные, поразительные свидетельства.

По мере того как путешествие продолжалось, Чарлз стал замечать явные перемены в самом себе. Раньше почти любая работа казалась ему скучной и утомительной, те­перь же дни напролет он проводил в тяжелом труде — более того, ему нужно было столько всего узнать и столь многому научиться, что он старался не тратить впустую ни минуты. Он досконально изучил флору и фауну Юж­ной Америки. Местных птиц он с легкостью определял по пению, окраске яиц или полету. Вся эта информация была систематизирована и весьма рационально катало­гизирована. Но важнее было то, что изменился образ его мыслей. Чарлз научился наблюдать за интересующим его предметом, писать о нем, а затем, на основании дальней­ших наблюдений, выдвигать гипотезы и разрабатывать теории. Путешествуя по миру, Дарвин собрал столько многочисленных фактов из множества областей знания, что теории рождались одна за другой!

В сентябре 1835 года «Бигль» покинул Тихоокеанское побережье Южной Америки и направился на запад, в сторону дома. Первой остановкой на этом пути стали практически необитаемые Галапагосские острова. Архи­пелаг славился своей необыкновенной природой, но ни­какие рассказы не могли подготовить Дарвина к тому, что он увидел. Капитан Фицрой дал Чарлзу по неделе на обследование каждого острова, после чего плавание пред­стояло продолжить. Ступив на берег, Дарвин с первой же минуты понял, что видит что-то необычное: крохот­ное пятнышко суши буквально кишело жизнью, которая нигде более не встречалась: по песку и мелководью сно­вали тысячи черных морских игуан; по берегу тяжело ко­выляли черепахи весом до 500 фунтов; поражали тюлени, пингвины и нелетающие бакланы — обитатели холодных вод, на тропическом острове они выглядели странно.

К концу недели Чарлз только на первом острове насчи­тал двадцать шесть уникальных видов птиц. Коробки и банки начали заполняться удивительными растениями, змеями, ящерицами, рыбами и насекомыми. Вернувшись на борт «Бигля», натуралист приступил к описанию этих уникальных образцов. Его потрясло, что почти все они принадлежали к новым, неизвестным науке видам. Затем он сделал еще более поразительное открытие: разные острова были населены совершенно разными видами, даже если их разделяло расстояние в каких-то пятьдесят миль! Отличались щитки на панцирях черепах; клювы у вьюрков, приспособленные для добывания разных видов пищи, на каждом острове были разной формы.

Внезапно, как если бы четыре года путешествия и все на­блюдения сорвали с его глаз пелену, в голову Чарлзу при­шла совершенно необычная, радикальная гипотеза. Острова, предположил он, были подняты из-под земли чередой вулканических толчков, подобно вершинам Анд. Вначале на них не было никакой жизни. Затем прилетели птицы, занесли семена и плоды растений. По морю по­пали сюда разнообразные животные — ящерицы и насе­комые были прибиты к берегу на бревнах, черепахи, осо­бенно морские, приплыли сами. На протяжении тысяче­летий животные постепенно адаптировались к видам пищи и другим условиям на том или ином острове. Те, кому приспособиться не удавалось, вымирали, подобно гигантским существам, останки которых Дарвин находил в Аргентине. Это была безжалостная борьба видов за су­ществование. Жизнь на островах не была сотворена все­могущим Творцом мгновенно, раз и навсегда. Животные и растения медленно изменялись, эволюционировали, пока не приобрели современные формы. Вероятно, острова эти представляют собой модель всей Вселенной.

На пути домой Дарвин обдумывал и развивал свою рево­люционную теорию. Доказательство ее истинности ста­ло делом его жизни.

В октябре 1836 года, почти через пять лет, «Бигль» нако­нец вернулся в Англию. Дарвин поспешил домой. Отец, увидев его, был поражен. Чарлз изменился даже физиче­ски. Казалось, голова у него стала крупнее. Изменились все его манеры — во взгляде читались серьезность и це­леустремленность. Молодой человек, стоявший перед отцом, был почти полной противоположностью юноше, покинувшему дом пять лет назад. Очевидно, путеше­ствие преобразило его телесно и духовно.

Ключи к мастерству

Определение идеального ученичества — Цель ученичества как преоб­ражения личности

В приведенных историях великих мастеров, как прошло­го, так и настоящего, мы обязательно видели фазу, напо­минающую фазу куколки у бабочек, когда все их буду­щие силы и возможности еще только начинают разви­ваться. Эта часть их жизни — обучение, во многом самостоятельное, — длящаяся, как правило, около пяти или десяти лет, не привлекает к себе особого внимания, ведь, как правило, она не бывает отмечена какими-то яр­кими событиями, серьезными достижениями или гром­кими открытиями. Часто во время этапа ученичества ма­стера вообще мало чем отличаются от простых смертных. Но нам не видно, что происходит при этом в их умах, посторонние взгляды не замечают, как развиваются и прорастают семена будущего успеха.

Успешность обучения во многом зависит от умения ма­стеров вычленить самое главное, самое необходимое для развития, ну а мы можем извлечь бесценные уроки, изу­чая, как они это делают.

Не может быть власти большей или меньшей, чем власть над собой..  Леонардо да Винчи

В самом деле, присматриваясь к жизни великих, мы часто замечаем некую закономерность, определенный алго­ритм, хотя и в разных областях. Закономерность эта ука­зывает на некий идеал ученического этапа на пути к ма­стерству. Чтобы схватить, уловить этот алгоритм и ис­пользовать его в собственном опыте, мы должны понять что-то в самой идее прохождения фазы ученичества.

В детстве мы вживаемся в культуру, проходя длительный период зависимости, — он тянется куда дольше, чем у любых других животных. На протяжении этого периода мы осваиваем речь, учимся письму, математике, логиче­скому мышлению, чему-то еще. По большей части обу­чение проходит под внимательным и любовным присмо­тром родителей и учителей. Становясь старше, мы начи­наем больше учиться по книгам, черпая из них информацию по разным предметам и темам. Получен­ные таким образом познания по истории, естественным наукам или литературе абстрактны, а процесс обучения в основном состоит в пассивном впитывании сведений. На последнем этапе этого процесса (обычно в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет) мы оказываемся на работе — в холодном, жестком мире, вынужденные пробиваться и сами заботиться о себе.

Выходя из юношеского зависимого состояния, поначалу мы, честно говоря, еще не совсем готовы к переходу к полной независимости. С нами надолго остается при­вычка черпать познания из книг или от учителей, в зна­чительной мере непригодная для следующего этапа жиз­ни — этапа практических действий и самостоятельности. Как правило, мы наивны в социальном отношении и неподготовлены к интригам и политическим играм, в ко­торые играют окружающие. Нам, еще не вполне опреде­лившимся в жизни, кажется, что во взрослом мире рабо­ты главное — привлекать к себе внимание и заводить друзей. И все эти ошибки юности, наивные заблуждения беспощадно обнажает и высмеивает реальная жизнь.

Со временем мы, конечно, адаптируемся и в конце кон­цов находим свой путь, но если будем совершать черес­чур много ошибок, то рискуем запутаться, создавая для самих себя бесконечные проблемы. Очень уж много вре­мени и сил мы тратим на эмоции и никак не можем аб­страгироваться от них, чтобы поразмыслить и извлечь уроки из пережитого. Ученичество подразумевает, что каждый человек может проходить этот этап самостоя­тельно, по-своему. Не следует буквально  следовать чьим- либо указаниям или книжной премудрости — такая так­тика обречена на провал. Не забывайте, на этом жизнен­ном этапе мы наконец заявляем о своей независимости и определяем, кем, собственно, являемся.

Но есть несколько важных и необходимых уроков, кото­рые мы непременно должны извлечь из этого второго образования в нашей жизни, чрезвычайно важного для будущего успеха. Они, эти уроки, помогут нам уберечь­ся от стандартных ошибок и не растрачивать драгоцен­ное время.

Уроки, о которых идет речь, не ограничиваются рамками каких-то определенных сфер или исторических перио­дов, поскольку касаются психологии человека и самых основ мышления. Мы объединим их в единый всеобъем­лющий принцип , характеризующий этап ученичества , в котором можно выделить три ступени.

Принцип прост и должен прочно запечатлеться в вашей памяти:

цель учения — не деньги, не завидная должность, не титул и не диплом, а нечто иное: преображение ваше­го характера и ума — первое преображение на пути к мастерству.

Вы присматриваетесь, подступаетесь к делу, пока еще как профан. Вы наивны и полны заблуждений относительно этого нового мира. Голова полна мечтаний и фантазий касательно будущего. Представления о мире у вас субъективны, основаны на эмоциях, тревогах и комплексах, на ограниченном опыте. Медленно, постепенно вы вста­ете на твердую почву действительности и постигаете объективно реальный мир через знания и умения, с по­мощью которых только и можно добиться успеха. Вы учитесь трудиться рядом с другими людьми, восприни­мать критику. По ходу дела вы меняетесь, превращаясь из рассеянного нетерпеливца в человека дисциплиниро­ванного и собранного, способного вникать в сложные и глубокие вопросы. Наконец, вы научаетесь владеть со­бой и справляться с собственными слабостями.

Вывод очевиден и прост: при прочих равных старайтесь выбирать те места работы и должности, которые предо­ставляют лучшие возможности для дальнейшего обуче­ния. Практический опыт важен необыкновенно, он с лих­вой окупится в последующие годы и десятилетия и при­несет не в пример большие дивиденды, чем ничтожные преимущества какой-нибудь завидной с виду, но не по­зволяющей научиться чему-то должности. Это означает, что нужно смело двигаться навстречу трудностям, что­бы, преодолевая их, закаляться и совершенствоваться; выбирать условия, где вы получите наиболее объектив­ную обратную связь, позволяющую оценивать свои успе­хи и неудачи. Не поддавайтесь искушению выбирать для ученичества уютные местечки и непыльную работенку.

Представьте, что в этом смысле вы следуете по стопам Чарлза Дарвина. Вы наконец обрели самостоятельность и отправились в путешествие, цель которого — сотворение собственного будущего. Это время юности и приключе­ний — вы с открытым сердцем и без предубеждений дви­жетесь миру навстречу. Но на самом деле, когда бы вам ни пришлось учиться чему-то новому или менять про­фессию, вы в любом возрасте почувствуете, как восстанав­ливается эта связь и в вас снова просыпается отважный и юный искатель приключений. Дарвин ведь мог вести себя более осмотрительно, собирая необходимый минимум образцов и проводя остальное время на борту, изучая их, а не рваться без оглядки навстречу неизведанному. В та­ком случае он, возможно, стал бы неплохим специалистом, одним из многих, но никогда — выдающимся уче­ным. Он же брался за решение сложных задач, рвался впе­ред, пренебрегая комфортом и безопасностью. Риск и трудности стали для этого юноши способом оценить, на что он способен. Берите с него пример, взгляните на свое ученичество не как на серый и обыденный инструктаж на новом месте работы, а как на своего рода путешествие, в ходе которого вам предстоит расти и меняться.

Этап ученичества — три ступени, три режима .

Руководствуясь в выборе принципом, о котором мы сей­час говорили, вы должны помнить о трех важных ступе­нях ученичества, каждая из которых пересекается с дру­гой. Вот что это за ступени:

сосредоточенное наблюдение  — пассивный режим;

освоение навыков  — режим практики;

экспериментирование  — активный режим.

Не забывайте, что ученичество может протекать в самых разнообразных формах. Оно может проходить на одном месте в течение многих лет, а может быть сложным и со­стоять как бы из отдельных фрагментов, когда в разных местах вы будете приобретать разнообразные навыки и умения. Оно может напоминать аспирантуру в сочета­нии с опытом практической работы. Во всех этих случа­ях будет полезно использовать подход трех ступеней. При этом вам, возможно, потребуется сделать дополни­тельный акцент на одну из них, в зависимости от того, в какой именно области проходит ваше ученичество.

Ступень первая: сосредоточенное наблюдение — ПАССИВНЫЙ РЕЖИМ

Приглушить свои краски — Изучать правила — Наблюдать за расста­новкой сил — Толкование истории Чарлза Дарвина — Знать свое окру­жение

Начиная свою трудовую деятельность или входя в новый коллектив, мы попадаем в особый мирок с его законами, порядками, отношениями. Десятилетиями, а подчас и столетиями люди отрабатывали их, собирая и копя зна­ния о том, как добиться успеха в данной отрасли; каждое новое поколение вносило что-то свое, улучшая и допол­няя прежние достижения. Кроме того, на каждом месте работы есть свои приемы, тонкости, правила поведения, трудовые стандарты и нормы. Не забудем и о властных отношениях, существующих между людьми. Все это, вместе взятое, реальность, в которую отнюдь не всегда вписываются наши индивидуальные потребности и же­лания. И наша задача — не просто войти в этот мир, но наблюдать и, сосредоточившись, впитать реальность это­го мира как можно полнее и глубже.

Грубейшая ошибка, какую можно сделать в первые месяцы учениче­ства: вообразить, будто главное сейчас — показать себя, произвести впечатление на коллег, самоутвер­диться.

Впрочем, подобные мысли непременно бу­дут посещать вас и застилать глаза, мешая правильно видеть и понимать окружающую действительность. Лю­бое внимание или одобрение, полученное вами на пер­вых порах, обманчиво — это отнюдь не комплимент ва­шим реальным знаниям и умениям и в итоге может обернуться против вас. Не стремитесь к одобрению, ваша цель сейчас — познакомиться с реалиями и принять их. Приглушите собственные яркие краски, выделяйтесь как можно меньше, сохраняйте пассивность, как можно больше старайтесь наблюдать, впитывать, усваивать. По­старайтесь также отбросить все прежние представления об этом месте, которые могли сложиться у вас. Если вы и произведете впечатление на людей в эти первые месяцы, то только благодаря серьезности вашего намерения чему-то научиться, а никак не благодаря попыткам отли­читься, еще не будучи к этому готовым.

В этом новом для вас мире вам предстоит наблюдать и изучать две важнейшие реалии. Во-первых, правила и по­рядки, определяющие успешное функционирование в новой для вас среде, иными словами то, «как это приня­то делать здесь у нас». О некоторых из них вам просто расскажут — как правило, это будут самые поверхност­ные и очевидные вещи. Отнеситесь к ним внимательно и соблюдайте; однако большего интереса, конечно, заслу­живают другие правила — негласные, но при этом лежа­щие в основе и определяющие культуру работы и взаи­моотношений. Именно этот «фирменный стиль» и эти ценности считаются особо важными. Часто они являют­ся отражением характера руководителя.

Вы можете разобраться в этом, наблюдая за людьми, занимающими в иерархии неплохие позиции и находя­щимися на хорошем счету. Еще больше полезного мож­но почерпнуть, наблюдая за людьми неумелыми и не­уклюжими, которых наказывают за промахи или даже увольняют. Подобные негативные примеры служат пре­достережением, как саперам на минном поле: если делать так, ничего хорошего не выйдет.

Во-вторых, вам предстоит изучить расстановку сил в коллективе и понять, в чьих руках сосредоточена реаль­ная власть, кто находится на подъеме, а чье время уже на исходе. (Более подробно на эту тему вы сможете прочи­тать в четвертой главе.)

Да, возможно, вся эта политика, все тонкости и экивоки непродуктивны и нефункциональны, но ваша задача не заниматься нравоучениями и не жаловаться, а просто ра­зобраться и получить полную информацию. Сейчас вы антрополог, изучающий нравы незнакомого народа, примечающий все нюансы и тонкости. Вы здесь не для того, чтобы вмешиваться в жизнь и менять ее, — это гро­зит смертью или, в случае с работой, увольнением. Со временем, достигнув власти и мастерства, вы еще будете сами писать и переписывать эти самые правила.

Какие бы задания вам ни давали, пусть даже самые ни­чтожные и унизительные, пользуйтесь возможностью на­блюдать за жизнью и функционированием этого мира. Пусть вам не кажется банальной ни одна деталь, каса­ющаяся его членов, — всякая мелочь достойна вашего внимания. Все, что вы видите и слышите, — это сигналы, которые вам необходимо расшифровать. Позднее вы начнете различать больше и понимать эту реальность лучше, чем откроется поначалу. Например, не исключе­но, что человек, который поначалу показался вам наде­ленным большой властью, на поверку только лает, но не кусается. Мало-помалу вы начнете лучше разбираться в ситуации, судить не по первому впечатлению. Собрав информацию о порядках и раскладе сил в новом для себя окружении, начинайте анализировать ее, разбираться, почему все обстоит именно так, а не иначе, и как это со­относится с тенденциями в данной сфере. Итак, вы перейдете к анализу, совершенствуя логическое мышле­ние, но лишь спустя месяцы тщательного и внимательно­го наблюдения.

Теперь мы можем лучше оценить, как проходил эту сту­пень Чарлз Дарвин. Посвятив первые месяцы плавания изучению жизни экипажа и действующим на борту не­писаным правилам, он использовал эти сведения с поль­зой и для себя, и для последующих научных исследова­ний. Сумев найти общий язык с экипажем, он избежал конфликтов, которые неизбежно мешали бы его работе, не говоря об эмоциональных потрясениях, которые вы­бивали бы его из колеи. Позднее Дарвин применил тот же подход, общаясь с гаучос и другими местными жите­лями. Это позволило ему существенно расширить реги­он своих исследований и собрать больше образцов. С другой стороны, молодой человек постепенно менял­ся и сам, превратившись со временем в тончайшего на­блюдателя и исследователя природы. Отбросив все пред­убеждения и отказавшись от предвзятых мнений, каса­ющихся жизни и ее происхождения, Дарвин учился наблюдать, чтобы видеть вещи такими, каковы они есть. Он не теоретизировал и не делал выводов, пока не на­брал достаточно информации. Принимая и исследуя во время плавания жизнь во всех ее проявлениях,  Дарвин в конце концов сумел познать один из самых фундамен­тальных законов жизни — эволюцию всех форм живого.

Важно понять: существует множество серьезных дово­дов, объясняющих, почему вы должны следовать этому правилу.

Первое:  зная обстановку в коллективе и вне его, вы по­лучите возможность избегать дорогостоящих ошибок.

Вы — словно охотник: знание мельчайших подробно­стей жизни леса и экосистемы в целом дает неисчислимо больше возможностей для достижения успеха.

Второе:  способность наблюдать в незнакомой обстанов­ке отныне и навсегда станет вашим навыком, необходи­мым для успешной жизни. У вас разовьется привычка прятать свое «я» и внимательно, во все глаза глядеть на­ружу, а не внутрь. Вы увидите, что в любой стычке люди, как правило, проигрывают именно потому, что думают о себе.

Научитесь присматриваться к людям, разбираться в пси­хологии, развейте способность концентрировать внима­ние. Рано или поздно вы привыкнете к тому, чтобы сна­чала вглядываться и наблюдать, выдвигать предположе­ния и догадки на основании того, что видели своими глазами, а потом анализировать свои открытия. Этот на­вык очень важен для следующей, творческой ступени ва­шей жизни.

Ступень вторая: освоение навыков — режим практики

Освоение необходимых навыков — Средневековая система учениче­ства — Цикл ускоренного обратного хода — Справляться с утомитель­ным трудом — Лобные доли мозга и способность к обучению — Запись в постоянную память — 10 тысяч часов: магическое число

В какой-то момент, пройдя первые месяцы наблюдений и адаптации, вы вступите в наиболее важную часть уче­ничества и начнете практиковаться, дабы освоить необ­ходимые навыки.

Никакое дело, занятие, никакая про­фессия невозможны без овладения определенными уме­ниями и навыками.

Иногда навыки эти просты и очевидны — например, умение работать на станке или создание каких-либо материальных объектов. В других случаях речь идет о комбинации подобных методов с интеллектуальными (наблюдение и сбор образцов в слу­чае с Дарвином).

Бывает, что навыки не столь конкретны — к примеру, об­хождение с людьми или умение проводить исследования и собирать информацию. По возможности стоит попы­таться придать им более простую и понятную форму — основу дела, в котором вы собираетесь преуспеть, нечто такое, над отработкой чего вы могли бы потрудиться.

При отработке навыков и умений, какими бы они ни были, в нашем мозгу протекают естественные процессы, как при любом обучении. Этот процесс обучения при­водит к выработке того, что называется знанием на под­сознательном уровне,  — появляется ощущение, будто то, чему вы учитесь, почти невозможно объяснить словами, зато легко продемонстрировать в действии.

Чтобы понять, как работает этот механизм обучения, имеет смысл обратиться к величайшей из всех когда- либо выдуманных систем отработки навыков и дости­жения неявного знания — средневековой системе уче­ничества.

Система эта в обозначенную эпоху возникла как реше­ние проблемы: по мере того как ремесла развивались, ма­стера уже не могли более передавать свое дело только сыновьям и близким родственникам. В мастерских не хватало рабочих рук. Но нанимать случайных, ненадеж­ных людей, которые приходили бы и уходили, когда за­благорассудится, было невыгодно — требовалась ста­бильность, а для того, чтобы обучить новых работников ремеслу, требовалось время.

Тогда и появилась на свет система, при которой в ма­стерской начинали работать совсем юные подмастерья примерно двенадцати — семнадцати лет. Предваритель­но они подписывали контракт, который обязывал их оставаться в обучении у мастера не менее семи лет. По окончании семилетнего срока подмастерья должны были пройти испытание или сделать своими руками изделие, чтобы подтвердить, что стали мастерами. Справившись с заданием, молодые люди переходили в ранг мастеровых и отправлялись в путь — туда, где могли найти себе ра­боту по специальности.

Поскольку книг с рисунками тогда, в общем-то, почти не было, ремесло передавалось из рук в руки — подма­стерья пристально наблюдали за работой мастера и ста­рались копировать его приемы как можно точнее. Обу­чение состояло из бесконечно повторяющихся попыток и усердной практической работы, при этом мастер мало что объяснял на словах. Поскольку материал (например, металл, ткани или дерево ценных пород) стоил дорого, на пробы и попытки ученикам его не выдавали — они работали с тем, что предназначалось для готового изде­лия. Приходилось работать (учиться работать) аккурат­но и внимательно, чтобы не делать ошибок. Если посчи­тать, получится, что за время ученичества подмастерья работали с материалом в среднем по 10 тысяч часов — более чем достаточно для достижения исключительного уровня профессионализма! Иллюстрацией этого спосо­ба передачи ремесла из рук в руки служат готические со­боры Европы — эти шедевры тонкой искусной работы, красоты и прочности возводились без всяких чертежей и книг. Каждый собор — совокупность опыта и навыков множества умелых строителей, рабочих и инженеров.

Вывод, который можно из этого сделать, прост: речь, будь то устная или письменная, появилась сравнительно недавно, задолго до нее наши предки должны были пере­нимать друг у друга жизненно важные навыки — они учились изготавливать инструменты, охотиться и так да­лее. Естественная модель обучения, во многом основан­ная на свойствах зеркальных нейронов, представляла со­бой наблюдение и подражание, а затем многократное воспроизведение действия — до тех пор, пока не начнет получаться. Наш мозг великолепно подходит для такой формы учебы.

Возьмем хотя бы езду на велосипеде — каждый подтвер­дит, что куда важнее смотреть на кого-то и стараться по­вторять все, что он делает, нежели слушать или читать инструкции. Чем больше мы это действие повторяем, тем лучше получается. Даже если речь идет не о физиче­ских, а скорее интеллектуальных занятиях, таких как компьютерное программирование или иностранные языки, лучший способ освоить их — практика и повто­рение, естественный процесс обучения. Иностранному языку мы эффективнее всего научаемся, когда как можно больше разговариваем на нем, а вовсе не читая учебники или выслушивая теоретические объяснения. Чем больше мы разговариваем на изучаемом языке, чем больше прак­тикуемся, тем более бегло изъясняемся.

Добившись на этом этапе определенных успехов, мы вступаем в цикл ускоренного обратного хода,  когда прак­тика дается проще и становится интереснее. Мы занима­емся подолгу, иногда часами напролет, повышая свой уровень, что, в свою очередь, делает практику еще более интересной. Вы должны поставить перед собой цель во что бы то ни стало добраться до этого этапа — а чтобы добраться, необходимо понять несколько базовых прин­ципов, касающихся самих навыков.

Прежде всего, важно первым делом выбрать и освоить один какой-либо навык, посильный для вас, который впоследствии станет фундаментом для всех остальных. Любой ценой избегайте даже мысли о том, что смогли бы освоить все навыки одновременно. Вам необходимо учиться собранности и концентрации, а попытка решать одновременно многочисленные задачи — верный спо­соб помешать этому и все погубить.

Далее:

начальные стадии ученичества невозможны без монотонного и нудного повторения. Не ищите способа обойти неизбежное, вам нужно принять это, и принять с радостью.

Мучительная скука, которую мы испытываем на первых порах обучения, закаляет наш ум, как физиче­ские упражнения — мышцы. Большинство людей счита­ют, что все в жизни должно даваться легко, играючи. Они только и делают, что ищут развлечений, а в обуче­нии заняты поиском обходных путей. Между тем страда­ние — это своего рода вызов: сумеете ли вы собраться и преодолеть скуку, прорвавшись на следующий уровень, или спасуете, поддавшись, как капризные дети, желанию развлекаться и получать удовольствие? Точно так же, как и в случае с физическими упражнениями, вы, изнуряя себя, можете даже получать некое удовольствие от своих страданий, предвкушая ту радость, которую они вам вскоре принесут. В любом случае, нужно уметь с подня­той головой встретить скуку и не пытаться избежать или подавить ее. В жизни нам нередко приходится попадать в ситуации, когда утомительный и монотонный труд не­избежен, и необходимо научиться справляться с этим, держать себя в руках и не раскисать.

У человека, начавшего отрабатывать какой-то навык, в мозге происходят неврологические процессы, и нам важ­но их понять. Когда мы начинаем делать что-то новое для себя, множество нервных клеток лобных долей коры головного мозга (передний, особенно развитый отдел мозга) вовлекаются в процесс и проявляют активность, помогая нам в процессе обучения. Мозгу приходится перерабатывать невероятное количество всевозможной информации, и он не справлялся бы с ней, если бы этим вынуждена была заниматься лишь ограниченная его часть. Поэтому, если мы всерьез занимаемся своей зада­чей и отдаемся делу, лобные отделы коры способны уве­личиваться в размерах. Но если действие повторяется из раза в раз, оно закрепляется и становится автоматиче­ским, и нейронные связи, ответственные за данный на­вык, переводятся в другие части мозга, расположенные глубже, под корой. Те нейроны в лобной коре, что были задействованы на начальных стадиях, теперь освобожда­ются и готовы поучаствовать в обучении еще чему-то, а размеры лобных долей возвращаются к норме.

В итоге ради выполнения одной этой задачи все это множество нейронов приходит в действие, чем и объяс­няется, что мы можем ездить на велосипеде спустя годы после того, как впервые научились этому. Если бы мож­но было понаблюдать за лобными долями у тех, кто чему-то научился на основе принципа «повторение — мать учения», мы заметили бы, что во время выполнения выученного действия нейроны лобной коры остаются на удивление спокойными и бездеятельными. Вся актив­ность мозга в этот момент сосредоточена в более глубо­ких его отделах, деятельность которых не требует при­стального контроля со стороны сознания.

Этот процесс записи в постоянную память не может успешно осуществиться, если мы станем постоянно от­влекаться, перескакивать от одного дела к другому.

В этом случае не смогут возникнуть и не будут закрепле­ны устойчивые нейронные связи, отвечающие за данный навык, наши поверхностные занятия не могут укоре­ниться в мозге. Лучше посвятить два-три часа интенсив­ной и сосредоточенной отработке навыка, чем занимать­ся по восемь часов, но при этом то и дело отвлекаться.

Когда наконец действие отработано до автоматизма, об­разуется некое мысленное пространство, позволяющее вам наблюдать за собой во время практики как бы со сто­роны. Это позволяет отмечать собственные слабости или ошибки, требующие исправления, — анализировать себя. Еще это помогает наладить обратную связь с дру­гими людьми, наметить для себя стандарт, по которому можно мерить свое продвижение к успеху, чтобы пони­мать, сколько еще предстоит сделать. Людям, которые никогда не стремились приобрести новые навыки и ни­когда не тренировались, не удается выработать у себя чувства меры и понять, как важна самокритика. Им, ото­рванным от реальности, представляется, будто можно без труда достичь любой цели. Терпеливо повторяя одно и то же, вы прочно укореняетесь в реальности, начинае­те видеть свои несовершенства и сознаете, чего можете достичь, если еще потрудиться и приложить старание.

Если вам хватает терпения и упорства продолжать в та­ком духе достаточно долго, вы перейдете к стадии уско­ренного обратного хода: приобретая в процессе учения разные навыки, начнете вносить изменения в то, что де­лаете, находя оттенки и нюансы, совершенствуя свою ра­боту, и она, таким образом, будет становиться для вас все более интересной. Отдельные приемы, отработан­ные до автоматизма, перестают утомлять, не требуют та­кой сосредоточенности, и теперь вы можете посвящать больше времени и сил практическим занятиям. В свою очередь, они приводят ко все большей легкости, а зна­чит, к все возрастающему удовлетворению и радости от труда.

Цикл набирает обороты, и рано или поздно вы достигнете состояния, когда все ваши мысли полностью будут поглощены только тем, чем вы занимаетесь, а все прочее останется вне сферы вашего внимания.

Вы сра­стаетесь с вашим инструментом или изучаемым предме­том, становитесь единым целым. Отныне приобретен­ный навык или умение — это нечто, что невозможно выразить словами, это «нечто» делается частью вас, про­растает в вашу нервную систему, становится подсозна­тельным знанием.  Обучение любому навыку или приему на глубинном уровне готовит вас к мастерству. Ощуще­ние легкости и единства с инструментом — предтеча того великого наслаждения, которое мастерство способ­но доставлять нам.

По существу, практикуясь и развивая любой навык или прием, вы тоже меняетесь. По мере продвижения вам открываются новые возможности, доселе неведомые. Вы развиваетесь эмоционально. Теперь вы иначе смотрите на удовольствия, находя их в другом. Простые, сиюми­нутные удовольствия воспринимаются как пустая трата времени, даже раздражают своей бессмысленностью. Настоящим наслаждением становится преодоление вы­зовов, появляющаяся уверенность в своих силах ведет к достижению все новых успехов в своем деле, а вместе с этим приходит ощущение силы. Вы становитесь выдер­жаннее, терпеливее. Скука больше не изводит вас, не толкает к примитивным увеселениям, вам интересно брать все новые и новые высоты.

Вы можете подумать, что время, требуемое для отработки навыков и умений и достижения высокого уровня мастер­ства, зависит от отрасли и уровня индивидуальных способ­ностей, но это не так. Разные специалисты, изучавшие этот вопрос, называют одно и то же число — 10 тысяч часов. Именно такое время следует посвятить практике, чтобы достичь высокого уровня, и это касается компози­торов, шахматистов, писателей и спортсменов, равно как и специалистов в других областях. Число это выглядит почти магическим или мистическим. Оно означает, что практические занятия такой продолжительности — не­важно, у какого человека и в какой области, — ведут к качественным изменениям в мозге. Мозг способен пере­рабатывать и структурировать большие объемы инфор­мации. Переводя большую часть ее на подсознательный уровень, он получает больше свободы для творчества, игры и импровизации. Конечно, 10 тысяч часов могут показаться вам очень большой нагрузкой, но, как пра­вило, они растягиваются на семь — десять лет посто­янных, серьезных занятий, что соответствует продол­жительности традиционного ученичества. Другими словами, сосредоточенные и упорные практические занятия обречены на успех — со временем они неиз­бежно дадут результат.

Ступень третья: Экспериментирование — активный режим

Постепенное самоутверждение и экспериментирование — Преодоление страхов — Обучение ремеслу в современном мире — Важность учениче­ства — Координация руки и глаз — Стать строителем

Это самая короткая часть всего процесса, но тем не ме­нее крайне важная. Приобретя нужные навыки и уверен­ность в себе, вы должны сделать следующий шаг и перей­ти в более активный режим экспериментирования. Это означает, что вам предстоит взять большую ответствен­ность, начать какой-то проект и, выполнив работу, пред­ставить ее на строгий суд коллег или публики. Цель это­го этапа — оценить свой прогресс и проверить, имеются ли еще какие-то пробелы и недочеты в ваших познаниях. Вы как бы со стороны оцениваете самого себя и иссле­дуете свою реакцию на критику окружающих. Способны ли вы воспринимать критические замечания и использо­вать их конструктивно?

Вернемся к Чарлзу Дарвину: находясь в плавании и лишь начав размышлять над тем, что впоследствии ляжет в основу теории эволюции, он решил поделиться своими соображениями с окружающими. На «Бигле» он обсуж­дал эти идеи с капитаном, терпеливо снося его ядовитые критические замечания. Следовательно, примерно та­кой, говорил себе Дарвин, будет реакция публики, а зна­чит, надо заранее готовиться к этому. Кроме того, он на­писал несколько писем и отослал их в Англию ряду уче­ных и в некоторые научные общества. Полученные ответы свидетельствовали, что он и впрямь находится на пути к важному открытию, но для достижения цели ему необходимо продолжать исследования.

Леонардо да Винчи, будучи еще подмастерьем у Веррок­кьо, начал экспериментировать и отрабатывать собствен­ный стиль. К своему удивлению, он обнаружил, что масте­ру по душе его изобретательность. Для Леонардо это стало знаком того, что ученичество близится к завершению.

Большинство людей слишком подолгу выжидают, боясь сделать этот решительный шаг. Всегда проще и безопас­нее учиться, оставаясь на уютном, насиженном месте. Приходится приложить усилие, чтобы решиться и на­чать активно действовать — даже раньше, чем вы сочте­те, что к этому готовы.

Испытывайте себя, преодоле­вайте страхи и учитесь оценивать свою работу беспри­страстно, глядя на нее как бы со стороны, глазами других людей. Так вы почувствуете вкус к следующему этапу, когда трудиться придется под пристальными взглядами.

Вы безошибочно определите, что ученичество подошло к концу, как только поймете, что здесь вам больше нече­го взять. Значит, наступило время заявить о независимо­сти или переходить отсюда куда-то, где вы сможете про­должить обучение, осваивая что-то новое. Со временем в жизни может возникнуть необходимость менять про­фессию или повышать квалификацию, осваивая новые навыки. Вам будет совсем не сложно с этим справиться, если раньше этот процесс уже был вами пройден. Отны­не это — ваша вторая натура. Вы научились учиться.

Многим концепция ученичества и отработки навыков может показаться пережитком прошлого, отголоском древних эпох, когда работа означала ремесло, производ­ство материальных объектов. В конце концов, мы-то вступили в эру информации и компьютеров, за нас тру­дятся машины и технологии, мы вполне можем обойтись без рабского труда, который требует бесконечной прак­тики и утомительного повторения. Многие вещи в жиз­ни вообще стали виртуальными, так что идея обучения ремеслу отжила свое и устарела. Так или примерно так рассуждают наши современники.

В действительности, однако, такое представление о вре­мени, в котором мы живем, совершенно неверно и даже опасно. Это отнюдь не эпоха, когда все за нас делают технологии, упрощая нам жизнь, а наоборот, время все возрастающего усложнения, касающегося решительно всех ее сфер. В бизнесе конкуренция становится гло­бальной и все более интенсивной. Деловому человеку необходимо держать в уме куда более сложную и об­ширную картину, а это требует от него более глубоких и обширных познаний и разнообразных навыков, чем в прошлом. Наука будущего не подразумевает дальней­шей узкой специализации в одной области, она нацеле­на на сочетание и взаимное обогащение знаниями из различных сфер. В искусстве вкусы и стили сменяют друг друга в стремительном темпе. Художник должен быть на передовом рубеже, творя новые формы, его за­дача — опережать время, а не плестись в хвосте. Часто это требует от него не просто владения приемами одно­го конкретного вида искусства — он должен разбирать­ся и в других его видах, а если потребуется, то и науки, он должен ориентироваться во всем, что творится се­годня в мире.

Какой отрасли ни коснись, везде на человеческий мозг ложится громадная нагрузка, от него требуется куда больше, чем в прошлом. Чем бы мы ни занимались, нам просто необходимо свободно ориентироваться и во множестве смежных отраслей, а количество информа­ции не убывает, оно, благодаря технологической рево­люции, нарастает в геометрической прогрессии. Из этого следует, что всем нам просто необходимо полу­чать знания и вырабатывать навыки в разных областях, тренировать мозг, чтобы он был готов к получению и переработке огромных объемов информации.

Будущее принадлежит тем, кто научится многому и сумеет твор­чески комбинировать свои знания и умения. Ну, а про­цесс обучения, каким бы виртуальным он ни был, оста­ется все тем же.

В будущем настоящая пропасть разверзнется между теми, кто тренировал себя, готовился к этим сложностям, и теми, кто спасовал перед ними, — теми, кто способен приобретать все новые навыки и дисциплинировать свой разум, и теми, кто разбрасывается, отвлекаясь на пустяки (пусть даже самые современные), и не может сосредото­читься на обучении. Этап ученичества в наши дни более важен и актуален, чем когда-либо; те же, кто пренебре­гут им, останутся за бортом.

Еще одно: в нашей культуре, как ни крути, прежде все­го ценится интеллект, способность логически рассу­ждать и выражать свои мысли словами. Мы привыкли относиться к физическому труду, ремеслам, работе ру­ками, как к чему-то низшему, уделу людей с низкими умственными способностями. Это оценка, надо ска­зать, абсолютно неверная и весьма вредная для самого человека. Человеческий мозг эволюционировал и раз­вивался в теснейшей связи с рукой. Многие умения че­ловека, от которых зависело самое его выживание, за­висели от тончайшей координации между рукой и гла­зами. И по сей день за эту взаимосвязь в мозге отвечает обширная зона. Работая, мастеря что-то своими рука­ми, мы учимся не только последовательности действий, но и организации мыслей. Берясь за любой предмет, нуждающийся в починке, мы учимся ставить и решать задачи, а этот навык имеет в жизни широчайшее при­менение. Даже если ваша работа имеет иной характер, старайтесь научиться делать что-то своими руками или хотя бы пытайтесь разобраться в принципе действия механизмов и окружающих вас высокотехнологичных устройств.

Многие мастера интуитивно чувствовали важность этой связи. Томас Джефферсон, сам завзятый умелец и изо­бретатель, считал, что ремесленники являются лучшими гражданами, поскольку они разбираются в том, как устроены вещи, и наделены здравым смыслом, а следо­вательно, верно рассуждают и понимают, какие именно законы им необходимы. Альберт Эйнштейн любил играть на скрипке. Он был уверен, что упражнения для разработки пальцев и занятия музыкой способствуют мыслительному процессу.

В общем и целом, чем бы вы ни занимались, думайте о себе как о строителе, работающем с фактическим мате­риалом и идеями. Вы у себя на работе производите не­что осязаемое — нечто, оказывающее на людей прямое и непосредственное воздействие. Чтобы качественно по­строить что-то — не имеет значения, здание это, поли­тическая организация, бизнес или кинофильм, — вам необходимо до тонкости знать, как это делается, и обла­дать необходимыми навыками. Вы — ремесленник, стре­мящийся достичь настоящих высот в своем деле. Ради этого этап ученичества необходим, так отнеситесь к нему серьезно и ответственно. В этом мире невозможно создать хоть что-то стоящее, если прежде не заняться развитием и преобразованием самого себя.

Стратегии завершения идеального ученичества .

На протяжении человеческой истории мастера во всех областях пользовались разными подходами и стратегия­ми, помогающими им продолжить и полностью завер­шить Идеальное Ученичество. Иллюстрацией и приме­ром служат приведенные ниже восемь разнообразных подходов, извлеченные из их жизнеописаний. Одни из этих примеров могут, исходя из обстоятельств, показать­ся вам более важными и существенными, чем другие, од­нако все стратегии соответствуют какой-либо фундамен­тальной истине, касающейся процесса познания и обуче­ния, так что разумно отнестись со вниманием к каждой и постараться их усвоить.

1. Цените обучение выше денег

Бенджамин Франклин — Альберт Эйнштейн — Марта Грэхем — Фред­ди Роуч

В 1718 году Джозайя Франклин решил начать приобщать своего двенадцатилетнего сына Бенджамина к прибыль­ному семейному делу: производству мыла и свечей. По мысли главы семьи, мальчик, побыв семь лет подмасте­рьем и немного набравшись опыта, сумел бы к девятнад­цати годам сменить его. Но Бенджамин думал о другом. Он пригрозил отцу, что сбежит и наймется матросом на судно, если тот не позволит ему самому решать, где и ка­кому ремеслу выучиться. Джозайе, у которого один сын уже убежал из дому, пришлось уступить.

К немалому удивлению отца, Бенджамин изъявил жела­ние работать у старшего брата, который недавно открыл книгопечатню. Типографское дело было куда сложнее, чем изготовление сальных свечей, и в подмастерьях пред­стояло проходить не семь, а все девять лет. К тому же пе­чатание книг не приносило большого дохода, так что ожидать, что это дело сможет прокормить в будущем, было рискованно. И все же, раз уж мальчишка сам так решил, пусть идет трудным путем, подумал отец.

Однако юный Бенджамин не открыл отцу одного: он хотел сделаться писателем. Труд в типографии был не­легким и, по большей части, физическим, приходилось работать на примитивных печатных станках, быть на по­бегушках и выполнять все приказы хозяина. Но время от времени ему поручали корректуру или техническую ре­дактуру памфлета или брошюры. И главное, у него был неограниченный доступ к новым книгам.

Проведя на производстве несколько лет, Бенджамин об­наружил, что кое-какие из наиболее интересных ему ста­тей — это перепечатки из английских газет. Попросив поручить ему следить за набором таких статей, он полу­чил возможность детально изучать тексты и, подражая их стилю, учиться писать самому. Со временем благода­ря этому он не просто освоил писательское ремесло, но стал превосходным стилистом, не говоря уже о том, что досконально познакомился с типографским делом.

Если что-либо тебе не по силам, не делай поспешного вывода, будто это вообще невозмож­но для человека.

Но если что-нибудь возможно для человека и свой­ственно ему, то считай, что это доступно и тебе.

Марк Аврелий

Окончив в 1900 году Высшее техническое училище (По­литехникум) в Цюрихе, Альберт Эйнштейн, которому шел двадцать второй год, понимал, что перспективы най­ти работу у него далеко не радужные. Выпускные экзаме­ны он сдал отнюдь не блестяще, и это свело практически к нулю шанс получить хорошее преподавательское место. Радуясь, тем не менее, что с училищем он наконец рас­прощался, юноша планировал заняться исследованием некоторых физических проблем, которые занимали его уже долгие годы. Он был готов самостоятельно осваи­вать теорию и проводить мысленные эксперименты. Но нужно было на что-то жить, как-то заработать на кусок хлеба. Эйнштейн попросил отца взять его инженером на свою фирму, торгующую электрическим оборудованием, но эта работа совсем не оставляла ему свободного време­ни для занятий наукой. Хорошо оплачиваемое место в страховой компании предложил друг, но монотонная ра­бота иссушала мозг и лишала сил и энергии.

Наконец, год спустя, другой друг рекомендовал Эйн­штейна на должность эксперта в Федеральное бюро па­тентования изобретений в Берне. Жалованье было не очень большим, а работа — рутинной и состояла в рас­смотрении заявок на изобретения, но Альберт ухватился за эту возможность. Он получил все, чего желал. Теперь его задачей было анализировать ценность заявок на па­тенты, многие из которых касались интересующих его отраслей науки. Одни заявки напоминали ему голово­ломки, другие — мысленные эксперименты. Эйнштейн пытался представить, какой путь был проделан от идеи до изобретения. Работа помогала ему оттачивать способ­ность логически рассуждать, обостряла умственные спо­собности. Уже через несколько месяцев службы в бюро он так поднаторел в предложенной обстоятельствами ин­теллектуальной игре, что выполнял работу за пару-тройку часов, а оставшуюся часть дня беспрепятственно исполь­зовал для своих теоретических исследований. В 1905 году он опубликовал первую свою статью по теории относи­тельности, большую часть которой продумал, сидя за письменным столом в Федеральном бюро патентования.

Марта Грэхем постигала азы танца в школе «Денишон» в Лос-Анджелесе, но спустя несколько лет решила, что здесь она уже всему научилась и теперь должна совершенствоваться где-то в другом месте. Перебравшись в Нью-Йорк, в 1924 году она вошла в труппу бродвейского шоу «Гринвич-виллидж фоллиз», подписав выгодный контракт на два года. Танец есть танец, рассуждала Мар­та, а в свободное время всегда можно поработать над соб­ственными идеями. Но, когда срок контракта подошел к концу, танцовщица решила, что никогда больше не при­мет подобных коммерческих предложений. Работа в шоу совершенно обессиливала, не оставляя энергии и даже желания потрудиться в свободное время. Кроме того, ее тяготила финансовая зависимость от работодателя.

Пока молода, рассудила Марта, важно научиться жить скромно, не тратя больших денег, а свою юную энергию использовать по максимуму. Следующие несколько лет она работала учительницей танцев, причем набирала ровно столько уроков, чтобы сводить концы с концами. Остальное время Марта усердно занималась сама, рабо­тая над созданием нового стиля танца. Понимая, что альтернативой было бы рабство в какой-либо коммерче­ской структуре, она ценила время и использовала каж­дую свободную минуту, заложив в эти годы фундамент самого радикального переворота в современном танце.

Как уже рассказывалось выше, в первой главе, когда в 1986 году спортивная карьера Фредди Роуча закончи­лась, он устроился на работу в торговую фирму в Лас- Вегасе. Однажды он заглянул в спортивный зал, где раньше сам занимался под руководством легендарного тренера Эдди Фатча. Ему бросилось в глаза, что многим боксерам не удавалось добиться со стороны Фатча вни­мания. Хотя его никто не просил, Фредди стал захажи­вать с зал и помогать им. Это стало постоянным заняти­ем, практически работой, но не оплачиваемой, так что из торговой фирмы, как уже говорилось, он не увольнялся. При таком положении дел свободного времени хватало только на сон. Жизнь была почти невыносимой, но Фредди справлялся — он понимал, что учится тому, для чего создан. За несколько лет набралось достаточно мо­лодых спортсменов, доверявших опыту Роуча, так что он получил возможность начать собственное дело и вскоре стал отличным тренером по боксу.

Особенность человеческой психологии состоит в том, что наши мысли постоянно крутятся вокруг того, что для нас наиболее ценно. Если это деньги, вы выберете для ученичества место, которое сулит самую большую зар­плату. На таком месте человеку неизбежно приходится вертеться как белка в колесе, чтобы доказать, что он за­служивает такой высокой оплаты, даже если на самом деле, как это часто бывает, он еще не готов к этому. Ско­рее всего, вы зациклитесь на себе и своих комплексах, бу­дете угождать и стараться понравиться нужным людям, и все это вместо того, чтобы приобретать умения и навы­ки. На ошибках учатся, но это может обойтись вам слиш­ком дорого, поэтому лучше проявить консервативный подход и осмотрительность. Привыкнув к солидным воз­награждениям, возможно, вы и сами не заметите, как именно они станут определяющими в том, как вы мысли­те и что делаете. Но… сколько веревочке ни виться, конец будет. Рано или поздно упущенное время (растраченное не на обучение и приобретение полезных навыков) ска­жется, и, поверьте, падение будет весьма болезненным.

Верный выбор — научиться ценить возможность учиться. Старайтесь отдавать предпо­чтение ситуациям, которые дают возможность извлечь уроки, приобрести практи­ческие навыки. Ищите места, где есть наставники и вообще люди, способные учить и вдохновлять.

Кроме того, служба со средненьким заработком имеет то пре­имущество, что вы приучитесь аккуратно расходовать средства — бесценный навык, который еще не раз при­годится и выручит вас.

Хорошо оплачиваемую службу выбирайте в том случае, если на ученичество придется в основном тратить свое свободное время. Да, придется покрутиться, но главное условие — чтобы у вас оставались время и душевные силы заниматься в нерабочее время своими, важными для вас делами.

Ни в коем случае не следует пренебрегать ученичеством, за которое вам не платят ничего. Можно считать верхом мудрости, когда человек находит наставника и предлага­ет ему свои услуги бесплатно. Благодарный за бескоры­стие и помощь, наставник в этом случае может открыть ему такие секреты своего ремесла, которые не передал бы обычному наемнику.

Оценив учение выше всего прочего, вы закладываете основу своего творческого взлета, так что деньги скоро вас найдут.

2. Неустанно расширяйте свои горизонты.

Зора Нил Хёрстон

Для писательницы Зоры Нил Хёрстон (1891-1960) детство было своего рода золотым веком. Росла она в Итонвиле (штат Флорида), маленьком городке, не совсем обычном для американского Юга. «Чисто черный» город с исключи­тельно негритянским населением, своеобразная аномалия, Итонвиль был основан в 1880-е годы; управляли им сами жители, не зная бед и притеснений. Для Зоры слово «ра­сизм» было пустым звуком. Талантливая, с сильным харак­тером девочка много времени проводила в одиночестве, бродя по улицам допоздна.

В те годы у нее было два страстных увлечения. Во- первых, она любила книги и чтение. Читала Зора все, что попадало в руки, но особенно интересовалась мифоло­гией — греческой, римской и норвежской. Ее привлека­ли герои, сильные натуры, такие как Одиссей, Геракл или Один. Во-вторых, Зора могла часами напролет слу­шать разговоры соседей, когда те собирались на веранде и судачили о том о сем или вспоминали народные сказ­ки, многие из которых были сложены еще в старину, во времена рабства. Девочка восхищалась речью старших — выразительными метафорами, юмором, незамысловатой моралью. Для нее греческие мифы и истории, изложен­ные жителями родного Итонвиля, сливались воедино — в них человеческая природа проявлялась особенно ярко. Во время одиноких прогулок у Зоры разыгрывалась фан­тазия, и она начинала сама придумывать удивительные истории. Когда-нибудь в будущем она все их запишет и станет Гомером Итонвиля!

Но в 1904 году умерла мать Зоры, и счастливый золотой век детства внезапно оборвался. Ведь именно мать обе­регала девочку, защищала от отца, которому Зора каза­лась странной и несимпатичной. Чтобы избавиться от дочери, он отправил ее в интернат в Джексонвиль. Через несколько лет отец перестал оплачивать содержание до­чери, бросив ее на произвол судьбы. Пять лет Зора мы­калась, переезжая от одних родственников к другим. Чтобы прокормить себя, она бралась за любую работу, чаще всего помогая по хозяйству.

Размышляя о своем детстве, Зора вспоминала, как расши­рялся ее мир, когда она узнавала о других культурах, на­родах и их истории, когда знакомилась с культурой Аме­рики. Тогда ей казалось, что все возможно, что перед ней лежит огромный мир, и хотелось изучать его до беско­нечности. Но теперь все было наоборот. Измотанная тя­желой работой, Зора была подавлена, и окружающий мир сжался до крошечной точки, она ни о чем не могла ду­мать — только о том, как нелегко ей приходится. Девочке- подростку и представить было трудно, что существует на свете еще что-то помимо уборки домов. Но парадокс за­ключался в том, что ее ум вообще-то оставался свобод­ным. В мыслях она могла путешествовать где угодно, ни пространство, ни время не были ей преградой. Замкнись Зора на своих стесненных обстоятельствах, это было бы ошибкой. Но она не собиралась отказываться от мечты стать писателем, хоть это и выглядело невозможным. Чтобы мечта стала явью, ей придется много учиться и расширять свой мысленный горизонт, чего бы это ни стоило, — писатель должен знать мир. Рассуждая подоб­ным образом, Зора Нил Хёрстон сумела пройти удиви­тельный путь самостоятельного  ученичества. Возможно, ее пример — один из самых показательных в истории.

Поскольку на тот момент Зора могла работать только уборщицей, она нанималась к богатым белым людям — в дома, где имелись библиотеки с множеством книг. В ред­кие свободные минутки, тайком, она ухитрялась читать урывками, запоминая целые эпизоды, чтобы потом про­кручивать их в памяти и обдумывать в свободное время. Как-то в мусорном ведре она увидела выброшенную кем- то книгу — «Потерянный рай» Мильтона. Для Зоры эта находка была драгоценнее, чем слиток золота. Она повсю­ду таскала книгу с собой и постоянно перечитывала. Та­ким образом, не позволяя своему мозгу закоснеть, девушка сумела получить необычное литературное образование.

В 1915 году Зоре удалось устроиться на постоянную ра­боту личной горничной у белой женщины, певицы, со­листки гастролирующей труппы. Большинству это место показалось бы заурядным и незавидным, однако Зора восприняла его как дар Божий. Почти все члены труп­пы — белые актеры и музыканты — были весьма образо­ванными. У них было множество книг, которые разре­шалось читать, люди вокруг постоянно вели интересные разговоры, которые можно было слушать. Постепенно Зора начала понимать, что ценится в мире белых и как она может привлечь к себе внимание (в этом ей помогли итонвильские истории и ее познания в литературе). Одной из обязанностей горничной было делать хозяйке маникюр. Зора выучилась этому, что впоследствии по­могло ей найти работу в одной из парикмахерских в сто­личном Вашингтоне, неподалеку от здания Конгресса. Клиенты — влиятельные политики — беседовали и от­кровенничали друг с другом, как если бы девушки рядом не было. Слушать их было не менее интересно, чем чи­тать книгу, — Зора много узнавала о человеческих ха­рактерах, закулисной жизни политиков, о природе вла­сти и о том, как устроено общество белых.

Мир Зоры постепенно расширялся, и все же жизнь ее по-прежнему была полна строгих ограничений — она не могла работать, где хотела, найти нужные ей книги, знакомиться и общаться с интересными ей людьми. Де­вушка нахватывалась знаний, но ее познаниям недоста­вало системы, а мыслям и рассуждениям — организован­ности. Необходимо, решила она, получить настоящее образование, это научит ее не только наукам, но и по­рядку. Можно было бы попытаться получить диплом, за­нимаясь урывками в вечерней школе для взрослых, но Зора мечтала восполнить то, чего лишил ее папаша. В двадцать пять лет девушка выглядела совсем юной, и вот, сбросив при заполнении анкеты целых десять лет, она поступила в бесплатную государственную школу старших классов в штате Мэриленд.

Все силы Зора отдавала учебе, ведь от этого зависело ее будущее. Она прочитывала больше книг, чем требова­лось по программе, а особенно тщательно трудилась над сочинениями и другими письменными заданиями. Зора располагала к себе учителей и профессоров, используя все свое обаяние, заводила знакомства, которые прежде были недосягаемы.

Несколько лет спустя, став студенткой Говардского уни­верситета, ведущего учебного заведения для темноко­жих, Зора Нил Хёрстон получила возможность познако­миться с ключевыми фигурами негритянского литера­турного мира. Еще в школе Зора и сама начала писать короткие рассказы. Теперь, с помощью новых друзей, ей удалось опубликовать рассказ в одном из престижных гарлемских литературных журналов. Хватаясь за каждую подвернувшуюся возможность, Зора решила оставить Говард и переехать в Гарлем, где жили все ведущие не­гритянские писатели и художники. Это должно было придать еще одно, новое измерение миру, который она наконец-то получила возможность исследовать.

За годы работы Хёрстон успела превосходно изучить важных, значительных людей — чернокожих и белых — и знала, как произвести на них должное впечатление. Оказавшись в Нью-Йорке, она пользовалась этим своим умением, очаровывая богатых белых покровителей ис­кусств. Благодаря рекомендации одного из таких патро­нов Зора получила предложение поступить в Барнард- ский колледж”‘ и завершить высшее образование. Ей предстояло стать первой и единственной чернокожей студенткой престижного учебного заведения. Она шла по жизни именно так, не прекращая движения, не оста­навливаясь на достигнутом, — мир может захлопнуть

* Женский гуманитарный колледж на Манхэттене.

двери, если ты начинаешь застаиваться или буксовать на месте. Так что она приняла предложение.

Белых студенток появление Зоры в колледже шокирова­ло, даже испугало — ее познания во многих областях на­много превосходило их собственные. Преподаватели с кафедры этнографии, покоренные обаянием Зоры, от­правили ее в экспедицию по югу страны, где предлага­лось собирать народные сказки и истории. Эту поездку Зора использовала, чтобы поближе познакомиться с кол­довством американского Юга, негритянской версией гаитянского вуду, и другими ритуальными практиками. Она хотела погрузиться в черную культуру, узнать ее как можно глубже, во всем богатстве и разнообразии.

В 1932 году, в разгар Великой депрессии, в Нью-Йорке стало невозможно найти работу, и Зора Нил Хёрстон ре­шила вернуться в Итонвиль — жизнь там была дешевле, а атмосфера вдохновляла. Заняв деньги у друзей, она про­должала трудиться над первым своим романом «Тыквен­ное вино Ионы». Откуда-то из глубин ее души всплыва­ли все переживания прошлых лет, ее длительного и мно­гогранного ученичества: истории, слышанные в раннем детстве, прочитанные книги, знакомство с темными сто­ронами человеческой природы, этнографические иссле­дования, многочисленные встречи, каждой из которых она уделяла столько внимания. Зора описала взаимоот­ношения своих родителей, но, по сути, книга была квинт­эссенцией всей ее жизни. Роман буквально выплеснулся на бумагу за несколько месяцев напряженной работы.

На следующий год роман был опубликован и имел гро­мадный успех. На протяжении нескольких лет Зора Нил Хёрстон, работая в таком же безумном темпе, написала еще несколько романов.

История Зоры Нил Хёрстон обнажает основную осо­бенность этапа ученичества, вскрывает самую его суть — никто не собирается помогать вам или указывать направ­ление движения. Надеяться не на кого, и обстоятельства будут против вас. Если вы стремитесь пройти учениче­ство, хотите научиться делу, познать и освоить его во всех тонкостях, заниматься этим придется самостоятель­но, причем вкладываясь с полной отдачей.

Вступая в этот этап, обычно начинают с самой нижней ступеньки. Доступ к людям и знаниям часто бывает огра­ничен из-за низкого статуса.

Будьте бдительны — смирившись со своим уделом, вы рискуете навсегда застрять в этом положении, особенно если изначально происходите из неблагополучной сре­ды. Не сдавайтесь и берите пример с Зоры: боритесь, преодолевая ограничения, и трудитесь не покладая рук, чтобы расширять свои горизонты. (В процессе обучения всегда приходится мириться с действительностью, но это не означает, что вы должны застрять в той или иной ситуации и топтаться на одном месте.)

Чтение дополнительной, не входящей в программу-ми­нимум литературы — это всегда отличное начало. Зна­комясь с передовой мыслью человечества, вы войдете во вкус и захотите знать больше. Вскоре вам сложно будет ограничивать себя узкой специальностью, вас перестанут удовлетворять узкие рамки, а именно это и требуется.

Взгляните на любого человека из тех, что трудятся в ва­шей области, непосредственно рядом с вами, ведь каж­дый из них это целый мир, разговоры этих людей, вос­поминания, их мысли и мнения естественным образом будут расширять и ваши горизонты. Благодаря ежеднев­ному контакту с ними вы научитесь общаться и разовье­те навыки общежития.

Старайтесь общаться с возможно большим числом са­мых разных людей. Пусть круг вашего общения посте­пенно расширяется.

Любая разновидность обучения вне учебных заведений пойдет на пользу и поможет вашему становлению.

Не останавливайтесь на достигнутом, старайтесь развивать­ся все дальше. Как только вам покажется, что вы начинае­те успокаиваться и пускать корни, тут же встряхнитесь и отправляйтесь навстречу новым вызовам

, как поступила Зора Нил Хёрстон, бросив Говард и переехав в Гарлем.

Не давая своему уму закоснеть, вы будете постоянно рас­ширять свой мир. Скоро идеи и возможности начнут сыпаться на вас как из рога изобилия, и тогда вы пойме­те, что этап вашего ученичества завершился самым есте­ственным образом.

3. Не бойтесь опуститься на ступеньку вниз.

Дэниел Эверетт

В конце 1960-х Дэниел Эверетт, тогда старшеклассник, чувствовал себя совсем пропащим. Холтвилл, пригра­ничный калифорнийский городишко, где он рос, казался ему западней, и до местных жителей, в основном ковбо­ев, ему не было никакого дела.

Как уже упоминалось во второй главе, Эверетта всегда привлекала мексиканская культура, носителями которой были рабочие-мигранты, селившиеся на окраинах. Па­ренька интересовали их обычаи, ему нравилось наблю­дать за ними, он полюбил их песни, звучание их языка. Иностранные языки давались Дэниелу легко, так что и испанский он выучил довольно быстро, и благодаря это­му юноша стал вхож в мир мексиканцев. Этот народ ка­зался отражением огромного, куда более интересного мира за пределами Холтвилла, вот только надежда на то, что когда-нибудь ему удастся вырваться за эти пределы, казалась несбыточной.

Дэниел начал употреблять наркотики — хоть какая-то отдушина, как он тогда рассуждал. А потом, в семнадцать лет, он познакомился с Керен Грэм, учившейся в той же школе, и жизнь круто изменилась. Детство Керен про­шло на северо-востоке Бразилии, где трудились ее роди­тели, христианские миссионеры. Дэниел полюбил гулять с ней и часами слушал рассказы о Бразилии. Он познако­мился с ее родными, стал частым гостем в их доме. Са­моотверженность и целеустремленность миссионеров восхищали его. Спустя несколько месяцев после встречи с Керен и ее семьей Дэниел обрел веру, стал христиани­ном, а еще через год молодые люди поженились; супру­ги тоже собирались стать миссионерами.

Эверетт окончил Чикагский Библейский институт Ду­айта Моуди по специальности «Зарубежная миссия»; в 1976 году они с женой поступили в Летний институт лингвистики — христианскую организацию, препода­ющую будущим миссионерам основы знаний, необходи­мых для того, чтобы переводить Библию на туземные язы­ки и с ее помощью нести Слово Божие необращенным.

Пройдя курс обучения, Эверетт вместе с семьей (к это­му времени у них с Керен родилось двое детей) был на­правлен на практику в лесной лагерь Института лингви­стики в Чьяпас, на юг Мексики, для подготовки к тяго­там миссионерской жизни. Молодым людям предстояло месяц прожить в деревушке и постараться за это время как можно лучше узнать местное наречие — диалект ин­дейцев майя. Дэниел с блеском сдал все экзамены. Видя, как легко он справляется с программой, руководство ин­ститута приняло решение предложить ему и его супруге самое сложное из всех назначений — поселиться в пле­мени пираха, затерянном в дебрях Амазонки. Когда в на­чале XVIII века до этих мест добрались португальцы, многие туземные племена переняли их язык и вообще многое заимствовали у европейцев, но пираха, проти­вясь европейскому влиянию, лишь отступили глубже в сельву. Там они жили в полной изоляции, почти не всту­пая в контакт с людьми извне. В 1950-е годы их обнару­жили миссионеры; к этому времени в живых оставалось не более 350 пираха, разбросанных на огромной терри­тории. Миссионеры, пытавшиеся выучить их язык, пришли к заключению, что это невозможно. Пираха не объяснялись по-португальски, у них не было письмен­ности, а на слух все их слова казались одинаковыми. В 1967 году институт уже направлял туда супружескую пару с заданием изучить наконец язык пираха и хотя бы начать перевод Библии, но миссионерам не удалось про­двинуться в этом деле. Их попытки разобраться в языке длились около десяти лет, в результате супруги, почти доведенные до безумия, взмолились, чтобы им прислали замену. Узнав об этом, Эверетт с воодушевлением устре­мился навстречу вызову. Они с женой были уверены, что станут первыми, кто расшифрует код.

В декабре 1977 года семья Эвереттов прибыла в деревню племени пираха. С первых дней Дэниел применял все методы, которым его обучали, — показывал туземцам предмет, например палку, и спрашивал, как они ее назы­вают. Потом бросал палку на землю и просил произне­сти фразу, описывающую действие. За несколько меся­цев ему удалось добиться неплохих успехов в изучении базового словарного запаса. Методики, освоенные в Институте лингвистики, неплохо работали, и Эверетт рьяно трудился. Всякий раз, слыша новое слово, он за­носил его на отдельную библиографическую карточку. В углу карточек он пробивал отверстия, чтобы закрепить на брючном ремне, и десятками носил карточки с собой, постоянно тренируясь в произношении перед туземца­ми. Слова и фразы он пытался применять в разных си­туациях, иногда вызывая веселый смех пираха. Очень часто Эверетт был близок к отчаянию, но, глядя на де­тей пираха, он не сдавался. «Если малые дети могут освоить язык, — твердил он себе, — то и я смогу». Од­нако каждый раз, когда ему казалось, что удалось понять еще несколько фраз, выяснялось, что это очередная не­удача. Отчаяние предшественников теперь становилось понятным.

Например, он постоянно слышал одно и то же слово в предложениях типа «человек только что ушел». Казалось, это слово и переводится как «только что». Но позже, слыша его в другом контексте, Эверетт догадался, что на самом деле этим словом называется тот самый миг, когда нечто появляется или исчезает, — человек, звук, да что угодно. Выходит, в действительности фраза описывает подобные переходные моменты, решил он, и это откры­тие пролило свет на то, как мыслят пираха. «Только что» даже примерно не покрывало всего богатства значений этого выражения. Такое же происходило и с другими словами, которые поначалу казались ему понятными. Эверетт обнаружил также, что в языке пираха отсутству­ют некоторые категории, и это открытие противоречило всем известным ему лингвистическим теориям. У тузем­цев не было обозначений для цифр и чисел, левого и правого, не было даже простых названий цвета. Что это означало?

Однажды Эверетт — к тому времени он прожил у пира- ха около года — решил вместе с туземцами отправиться в поход в сельву. К его изумлению, эта вылазка помогла ему увидеть их жизнь и язык с новой стороны. Туземцы действовали и общались совсем по-другому, используя вместо слов сложные посвистывания, которые заменяли им привычный нам язык и помогали оперативно обме­ниваться информацией во время охоты. Способность пираха ориентироваться в этих дремучих и опасных за­рослях была поразительна.

Эверетт внезапно осознал, в чем состоит его проблема: он существует отстраненно от пираха, не пытается раз­делить их жизнь и при этом желает просто учить их язык. Между тем язык неотделим от способов охоты, от куль­туры, от повседневных привычек и обычаев. Подсозна­тельно, понял Эверетт, он ставил себя выше туземцев, их образа жизни — он жил среди них, точно зоолог, изуча­ющий муравьев. Ему не удается проникнуть в тайну язы­ка пираха, но причина провала — в несовершенстве ме­тодов, которыми он пользуется. Если он хочет выучить язык пираха так же, как учат его дети, нужно и самому превратиться в ребенка, жизнь которого зависит от этих людей, нужно участвовать в их повседневных делах, учиться общению с ними, в самом деле почувствовать себя беспомощным и слабым. (Полный отказ от чувства какого бы то ни было превосходства позднее приведет Эверетта к глубокому личностному кризису, в результа­те которого он утратит веру в свою роль как миссионера и навсегда выйдет из Церкви.)

Исследователь начал осуществлять задуманное на всех уровнях, входя в мир пираха, до тех пор скрытый от его глаз. Довольно скоро он начал понимать, как устроено их удивительное наречие. Лингвистические странности языка отражали уникальную культуру пираха, развившую­ся в результате многовековой изоляции. Разделив жизнь туземцев, как если бы он был одним из их детей, Эверетт добился, что язык предстал перед ним во всей полноте и ясности, и это позволило ему добиться успехов в его по­нимании. Благодаря этому он сумел взять высоту, не по­корившуюся никому из его предшественников.

Ученичество в сельве Амазонки, со временем позволив­шее Дэниелу Эверетту стать выдающимся лингвистом современности, открыло ему важную истину, примени­мую отнюдь не только в этой области знаний. Главная помеха в изучении чего-либо, даже такого трудного, как язык пираха, — совсем не изучаемый предмет сам по себе (человеческий мозг обладает поистине безграничными возможностями), а скорее определенные проблемы с об­учаемостью, которые имеют тенденцию прогрессировать и усугубляться с возрастом. По мере того как мы стано­вимся старше, растут самоуверенность и чувство превос­ходства, мы возмущаемся, когда что-то делается не по- нашему, с апломбом судим о том, что верно и неверно, часто опираясь на устаревшие догмы, усвоенные еще в юности. Уверенные в своих познаниях, мы закрываем глаза на существование других, альтернативных вариан­тов, не желаем ничего о них слышать. Мы хотим видеть и видим лишь подтверждение той истины, которую уже приняли. Подобная самоуверенность часто неосознанна и происходит из чувства страха перед незнакомым или непривычным. Мы редко замечаем это за собой, обычно воображая себя воплощением непредвзятости и справед­ливости.

Детям подобные недостатки, как правило, не свойствен­ны. Они во всем зависят от взрослых и, естественно, чувствуют себя младшими. Но именно это чувство зави­симости будит в детях жажду познания. Учась и узнавая новое, они стараются восполнить разрыв, чтобы не чув­ствовать себя такими беспомощными. Детский ум от­крыт для всего нового, они внимательны и наблюдатель­ны. Вот почему дети так быстро и эффективно учатся.

В отличие от животных нам, людям, свойственно сохра­нять черты психической и физической незрелости даже в солидном возрасте.

Мы обладаем замечательной спо­собностью, став взрослыми, снова чувствовать себя деть­ми, особенно в то время, когда чему-то учимся. Если че­ловек на шестом десятке и много старше способен испы­тывать любопытство и детское ощущение чуда, он снова юн и готов к ученичеству.

Важно понять: ваша задача, попав в новую обстановку, узнать и усвоить как можно больше. Для этого постарай­тесь вернуть детское чувство неуверенности — ощуще­ние, что окружающие знают куда больше и вы смотрите на них снизу вверх, желая у них учиться и благополучно пройти свое ученичество. Отбросьте все предвзятые представления касательно той области знаний или ре­месла, которому пришли учиться, — самодовольство бу­дет лишь сковывать вас. Не бойтесь ничего. Общайтесь с людьми и как можно глубже внедряйтесь в их культуру. Проявляйте любознательность. В ответ ваш ум откроет­ся, вы ощутите жажду познания. Разумеется, это всего лишь временное положение. Помещая себя в положение младшего, вы получаете возможность за пять — десять лет узнать достаточно, чтобы вновь обрести независи­мость, заявить о себе и стать настоящим, полновесным взрослым.

4. Положитесь на ход событий.

Сесар Родригес

Отец Сесара Родригеса был кадровым офицером, всю жизнь он служил в американской армии, но решение Се­сара (родившегося в 1959 году) поступать в военный колледж Южной Каролины, известный как Цитадель, было продиктовано вовсе не желанием пойти по стопам отца. Сесар намеревался заняться бизнесом и строить ка­рьеру в деловом мире. Он, однако, счел, что необходимо преодолеть разбросанность и дисциплинировать свою жизнь, а лучшего места для этого, чем Цитадель, с ее су­ровым и жестким укладом, трудно было сыскать.

В одно прекрасное утро 1978 года, когда Родригес был на втором курсе, сосед по казарме поделился своими пла­нами. Он собирался сдавать экзамены, необходимые для поступления на службу в авиационные подразделения ВВС и ВМС. Родригес решил присоединиться и тоже сдать экзамены — просто так. Он и не предполагал, что в результате успешно пройденных испытаний через не­сколько дней будет зачислен на курс подготовки летчи­ков для военно-воздушных сил. Первоначальное обуче­ние летному делу и тренировочные полеты предполага­лось проходить без отрыва от основных занятий здесь же, в Цитадели. Родригес согласился пройти обучение, решив, что все это довольно интересно, а если надоест, в любой момент можно прекратить. Тренировки дава­лись ему без труда. Сесар получал огромное удоволь­ствие от задач, которые приходилось решать, ему нрави­лась полная сосредоточенность, которой требовали по­леты. Возможно, дальше будет не менее интересно, и Родригес решил продолжить обучение. Окончив Цита­дель в 1981 году, он был направлен для прохождения де­сятимесячных летных курсов на базе ВВС в Вэнсе, штат Оклахома.

И вот тут-то внезапно начались трудности. Вэнс оказал­ся Родригесу не по зубам. В Цитадели занятия проходи­ли на легких самолетах «Сессна», здесь же тренировались на Т-37 — дозвуковых реактивных самолетах. Приходи­лось носить шлем весом 4,5 килограмма и восемнадцати­килограммовый парашют за спиной. Кабина была тесной и душной. Инструктор сидел рядом впритирку и, не спу­ская глаз с курсанта, следил за каждым движением. От напряжения, жары, физических перегрузок, возника­ющих при полетах на таких скоростях, Сесар обильно потел, его буквально трясло. Ему даже казалось, что са­молет нарочно подпрыгивает в полете, норовя его уда­рить. К тому же в полете нужно было следить за непо­мерным количеством различных показателей и перемен­ных параметров.

Работая на тренажере, Родригес управлял полетом отно­сительно уверенно и ощущал, что держит ситуацию под контролем. Но, оказавшись в кабине реального самолета, не мог подавить панического страха и растерянности — его ум не справлялся с обилием информации, ему не удавалось решить, какие действия и в какой последова­тельности следует выполнять. После нескольких месяцев обучения он завалил сразу два полета подряд, получил неудовлетворительные оценки и, к стыду своему, был отстранен от полетов на целую неделю.

Прежде Родригесу не приходилось терпеть неудачи, все давалось ему легко. Преодолевать любые препятствия на жизненном пути было для молодого человека делом чести. Но перспектива, которая вырисовывалась перед ним сей­час, удручала. На курсы вместе с ним поступило семьдесят человек, и почти еженедельно кто-то выбывал из програм­мы. Отсев был жестким, безжалостным. И он, судя по все­му, следующий в очереди на отчисление, окончательное и бесповоротное. У него, конечно, были шансы исправить положение, когда допустят до следующего полета, но шан­сы очень маленькие. Почему у него не получается, он ведь старается изо всех сил? Может, подсознательно его стра­шит сам процесс полета? Но куда страшнее было потерпеть неудачу и провалиться.

Родригес вспоминал годы учебы в Цитадели. Несмотря на небольшой рост, он был отличным нападающим в футбольной команде. Тогда он тоже переживал минуты сомнений и даже паники. Однако обнаружилось, что усиленные тренировки — и физические, и умственные — помогают ему преодолеть страх, наверстать упущенное, исправить недостатки. В футболе его выручало то, что он раз за разом проигрывал ситуации, в которых чувствовал себя неуверенно, — благодаря повторению он осваивал­ся в них, и страхи отступали. Ему нужно было больше практиковаться, как следует освоить процесс, тогда и ре­зультаты не заставляли себя ждать. А почему бы не при­менить этот рецепт и в теперешней ситуации?

Сесар стал проводить на тренажере втрое больше време­ни, приучая себя иметь дело с большим количеством все­возможных параметров. В часы отдыха он воображал, что находится в кабине пилота, повторяя те маневры, ко­торые давались ему особенно плохо.

Когда его снова допустили до полетов, Сесар изо всех сил старался сосредоточиться, выжать из каждого занятия максимум. При каждом удобном случае он поднимался в воздух — например, если заболевал кто-то из курсантов, он тут же занимал его место. Медленно, постепенно мо­лодой человек учился сохранять спокойствие в кресле пилота и управляться со всеми сложными операциями. Через две недели после возобновления полетов ему уда­лось пройти тест и остаться на курсах. По успеваемости он теперь занимал место в середине группы.

Когда до окончания обучения оставалось десять недель, Родригес критически оценил свое положение. Он уже слишком продвинулся, чтобы сдаться и сложить руки. Ему нравилось решать сложные задачи, нравилось летать, а теперь стало понятно — больше всего на свете он хочет стать летчиком-истребителем. Но для этого нужно было окончить курс одним из лучших. В их группе было не­сколько «золотых парней», будто созданных для полетов. Перегрузок они не боялись, а наоборот, словно подза­ряжались от них энергией. Сесар в число «золотых пар­ней» не входил, скорее был их противоположностью, но делать нечего. Решительность и упорство и раньше по­могали ему в жизни, должны были помочь и теперь. В последние недели предстояло заниматься на сверхзву­ковом самолете Т-38, и Сесар попросил своего нового инструктора, Уилса Уилера, не щадить его и не давать спуску — ему непременно нужно войти в число лучших курсантов, и ради этого он был готов на все.

Уилер пошел ему навстречу. Он безжалостно гонял Ро­дригеса, давал нагрузку в десять раз большую, чем «золо­тым парням», заставлял многократно повторять каждый маневр, пока курсант не падал в изнеможении. В полете инструктор подмечал все слабые стороны Родригеса и заставлял снова и снова упражняться именно в том, что Сесар особенно не любил. Он беспощадно и язвительно критиковал своего ученика.

И вот однажды во время тренировочного полета на Т-38 Родригеса посетило странное и упоительное чувство — казалось, будто самолет стал продолжением его рук. Должно быть, так ощущают полет «золотые парни», по­думал он, только для этого ему потребовалось десять ме­сяцев изматывающей работы. Родригес больше не увязал в деталях, пытаясь припомнить все, что должен сделать. Возникло ощущение, хотя и смутное, возможности ино­го, высшего мышления — он мог видеть общую картину полета в составе эскадрильи и в то же время управлять всеми сложными операциями в кабине. Это чувство по­являлось и исчезало, но было таким потрясающим, что им окупались все усилия, весь нелегкий труд.

В итоге Сесар Родригес окончил курс третьим и полу­чил назначение на прохождение вводного курса для летчиков-истребителей. Там, в еще более сложных усло­виях, где конкуренция была еще выше, все повторилось снова. Сесару опять и опять приходилось догонять и пе­регонять «золотых парней», и — терпением и трудом — он добивался своего.

Постепенно он рос в чинах и стал полковником ВВС США. Одержав в 1990-е годы три победы в воздушных боях, он получил звание аса.

Что отличает истинных мастеров от всех прочих? Часто эти отличия на удивление просты. Обучаясь чему-то, мы нередко приходим в отчаяние — кажется, что нам со всем этим не справиться, это выше наших возможностей. Уступив этому чувству, мы, сами того не замечая, преда­ем самих себя и только потом окончательно сдаемся. В группе Родригеса было много курсантов, которые по способностям ничуть не уступали ему, но не прошли ис­пытания до конца. Разница между ними не столько в целеустремленности, сколько в полном доверии самому себе. Многим из тех, кто преуспел в жизни, в юности приходилось что-то осваивать — вид спорта, игру на му­зыкальном инструменте, иностранный язык или еще что-то. Им не понаслышке знакомо это переживание — преодоление страхов и отчаяния, переход к циклу уско­ренного обратного хода. Поясню. В моменты, когда на­стоящее полно сомнений, в памяти всплывают воспоми­нания о прошлом удачном опыте. Наполняя нас уверенностью, они помогают проскочить точку, на ко­торой другие застревают или опускают руки и сдаются.

При отработке навыков время играет решающую роль. Предположим, что отработка продвигается равномерно, в стабильном режиме — идут дни, недели, и вы овладе­ваете определенными элементами.

Постепенно навык усваивается, становится частью вашей нервной системы. Вам уже не нужно вдумываться, вникать в детали, и это позволяет видеть более широкую картину. Это — вос­хитительное чувство, и к нему вас приведет практика, приведет непременно, независимо от того, с какой сте­пенью одаренности вы были рождены. Единственное, что может помешать, — это вы сами, ваши переживания: скука, паника, отчаяние, неуверенность. Вы не в силах справиться с ними, но для процесса обучения это нор­мальные переживания, через них проходят решительно все, включая больших мастеров. А вот что в ваших си­лах — это верить в успех. Скука улетучится, как только вы займетесь делом. Паника исчезнет после многократ­ных повторений. Отчаяние и разочарования — верный признак движения вперед, сигнал того, что мозг осваи­вает все более сложные вещи и на новом уровне нужда­ется в дополнительной практике. На смену сомнениям придет уверенность, когда вы достигнете мастерства. Поверьте, что все это произойдет, позвольте естествен­ному процессу обучения двигаться вперед, и все прочее тоже наладится.

5. Двигайтесь навстречу сопротивлению и боли.

А. Билл Брэдли — Б. Джон Китс

А.  Билл Брэдли (род. 1943) влюбился в баскетбол пример­но в десятилетнем возрасте. У высокого для своего возрас­та мальчишки было одно преимущество — рост. Но и только — других природных данных к игре у него не имелось. Медлительный, неуклюжий, он даже не мог высоко подпрыгнуть. Компенсировать все эти недостатки можно было только усердными тренировками. И Билл решитель­но принялся за дело, что в результате привело к разработ­ке одной их самых жестких и суровых, но и наиболее эф­фективных систем тренировок в истории спорта.

Умудрившись раздобыть ключ от спортзала, Билл сам определил себе график — по три с половиной часа тре­нировок ежедневно после уроков и по воскресеньям, по восемь часов каждую субботу и по три часа ежедневно во время летних каникул. Этого расписания он неукосни­тельно придерживался на протяжении нескольких лет. Во время тренировок, чтобы укрепить ноги и добиться хорошей прыгучести, он привязывал к ногам десятифун­товые грузы. По мнению Билла, хуже всего дело у него обстояло с дриблингом, и основной своей слабостью он считал медлительность. Значит, нужно действовать в этом направлении и научиться классно пасовать, ком­пенсируя этим недостаток скорости.

Отрабатывая дриблинг, Билл шел на всевозможные ухищрения. Чтобы не видеть мяч, он надевал на нос опра­ву от очков с подклеенными снизу картонками. Так он научился вести мяч, не глядя на него и наблюдая за обста­новкой, — навык чрезвычайно важный для пасующего игрока. Билл расставлял на поле стулья, которые заменя­ли ему других игроков. Он часами бегал между ними с мячом, пока не почувствовал, что может скользить, легко меняя направление. Юноша выполнял эти упражнения часами напролет, не думая ни о скуке, ни о боли.

Бродя по улицам своего родного городка в Миссури, Билл старался смотреть прямо перед собой и, не повора­чивая головы, замечать, что за товары выставлены в ви­тринах магазинов. Он непрерывно упражнялся в этом, а обманные движения и финты отрабатывал даже по но­чам — все это тоже могло восполнить недостаточное проворство.

Всю свою творческую энергию и пыл Билл вкладывал в разработку новаторских и эффективных способов тре­нировки. Однажды Брэдли всей семьей отправились в круиз в Европу на трансатлантическом лайнере. Нако­нец-то, радовались родители, наконец-то сын сделает передышку, прекратит на время свои тренировки — на корабле просто нет места для этого. Но под палубой на всю длину судна тянулись довольно узкие — в них едва могли бы разойтись два пассажира — коридоры дли­ной 900 футов*. Чудесное место, здесь можно было от­рабатывать дриблинг на высокой скорости, не теряя при этом контроля над мячом. Чтобы еще больше усложнить ситуацию, Билл решил надевать особые очки, сужива­ющие поле зрения. Каждый день он часами носился из конца в конец коридора, пока не окончилось плавание.

Год за годом Брэдли занимался таким образом, и не на­прасно: он сумел добиться своего — стал блестящим игроком, настоящей звездой баскетбола. Будучи студен­том Принстонского университета, он входил в сборную страны среди спортсменов-любителей, потом играл как профессионал за Национальную баскетбольную ассоци­ацию «Нью-Йорк Никс». Болельщики приходили в вос­торг, видя его ошеломительные пасы, от которых остава­лось впечатление, что у Билла есть глаза по бокам головы и на затылке, и это не говоря о невероятной технике дриблинга, фантастических финтах, обманных движени­ях и удивительном изяществе, с которым игрок двигался по полю. Мало кто знал, что эта кажущаяся легкость — результат долгих часов изнурительных тренировок, про­должавшихся много лет подряд.

Б.  Когда Джону Китсу (1795-1821) было всего восемь лет, его отец, упав с лошади, разбился насмерть. Мать, так и не оправившись от потери, скончалась семью года­ми позже, оставив осиротевших детей — Джона, двух его братьев и сестру — почти без средств к существова­нию. Назначенный опекун забрал Джона, старшего из детей, из закрытой школы и отправил в Лондон обучать­ся медицине при больнице — университетское образо­вание было юноше не по карману, ему предстояло как можно скорее выучиться зарабатывать на жизнь, и меди­цинское дело казалось лучшей карьерой для него.

* Около 274 метров.

В последние годы учебы в школе Китс увлекся чтением и горячо полюбил литературу. Горя желанием продолжить образование, в свободное время он ходил в библиотеку, где жадно прочитывал все книги, какие только мог най­ти. Спустя некоторое время ему захотелось попробовать себя в стихосложении. Так как ни наставника, ни досту­па к каким бы то ни было литературным кружкам у него не было, Китс прибег к единственному для него способу научиться писать стихи: перечитал произведения всех величайших поэтов XVII и XVIII веков. Затем, беря за образец поэтическую форму и стиль того или иного ав­тора и стараясь подражать ему, он писал собственное стихотворение. Имитации удавались юноше великолеп­но, и вскоре он с легкостью кропал вирши в десятках все­возможных стилей, всегда, однако, внося в них нотки своей индивидуальности.

Шли годы, Китс продолжал заниматься стихосложением и, наконец, принял важное решение: писать стихи — его призвание, он должен посвятить этому занятию всего себя без остатка. Но следовало найти способ зарабатывать этим ремеслом на жизнь. Чтобы окончательно завершить курс усердного самообучения, решил Китс, ему остается написать настоящую поэму — длинную, никак не меньше четырех тысяч строк. Темой поэмы был выбран древне­греческий миф об Эндимионе. «„Эндимион”, — писал Китс другу, — станет испытанием, пробой силы моего воображения и, в первую голову, способности к вымыс­лу… для чего мне предстоит извлечь 4000 строк из этого незамысловатого эпизода и наполнить их Поэзией».

Юноша установил сам для себя жесткие сроки: семь ме­сяцев на написание поэмы, по пятьдесят стихотворных строк в день, пока не будет готов черновой вариант.

Пройдя три четверти пути, Китс почувствовал, что на­чинает проникаться ненавистью к своему еще не рож­денному детищу. Работу он, однако, не бросил, собира­ясь завершить ее в установленный срок. В «Эндимионе» Китсу не нравились многословие и цветистость слога. Но упражнения — а поэма и была для него таким упраж­нением — для того и нужны, чтобы выявлять ошибки и слабые места. «В „Эндимионе”, — писал он позднее, — я очертя голову бросился в море и благодаря этому по­знакомился с течениями, зыбучими песками и скалами куда ближе, чем если бы оставался на зеленом бережке… попивая чай и внимая душеспасительным советам».

Впоследствии Китс извлек пользу из всего, чему научил­ся, трудясь над созданием «посредственного произведе­ния», как он сам считал. Отныне для него не существо­вало понятия «не пишется» — он научился работать не­взирая на обстоятельства. Он приобрел навык писать быстро, энергично и сосредоточенно, выполняя работу за несколько часов. Так же споро он и перечитывал текст, выверяя его. Китс обрел способность критиковать себя и посмеивался над своими излишне романтическими устремлениями. Он мог хладнокровно оценить соб­ственную работу. Ему открылось, что самые яркие мыс­ли часто посещают его как раз, когда он пишет стихи, и что надо смело продолжать работу, иначе подобных от­кровений не получить. И самое, может быть, важное: взяв «Эндимион» за неудачный пример, Китс выработал свой художественный стиль — лаконичный стих, напол­ненный мыслью и образами. Благодаря всем этим важ­ным урокам в 1818 и 1819 годах, прежде чем он тяжко заболел, Китсу удалось создать немало превосходных стихов — среди них особо можно выделить великолеп­ные оды, — вошедших в сокровищницу англоязычной литературы. Думается, можно назвать эти два года самы­ми плодотворными в истории западной литературы, а все это стало возможным благодаря суровому само­обучению, пройденному Китсом.

По природе нам, людям, свойственно избегать всего, что кажется слишком трудным или неприятным. Той же тен­денции мы придерживаемся и когда отрабатываем какой- то навык.

Часто, освоив какой-то один аспект умения или навыка, обычно самый простенький, мы предпочитаем снова и снова повторять его. Но если мы избегаем трудностей, то умение наше так и остается однобоким.

Если мы зна­ем, что за нами не ведут наблюдения, что никто не будет давить на нас и заставлять заниматься, внимание наше рассеивается, мы расслабляемся и перестаем стараться.

Как правило, мы весьма консервативны в учении и прак­тике и следуем тому, что до нас уже делали другие, а для отработки тех или иных навыков выполняем известные, общепринятые упражнения.

Запомните — это путь дилетантов. Для достижения уровня мастерства следует принять то, что мы назовем практикой в сопротивлении.

Принцип прост: приступая к практике, вы начинаете двигаться в противоположном направлении от всех этих, таких естественных, искушений.

Прежде всего, не поддавайтесь искушению  быть милым и добрым по отношению к себе. Отныне вы самый при­дирчивый критик самого себя, смотрите на свою работу как бы глазами другого человека. Вы должны видеть все свои слабости, замечать все провальные пункты. В своих занятиях и тренировках вы будете делать акцент именно на них. Преодолевая боль и страдания, которые все это может принести, вы будете получать какое-то извращен­ное удовольствие.

Во-вторых, противьтесь  соблазну дать себе поблажку и хоть немного расслабиться. Наоборот, с удвоенной си­лой стремитесь сосредоточиться на том, что вы делаете в эту минуту, словно ничего важнее для вас нет и быть не может. Выполняя, казалось бы, рутинные, однообразные задания, старайтесь отнестись к ним как можно более творчески. Вы сами изобретаете для себя упражнения, помогающие справиться с тем, что дается вам особенно трудно. Вы ставите себе определенные планки и неумо­лимо определяете жесткие сроки, постоянно заставляя себя работать на пределе возможного. Благодаря этим усилиям вам удастся брать все новые высоты, отрабаты­вать и оттачивать необходимые элементы до уровня бо­лее высокого, чем у прочих.

И вот результат — за пять часов такой работы, напря­женной, сосредоточенной, вы добьетесь лучших резуль­татов, чем другие сумеют достичь только за десять.

6. Учитесь на своих ошибках.

Генри Форд

Однажды — дело было в 1885 году — двадцатидвухлет­ний Генри Форд впервые увидел бензиновый двигатель, и это была любовь с первого взгляда. Форд учился на ма­шиниста, ему уже приходилось работать со всевозмож­ными механизмами и моторами, но они не шли ни в какое сравнение с двигателем нового типа, мощным, вы­рабатывающим энергию. В воображении молодого чело­века возник совершенно новый тип самоходной повоз­ки, способный произвести переворот в транспортной технике. Разработка автомобиля подобного типа стала для Форда делом всей его жизни.

Форд работал инженером в «Электрической компании Эдисона». Трудясь в ночную смену, дневное время он посвящал конструированию двигателя внутреннего сго­рания. В сарайчике во внутреннем дворе своего дома он оборудовал крохотную мастерскую и приступил к рабо­те. Мотор он мастерил из металлолома, который тащил в дом отовсюду. К 1896 году при поддержке друзей, кото­рые помогли с приобретением ходовой части, Форд по­строил первую свою машину, которую назвал квадрици- клом, и проехался на ней по улицам Детройта.

В те годы одновременно с Фордом над созданием авто­мобилей работали многие. То была эпоха жесточайшей конкуренции, новые компании возникали и так же бы­стро погибали. Квадрицикл Форда неплохо выглядел и быстро ездил, но был слишком мал и, сделанный «на ко­ленке», не годился для массового производства. Пони­мая это, Форд занялся вторым автомобилем, который был бы рассчитан на тиражирование в производствен­ных масштабах. Уже через год он закончил работу над этой моделью, настоящим чудом конструкторской мыс­ли. Машина была несложной в управлении и в уходе. Все в ней было сориентировано на простоту и компактность. Форду недоставало лишь финансовой поддержки и стар­тового капитала, чтобы запустить модель в массовое про­изводство.

Выпускать автомобили в конце 1890-х было делом не только рискованным, но и невероятно трудным. Оно требовало колоссальных денежных затрат и сложной коммерческой структуры, учитывавшей все детали, шед­шие в производство. Форд не мешкая нашел влиятельно­го сторонника: он заручился поддержкой Уильяма Мер­фи, одного из крупнейших бизнесменов Детройта. Вновь созданную фирму нарекли «Детройтская автомо­бильная компания», и все, кто в этом участвовал, возла­гали на нее большие надежды. Однако проблемы не за­ставили себя ждать. Автомобиль, разработанный Фор­дом, нуждался в переделках — все его детали были закуплены в разных местах, некоторые были дефицит­ными и слишком громоздкими. Это не удовлетворяло изобретателя. Он настаивал на доработке проекта, ста­рался довести его до идеала. Но это требовало чересчур много времени, заставляя нервничать Мерфи и других инвесторов. В 1901 году, через полтора года после обра­зования компании, совет директоров принял решение о ее ликвидации. Деловые люди потеряли веру в Генри Форда.

Анализируя неудачу, Форд пришел к выводу, что, рабо­тая над проектом, он пытался удовлетворить слишком многие требования потенциальных потребителей. Зна­чит, надо начать все сначала, подумать о легкой машине небольших размеров. Ему удалось убедить Мерфи дать ему еще один шанс — редкое явление в только начина­ющем развиваться автомобильном бизнесе. Мерфи, к счастью, по-прежнему верил в талант Генри Форда и принял предложение. Вместе они создали «Компанию Генри Форда». С самого начала, однако, Мерфи жестко давил на компаньона, настаивая, чтобы создаваемый ав­томобиль был поскорее запущен в массовое производ­ство, иначе и эту компанию постигнет судьба предыду­щей. Форд, со своей стороны, не терпел вмешательства

людей, ничего не понимавших в проектировании и не знавших о высоких стандартах, которые он пытался установить.

Мерфи пригласил специалиста со стороны, поручив ему контролировать процесс. Форд был глубоко возмущен и вышел из компании менее чем через год после ее созда­ния. На сей раз разрыв с Мерфи был окончательным. Де­ловой мир, сочтя Генри Форда отработанным материа­лом, списал его со счетов. Он использовал два своих шанса, и никто никогда не стал бы давать ему третьего, учитывая, какая уйма денег стояла на кону. Но друзья и родные видели, что сам Форд жизнерадостен и нисколь­ко не подавлен. Он охотно объяснял всем и каждому, что извлек из этого бесценные уроки: он мысленно про­анализировал все сбои и промахи, как если бы речь шла о работе часов, и нашел причину неудач — оба раза ему не давали достаточно времени, чтобы устранить все не­доделки. «Денежные мешки» лезли не в свое дело — в ме­ханику и проектирование. Их неквалифицированные, посредственные идеи только тормозили процесс. Форду претила мысль о том, будто деньги дают всем этим лю­дям такое право, особенно в ситуации, когда именно ка­чественный проект и был залогом успеха.

Это означало, что нужно было искать способ добиваться полной независимости от инвесторов. Для Америки, в то время все более обюрокрачивавшейся, подобный под­ход был в новинку. Форду необходимо было придумать некую новую форму организации процесса, собствен­ную бизнес-модель, которая соответствовала бы его тем­пераменту и его потребностям, — необходимо было со­брать команду, которой он мог бы доверять, и оговорить условие, что при решении любого вопроса последнее слово остается за ним.

Учитывая сложившуюся репутацию Форда, найти инве­стора, казалось, было невозможно, но после нескольких месяцев напряженных поисков он обрел идеального партнера — им был Александр Малькольмсон, эмигрант из Шотландии, сделавший состояние на торговле углем. С Фордом их роднили нешаблонное мышление и готовность рисковать. Малькольмсон согласился профинан­сировать производство автомобилей, не вмешиваясь в рабочий процесс. Форд работал над созданием принци­пиально нового типа завода по сборке машин, где он мог бы эффективно контролировать все этапы сборки но­вой модели, получившей название «Модель А». Это был самый легкий автомобиль из всех существовавших к тому времени, простой в сборке и управлении и — на­дежный. «Модель А» была кульминацией последних лет работы Форда, расчетов, проектирования. Собирать ее должны были на конвейере, что обеспечивало поточное производство.

Сборочный завод был построен, и Форд потратил не­мало усилий, добиваясь, чтобы рабочие выпускали по пятнадцать машин за день, — по тем временам весьма высокая производительность. Изобретатель продумал до мелочей каждый аспект производства — это был дей­ствительно его автомобиль, от первого до последнего винтика. Он даже сам работал на линии сборочного кон­вейера, чем завоевал сердца рабочих. Заказы на «Мо­дель А» — автомобиль превосходного качества и при этом недорогой — буквально начали сыпаться, и к 1904 году «Форд Мотор Компани» пришлось расширять­ся. Вскоре компания — одна из немногих переживших эпоху начала автомобилестроения — стала настоящим гигантом по сравнению с другими, современными ей.

Генри Форд принадлежал к числу людей, имеющих при­родный талант к механике. Кроме того, он был наделен важным качеством, присущим большинству великих изобретателей, — способностью отчетливо представлять себе части целого и понимать, как они действуют вместе. Стараясь объяснить кому-то, как работает какая-то ма­шина, Форд хватался за бумагу — набросать чертеж ему было проще, чем подыскивать слова. При таком складе ума ему быстро и легко далось ученичество, касавшееся машин. Но когда дело дошло до массового производства его изобретений, Форд столкнулся с трудностями и по­нял, что в этой области ему не хватает познаний. Требо­валось пройти новое ученичество, сделаться бизнесме­ном и предпринимателем. К счастью, работа с механиз­мами научила его четкости и ясности мысли, терпению, а также таким подходам к решению задач, которые мож­но было применять в любой области.

Если механизм отказал и не работает, не корите себя, не отчаивайтесь, не опускайте руки. В действительности эта поломка — скрытое благо. Подобные сбои обычно не только выявляют ваши слабости, но и указывают пути их исправления. Просто продолжайте мастерить, дорабаты­вать, пока не начнет получаться.

Тот же принцип применим к любого рода деятельности, в том числе предпринимательской и организационной. Ваши ошибки и провалы — самые настоящие средства обучения. Они помогут вам, указав на ваши собственные недостатки. Трудно узнать о подобных вещах от окру­жающих, ведь зачастую они бывают неискренни как в похвалах, так и в критике.

Провалы позволяют увидеть слабые стороны ваших идей, которые выявляются только в процессе их осуществления. Вы начинаете понимать, чего от вас ждут на самом деле, видите нестыковки и раз­рывы между своими мыслями и тем, как их воспринима­ют люди.

Обратите пристальное внимание на состав и структуру коллектива — как организована ваша команда, насколько вы можете быть независимым от источника финансов. Все это — элемент общей картины, и подоб­ные организационные вопросы нередко оказываются скрытой причиной неудач.

Посмотрите на это таким образом: неудачи бывают двух сортов. Первые постигают вас, если вы вообще не пытае­тесь претворить свои идеи в жизнь, потому что боитесь или медлите, дожидаясь идеально подходящего момента. Эти неудачи не могут научить ничему, а подобная лож­ная скромность губительна. Причина вторых — реши­тельный и предприимчивый характер. Если вас постига­ет неудача на этом пути, удар по репутации — ничто по сравнению с полезным уроком, который вы извлечете в результате. Повторные неудачи закалят вас и с полной ясностью покажут, как вам нужно действовать.

В самом деле,

очень скверно, если все получается с пер­вой попытки. Не допуская, что это простое везение, че­ловек может поверить, что причина — его врожденные способности. Позже любая неудача — а они неизбежно случаются с каждым — может выбить такого человека из колеи, и, опустив руки, он не найдет в себе сил двигаться дальше.

Как бы то ни было, если ваша стезя — предпри­нимательство, на этапе ученичества старайтесь как мож­но раньше выносить свои идеи на публику, ожидая и даже надеясь, что они потерпят неудачу. Терять вам не­чего, а приобрести можно многое.

7. Комбинируйте «как» и «что».

Сантьяго Калатрава

Рисовать Сантьяго Калатрава (род. 1951) полюбил с ранне­го детства. Повсюду, куда бы ни шел, он таскал с собой ка­рандаши. Его занимал некий парадокс рисования. В Вален­сии, испанской провинции, где он родился и рос, яркое средиземноморское солнце придавало четкие рельефные контуры предметам и всему, что так нравилось изображать мальчику: камням, деревьям, зданиям, людям. Постепенно, в течение дня, их очертания немного сглаживались. То, что он рисовал, в реальности не было застывшим и статич­ным — все двигалось, менялось, и именно в этой перемен­чивости была жизнь. Как схватить движение, как перенести его на бумагу, перевести в застывшее изображение?

Сантьяго брал уроки, знакомился с разными техниками и приемами, позволяющими создать иллюзию останов­ленного на миг движения, но этого ему было недоста­точно. В поисках ответа юноша обратился к математике и освоил начертательную геометрию, объяснявшую, как представлять объекты в двух измерениях. Уровень его повышался, а интерес к предмету становился глубже. Ка­залось, все предопределено, карьера художника ему обе­спечена, и в 1969 году Сантьяго поступил в Школу ис­кусств и ремесел в Валенсии.

Калатрава проучился всего несколько месяцев, когда не­значительное на первый взгляд событие изменило ход его жизни: разглядывая товары в магазине канцелярских принадлежностей, он обратил внимание на нарядно оформленную брошюру с описанием произведений ве­ликого архитектора Ле Корбюзье. Каким-то удивитель­ным образом этому архитектору удалось создать ориги­нальные, самобытные формы. Даже такие простые вещи, как лестничный пролет, у него превращались в динамич­ные скульптуры, настоящие произведения искусства. На здания, созданные Ле Корбюзье, казалось, не действует земное тяготение, а их очертания создавали ощущение движения. Изучив брошюру, Калатрава загорелся — те­перь ему хотелось раскрыть секрет того, как создаются подобные здания. При первой возможности он перевел­ся в Школу архитектуры здесь же, в Валенсии.

В 1973 году Калатрава закончил учебу, получив весьма солидную подготовку. Теперь ему были известны все важнейшие принципы и тонкости проектирования зда­ний. Он был вполне готов к тому, чтобы найти место в какой-нибудь архитектурной компании, приступить к работе и потихоньку делать карьеру. И все же молодого человека не оставляло чувство, что в его знаниях имеется какой-то глобальный пробел. Рассматривая великие ар­хитектурные творения, которыми он так восхищался, — Пантеон в Риме, работы Гауди в Барселоне, мосты, воз­веденные в Швейцарии Робером Майяром, — он все- таки не представлял в полной мере, как именно их строили. Он сам уже мог прочитать лекцию об их фор­ме, эстетических достоинствах и прочем, но не понимал толком, как они были возведены, как подогнаны отдель­ные элементы и благодаря чему зданиям Ле Корбюзье удается создать ощущение движения, динамизма. Это было все равно что уметь изобразить птицу, но при этом не понимать, каким образом она летает.

Как и с рисованием, Калатраве захотелось выйти за пре­делы поверхностного знакомства с элементами оформ­ления и нащупать что-то более реальное. Он чувствовал: мир меняется, что-то носится в воздухе. Прогресс в тех­нологии и современные материалы открывали поистине революционные возможности для архитектуры нового типа, но, чтобы добиться успеха, необходимо поучиться еще и инженерному делу. Такие размышления подвели Сантьяго к важному решению: начать все сначала и по­ступить в Высшее техническое училище Швейцарской Конфедерации в Цюрихе и получить диплом инженера. Да, это будет нелегко, но это шанс научиться думать, рассуждать и чертить как инженер. Он узнает, как строят дома, и это раскрепостит его, навеет свежие идеи, помо­жет расширить границы возможного.

В первые несколько лет Калатрава усердно трудился, по­стигая основы инженерного дела, математику и физику, без которых в этой области обойтись невозможно. По мере продвижения вперед он вновь был захвачен мысля­ми о парадоксе, преследовавшем его с детства, — как средствами изобразительного искусства передать движе­ние и изменения. Золотое правило архитектуры гласи­ло — здание должно быть стабильным и неподвижным. Калатрава испытывал сильнейшее искушение нарушить этот незыблемый закон. Свою диссертацию он решил посвятить исследованию именно этого вопроса — при­внесению в современную архитектуру настоящего дви­жения. Вдохновляемый разработками космических кора­блей НАСА и крыльями, которые Леонардо да Винчи сконструировал, изучив анатомию птичьего крыла, в ка­честве темы своей работы Калатрава избрал сгибание конструкций — он исследовал, как с помощью новатор­ской инженерии заставить конструкции двигаться и трансформироваться.

В 1981 году, написав диссертацию, он наконец приступил к работе — после четырнадцати лет обучения в высших учеб­ных заведениях искусству, архитектуре и инженерному делу. В последующие годы Калатрава экспериментиро­вал, проектируя раскладные двери, окна и крыши нового типа — они двигались и открывались необычными спо­собами, изменяя весь облик здания. В Буэнос-Айресе он создал раздвижной мост, который не поднимается вверх, а разворачивается по течению реки. В 1996 году Калатрава шагнул еще дальше, построив здание Художе­ственного музея в Милуоки. Его длинный холл из стекла и металла с потолком в восемьдесят футов полностью за­крыт сверху огромным подвижным светозащитным экраном. Экран снабжен двумя ребристыми панелями, которые открываются и закрываются, точно крылья ги­гантской чайки, приводя в движение всю постройку и создавая у зрителей полное впечатление, что здание вот- вот взмоет в небо.

Мы, люди, живем в двух мирах. Во-первых, нас окружает наружный мир внешнего облика — разнообразные очер­тания и формы предметов, привлекающие наш взгляд. Но за ним, скрытый от глаз, таится другой мир — про­никнув в него, можно понять, как работают вещи, разо­браться в их строении и составе, во взаиморасположении и взаимодействии частей, образующих целое. Этот вто­рой мир не так бросается в глаза. Его сложнее понять. Он не виден глазу и открывается лишь мысленному взо­ру, ибо только мысль способна пролить свет на реальное положение дел. Но эта сторона, объясняющая, как устро­ены разные вещи, оказывается не менее поэтичной, сто­ит начать в ней разбираться: она раскрывает тайны жиз­ни, того, как движется и меняется все, что нас окружает.

Это различие между «что» и «как» можно отнести почти ко всему, что нас окружает, — мы видим механизмы и машины, а не принцип их действия, рассматриваем лю­дей, занятых общим делом, как организацию, но не об­ращаем внимания на структуру их группы или на то, как производится и распространяется продукция. (Точно так же мы склонны судить о людях по внешнему облику, а не по особенностям характера, которыми и объясняются их поступки или слова.) Калатрава обнаружил, что, преодо­лев это разделение, объединив «что» и «как» архитекту­ры, можно получить более глубокие, а вернее, более це­лостные знания в этой области. Архитектор не удоволь­ствовался тем необходимым объемом знаний, который полагается для строительства зданий, и охватил куда больший. Это позволило ему создать бесконечно поэ­тичные и возвышенные творения, раздвинуть границы, смело перешагнуть условности самой архитектуры.

Важно понять: мы живем в мире, который, к несчастью, постигло разделение, и случилось это лет пятьсот назад, когда искусство и науку стали понимать как различные сферы, не связанные друг с другом. Ученые и техниче­ские специалисты существуют в собственном мире, со­средоточиваясь главным образом на стороне «как». Про­чие живут в мире внешних образов, обличий, пользуясь плодами рук первых, но имея самое слабое представле­ние о том, как все это действует. Раскол, о котором гово­рится, возник вскоре после эпохи Возрождения, идеалом которой было объединение двух этих форм познания. Вот почему по сей день волнуют нас творения Леонардо да Винчи, вот почему до сих пор эпоха Возрождения ка­жется идеальной современным людям. А ведь в действи­тельности будущее именно за таким, более целостным знанием, особенно если учесть, насколько больше ин­формации сейчас имеется в нашем распоряжении. Как интуитивно почувствовал и понял Калатрава, это долж­но стать частью нашего ученичества. Нужно непременно стараться как можно глубже постичь технологию, кото­рой мы пользуемся, принцип действия группы, в кото­рую входим, досконально разобраться с экономически­ми аспектами своей отрасли, понять, откуда она черпает силу. Мы должны постоянно спрашивать себя — как все это работает, как делаются дела, принимаются решения, как устроены взаимоотношения в коллективе? Углубляя таким образом знания, мы получаем более содержатель­ное и полное представление о реальности и приобретаем силы для ее изменения.

8. Двигайтесь вперед, пробуя и ошибаясь.

Пол Грэм

С детства, проходившего в пригороде Питсбурга (штат Пенсильвания), Пола Грэма (род. 1964) привлекали ком­пьютеры, которые он видел в телевизионных програм­мах и кино. Компьютеры представлялись ему электрон­ным разумом с безграничными возможностями. В бли­жайшем будущем, как ему казалось, с ними можно будет разговаривать: скажешь — и машина выполнит все, что пожелаешь.

Старшеклассником Пол был направлен на программу для одаренных учеников, где получил возможность порабо­тать над творческим проектом по своему выбору. Грэм решил взять за основу проекта школьный компьютер IBM, который использовался для распечатки табелей успевае­мости и расписания занятий. Доступ к подобному устрой­ству он получил впервые, и хотя компьютер был прими­тивным (программировали его с помощью перфокарт), мальчику он казался настоящим чудом, дверью в будущее.

Прошло несколько лет, все это время Пол самостоятель­но осваивал азы программирования — просматривал книги по данной теме, но по большей части прибегал к методу проб и ошибок. Результаты он видел мгновенно, как если бы писал масляными красками по холсту, и если программа работала как надо, на его взгляд, она выгляде­ла красивой, правильной — совершенной.

Метод проб и ошибок оказался эффективным и удоб­ным. Полу нравилось самостоятельно разбираться в предмете, он делал открытия и при этом не обязан был следовать чьим-то жестким указаниям. (В таком подходе заключена вся сущность хакерства.) Чем лучше он осваи­вал программирование, тем больше пользы удавалось из этого извлечь.

Решив продолжить образование, Грэм выбрал для этого Корнельский университет, кафедра информатики кото­рого была в те годы одной из лучших в стране. Здесь он наконец приобрел базовые знания, получил представле­ние об основных принципах программирования и по­путно избавился от ошибок и скверных хакерских при­вычек, появившихся за прошедшие годы. Пола заин­тересовало новое направление разработок в области искусственного интеллекта — это был ключ к созданию именно таких компьютеров, о которых он мечтал в дет­стве. Решив, что было бы здорово оказаться на переднем крае новой области, он поступил в аспирантуру на ка­федру информатики Гарвардского университета.

В Гарварде Грэм окончательно понял, что не создан для строго научной и академической деятельности. Он тер­петь не мог писать отчеты и научные статьи. Универси­тетский подход к программированию был ему скучен, он выхолащивал весь процесс, начисто лишая радостного волнения, задора и радости, которые неизбежно возни­кали, когда он делал свои открытия, пробуя и ошибаясь. В душе Пол оставался хакером, ему нравилась самостоя­тельность.

В Гарварде он встретился с другим таким же хакером, Робертом Моррисом. Вдвоем они углубились в изуче­ние языка программирования Лисп. Этот язык казался самым многообещающим, мощным и гибким из всех. Человек, выучивший его, мог сказать, что получил про­зрение и понял что-то принципиально важное о про­граммировании как таковом.

Разочарованный гарвардской кафедрой, Грэм решил сам разработать себе аспирантскую программу: он решил, что станет посещать разные занятия и в процессе опреде­лит, что ему действительно интересно и нужно. К боль­шому своему удивлению, он обнаружил, что его заинте­ресовало изобразительное искусство — как собственно живопись, так и курс истории искусств. Для него это означало только одно: в данный вопрос следует вникнуть и понять, куда приведет его этот интерес.

Защитив в Гарварде диссертацию по информатике, он поступил в Род-Айлендскую художественную школу, потом учился живописи в Академии изящных искусств во Флоренции. В Штаты Грэм вернулся без гроша, но был полон решимости совершенствоваться в живописи. Он кое-как перебивался, давая консультации по про­граммированию.

Шли годы, и Пол начал задумываться о том, в верном ли направлении развивается его жизнь. В эпоху Возрожде­ния художники непременно проходили обучение у ма­стеров, но что можно сказать о его собственном учени­честве? Создавалось впечатление, будто у его жизни нет четкого плана или направления. Все это напоминало низкого пошиба хакерство времен его школьной юно­сти, когда он составлял программы из кусков, латал их кое-как, методом тыка, постоянно ошибаясь и снова про­буя разные «примочки», выясняя, будет ли это работать. Выстраивая собственную жизнь таким способом, напо­ловину вверяясь случаю, он, по крайней мере, точно вы­яснил, от чего хочет держаться подальше — от универси­тетов и чистой науки, работы в крупных корпорациях, любой политической деятельности. Ему хотелось делать вещи — нравился сам процесс. В конечном счете самым значимым для него было наличие возможностей — важ­но было иметь шанс двигаться в том или ином направле­нии, меняя вектор движения в зависимости от того, что предлагала жизнь. Если за эти годы ему удалось чему-то выучиться, это, можно сказать, произошло «не благода­ря, а вопреки».

В 1995 году Пол Грэм услышал по радио о «Нетскей- пе» — компания расхваливала свои перспективы и об­суждала, как в недалеком будущем все товары будут про­даваться через Интернет, а «Нетскейп», лидер, будет прокладывать путь остальным. Дела Грэма снова были плохи, но даже с пустыми карманами он категорически не хотел возвращаться к прежнему и зарабатывать кон­сультациями. Призвав на помощь старого друга-хакера Роберта Морриса, он предложил ему вместе разработать программное обеспечение и заняться онлайн-бизнесом. Идея Грэма состояла в том, чтобы создать программу, которая позволила бы пользователям создавать свои он­лайновые магазины, причем использовать ее можно было бы прямо на сервере, не скачивая. Прежде никто до та­кого не додумался. Они написали программу на языке программирования Лисп. Преимущество использования именно этого языка заключалось в высокой скорости и динамичности, с которой можно было вносить измене­ния, расширяя возможности программы. Свою компа­нию друзья назвали «Виавеб» (буквально «Через сеть»), и она оказалась первой в своем роде, настоящим пионе­ром онлайн-торговли. Через три года они продали ее компании Yahoo !  за 49 миллионов долларов.

В дальнейшем Грэм продолжал двигаться по пути, из­бранному им еще в ранней молодости. Всякий раз он выбирал направление, где то, что ему интересно, совпа­дало бы с тем, что он умел делать. Он двигался туда, где ему виделись перспективы.

В 2005 году Пол Грэм выступил в Гарварде с лекцией об истории создания «Виавеба». Студенты, вдохновленные его рассказом и советами, начали просить организовать что-то вроде консультационной фирмы. Идея показалась интересной, и Грэм создал «Y-Комбинатор» — инвести­ционную компанию, помогающую молодым предприни­мателям запускать инновационные проекты. С каждого удачного старта компания Грэма получала определен­ный процент.

Несколько лет он оттачивал систему, узнавая новое и обучаясь по мере продвижения вперед. В конечном счете «Y-Комбинатор» стал главной «хакерской примочкой» Грэма — случайно натолкнувшись на идею создания, он дорабатывал ее методом проб и ошибок. В настоящее время компания оценивается приблизительно в 500 мил­лионов долларов.

Каждой эпохе свойственно предлагать свою модель уче­ничества, которая оптимально соответствует царящей на тот момент системе производства. Первые системы уче­ничества, жесткие и определенные, появились в эпоху Средневековья и продолжили свое существование в мо­мент зарождения современного капитализма с его по­требностью контроля качества.

С наступлением промышленной революции старая си­стема обучения стала выходить из употребления, но идея эта продолжала существовать, приняв форму самосовер­шенствования изнутри определенной отрасли (так, Дар­вин развивался и совершенствовался в области био­логии). Это больше соответствовало индивидуалис­тическому духу времени. Хотя можно назвать много подходов, способных повлиять на концепцию учениче­ства в новое время, одной из наиболее перспективных моделей в современном мире следует признать хакер­ский подход к программированию.

Работает эта модель так: стремясь приобрести как можно больше знаний, умений и навыков, вы подчиняетесь об­стоятельствам, которые диктуют вам направление, но лишь постольку, поскольку они связаны с вашими глав­ными и коренными интересами. Подобно компьютер­ному хакеру, вы цените процесс исследования и откры­тия самого себя и стремитесь добиться высшего качества во всем, что делаете. Карьерный рост на одном месте не для вас — вы сторонитесь и избегаете такого пути. Вы рискуете — ведь непонятно, куда все это может заве­сти, — зато используете на всю катушку возможность получать открытую информацию, так что любые сведе­ния об интересующем вас ремесле в вашем полном рас­поряжении. Вскоре вы начинаете понимать, какая работа вам подходит, а от каких предложений нужно наотрез отказываться. Вы движетесь вперед, используя метод проб и ошибок. В таком режиме вы проводите свои мо­лодые годы. Вы сами спланировали и организовали себе ученичество широчайшего спектра, ограниченного толь­ко вашими личными интересами.

Вы блуждали, бросались из крайности в крайность не из- за боязни взять на себя ответственность, а из-за того, что расширяли основы своих знаний и возможностей. В определенный момент, когда вы готовы на чем-то остановиться, в голову придут идеи, и возможности не­избежно вам предоставятся. Когда это произойдет, по­лезным окажется буквально все, чему вы научились за это время. Вы будете мастерски комбинировать это, под­бирая необычные, подчас уникальные сочетания, идеаль­но соответствующие вашей личности. Возможно, вы на долгие годы осядете на одном месте или будете зани­маться разработкой одной идеи, набирая в процессе еще больше знаний, а потом, когда придет время, начнете двигаться, слегка меняя направление.

В наш век те, кто в юности делал карьеру, жестко упер­шись в единственный вариант пути, часто годам к сорока оказываются в тупике, не видя возможностей для даль­нейшего движения или погибая от скуки.

Ученичество широкого спектра, пройденное в юности, приносит со­всем иные плоды — становясь старше, вы можете расши­рять свои возможности.

Оборотная сторона. Вольфганг Амадей Моцарт — Альберт Эйнштейн

Можно представить, что некоторые исторические лич­ности — одаренные от природы, таланты — каким-то образом миновали этап ученичества: смогли либо вовсе обойтись без него, либо очень существенно сократить благодаря своим выдающимся способностям. В поддерж­ку этой точки зрения обычно ссылаются на Моцарта или приводят другой классический пример — Эйнштейна. Действительно, создается впечатление, что оба были на­делены творческим гением изначально.

Что касается Моцарта, большинство серьезных музыко­ведов сходятся во мнении, что по-настоящему достой­ные, великие произведения были написаны им через де­сять лет после того, как он начал заниматься композици­ей. Примечательно, что анализ жизни и творчества семидесяти величайших композиторов выявил лишь три исключения: трое из этих семидесяти умудрились каким-то образом уложиться в девять лет, а остальным потребовалось не меньше десяти лет, чтобы создать дей­ствительно значимое произведение.

Эйнштейн приступил к серьезным экспериментам в шестнадцатилетнем возрасте. Спустя десять лет он пред­ложил свою революционную теорию относительности. Невозможно, конечно, точно сказать, сколько времени он посвящал оттачиванию своих теоретических позна­ний, но, допустим, три часа в день. За десять лет это со­ставило 10 тысяч часов практики.

Если что и отличает Моцарта и Эйнштейна от других, так это удивительно ранний возраст, в котором они на­чали свое ученичество, и невероятная интенсивность, с которой они практиковались и на которую были способны благодаря полной отдаче любимому делу. Конечно, в юные годы мы, как правило, учимся быстрее, усваиваем материал глубже, да при этом еще сохраняем некое твор­ческое вдохновение, которое нередко угасает по мере того, как мы становимся старше.

Это как рубить огромное дерево необъятной ширины. Одним ударом топора тебе его не свалить. Но если не сдаваться и продол­жать рубить, рано или поздно, как бы ни сопротивлялось дерево, оно наконец рухнет.

Мастер дзен Хакуин

Коротких путей, позволяющих избежать этап учениче­ства, способов обойтись без него не существует. При­рода человеческого мозга такова, что для закрепления сложных навыков требуется длительное время, позволя­ющее этим навыкам глубоко укорениться; прочно усво­енные, они освобождают сознание для настоящей твор­ческой деятельности. Само стремление искать обходные пути делает нас абсолютно непригодными для достиже­ния мастерства. Таким образом, оборотной стороны в данном случае не существует в принципе.

Глава

III

. Впитать силу Мастера: энергия наставника

Жизнь коротка, и время, отведенное нам на уче­ние и творчество, ограничено. Без руководства можно впустую потратить драгоценные годы, пытаясь получить теоретические и практические познания из разных источников. Лучше вместо этого последуйте примеру мастеров всех времен и подыщите достойного наставника. Связка «на­ставник — подопечный» — самая эффективная и плодотворная модель обучения. Хорошие учи­теля понимают, на что направить ваше внимание и как вас вдохновить. Их знания и опыт пере­ходят к вам. Они мгновенно и трезво оценивают ваш труд, помогая быстрее исправить ошибки. Тесное личное взаимодействие позволяет вам перенять образ мыслей учителя, его взгляд на мир, который представляет собой большую силу и который вы можете адаптировать к своей лич­ности. Выбирайте наставника, наиболее соот­ветствующего вашим нуждам, — того, кто суме­ет приблизить вас к делу вашей жизни. Усвоив знания учителя, вы должны продолжить движе­ние вперед, ни в коем случае не оставаясь в его тени. Ваша цель — превзойти своих наставников мастерством и блестящими успехами.

Алхимия ЗНАНИЯ. Майкл Фарадей

Судьба Майкла Фарадея (1791-1867), родившегося и вы­росшего в бедной лондонской семье, казалось, была предрешена с самого начала — скорее всего, мальчику предстояло стать кузнецом, как его отец, или заниматься какой-нибудь другой физической работой. Его возмож­ности, таким образом, были очень сильно ограничены трудными обстоятельствами. Родителям приходилось кормить и растить десятерых детей. Отец не мог регу­лярно работать из-за болезни, и поэтому семье нужен был дополнительный доход. Старшие с нетерпением и тревогой ждали того момента, когда юный Фарадей на­конец достигнет двенадцатилетнего возраста и сможет устроиться на работу или стать подмастерьем и обучать­ся какому-нибудь ремеслу.

Однако была одна черта, которая выделяла мальчишку и даже внушала беспокойство, — Фарадея отличал необык­новенно живой ум, плохо сочетавшийся с определенны­ми для него перспективами. В какой-то степени его ум­ственная неугомонность вдохновлялась своеобразной верой, которой придерживались члены его семьи, — они были сандеманистами*. Приверженцы этой секты вери­ли, что Бог обнаруживает свое присутствие в любом жи­вом существе и любом природном явлении. Общаясь с Богом ежедневно и в душе приближаясь к Нему настоль­ко, насколько это возможно, они старались увидеть и почувствовать Божественное начало повсюду.

* Сандеманисты — религиозная секта, возникшая в лоне английского протестантизма. Названа в честь основателя, Роберта Сандема- на (1718-1771).

Юный Фарадей был глубоко укоренен в этой филосо­фии. Если он не выполнял поручения своей матери и ра­боту по дому, то бродил по центральным улицам Лондо­на, внимательно наблюдая за миром вокруг себя. При­рода казалась мальчику исполненной тайн, ему хотелось размышлять об этих тайнах, разгадывать их. Наученный тому, что Бог присутствует во всем, Майкл интересовал­ся абсолютно всем, что его окружало. Любознательность его была безграничной. Родителей и вообще всех, с кем доводилось поговорить, он засыпал бесконечными вопросами о растениях, минералах и явлениях природы, которые казались ему необъяснимыми. Он тянулся к знаниям, жаждал их и очень огорчался из-за невозмож­ности приобрести их.

Однажды Майкл забрел в соседнюю лавку, где торговали книгами. Вид такого количества новеньких книг на пол­ках поразил мальчика. Учиться в школе ему почти не пришлось, и в своей жизни он имел дело с одной- единственной книгой — Библией. Сандеманисты вери­ли, что Писание являет собой воплощение Божествен­ной воли. Для Фарадея это означало, что слова на стра­ницах обладают некой магической силой. Он представил, что каждая книга открывает свои собственные миры зна­ния — этакое удивительное волшебство, в каждой книге свое!

Владелец магазина, Джордж Ребау, был очарован глубо­ким почтением, с которым столь юный человек отнесся к книгам, — раньше ему не доводилось замечать у мальчи­шек глубокого интереса к печатному слову. Он всячески поощрял визиты Майкла в магазин, и скоро тот стал по­стоянным посетителем. Чтобы помочь его семье, Ребау взял Фарадея на работу рассыльным. Поскольку мальчик относился к работе ответственно, приятно удивленный хозяин предложил ему повышение — место подмастерья переплетчика при книжной лавке. Фарадей с радостью принял предложение, и в 1805 году началось его семи­летнее ученичество.

В первые месяцы работы, окруженный книгами, мальчик с трудом мог поверить своему счастью — новые книги в те годы были редким товаром, предметом роскоши для состоятельных людей. Даже в библиотеках не было того, что можно было найти в магазине Ребау. Владелец по­ощрял Майкла в чтении, позволял читать в свободные от работы часы все, что захочется, и мальчик проглатывал каждую книгу, какая только попадалась в руки.

Однажды он прочел в энциклопедии о наиболее значи­мых открытиях в электричестве, и внезапно его охватило волнение — он будто понял вдруг, что нашел свое призвание в жизни. Речь шла об удивительном явлении, о чем-то невидимом для глаз… что можно было обнару­жить и измерить экспериментальным путем.

Идея раскрытия тайн природы при помощи эксперимен­тов захватила Майкла. Наука показалась ему увлекатель­ным поиском разгадок всевозможных тайн мироздания. Так или иначе, ему нужно было стать ученым, решил он.

Но это желание было несбыточным, и Фарадей прекрас­но понимал это. В Англии того времени доступ к лабора­ториям и возможность серьезно заниматься наукой име­ли только люди с университетским образованием, то есть представители высших слоев общества. Разве мог помощ­ник переплетчика мечтать об этом? Пусть даже его пере­полняет энергия, пусть он стремится к своей цели всей душой — у него нет ни учителей, ни учебных пособий, ни системы, и он понятия не имеет, с чего начать.

В 1809 году к ним в лавку попала книга, которая внезап­но дала Майклу надежду. Книга (ее автором был препо­добный Исаак Уоттс) называлась «Совершенствование разума» и представляла собой самоучитель, впервые опу­бликованный в 1741 году. В ней была представлена мето­дика самообучения и совершенствования жизни для мо­лодых людей, вне зависимости от их социальной при­надлежности. На ее страницах описывались вполне осуществимые действия, и она давала вполне реальную надежду.

Фарадей перечитывал книгу снова и снова, всюду носил с собой. И он досконально следовал рекомендациям ав­тора. По Уоттсу, учеба должна быть активным процес­сом. Он советовал не только читать о научных открыти­ях, но и самостоятельно повторять эксперименты, кото­рые к ним привели.

С разрешения и благословения господина Ребау Фара­дей оборудовал в одной из задних комнат магазина лабо­раторию и стал проводить в ней несложные химические и физические опыты. Уоттс доказывал важность настав­ников в обучении, которое не следовало ограничивать одним только чтением книг, и Фарадей послушно начал посещать многочисленные научные лекции, которые в те времена были довольно популярны. Уоттс доказывал, что нужно не только слушать лекции, но и делать под­робные записи, а потом прорабатывать их, — все это, утверждал он, способствует тому, что знания отпечаты­ваются глубоко в мозгу.

Фарадей пошел даже дальше! Посещая лекции известно­го ученого Джона Татума — каждую неделю тот высту­пал с лекцией на новую тему, — юноша записывал наи­более важные ключевые слова и идеи, делал наброски различных инструментов, которые использовал Татум, и схематически зарисовывал эксперименты. В течение сле­дующих дней он переписывал заметки полными предло­жениями, а затем расширял их уже до целых глав, каждая из которых была посвящена отдельной теме; также он старательно перерисовывал наброски и записывал свои впечатления от лекции. За год, таким образом, он соб­ственноручно изготовил целую научную энциклопедию. Его познания росли не по дням, а по часам и приобрета­ли упорядоченный, структурированный характер, как и его записи.

Однажды господин Ребау показал эту впечатляющую подборку записей покупателю по имени Уильям Дэнс, члену престижной научной организации Королевская ассоциация, которая поощряла исследования и поддер­живала новейшие достижения науки. Листая записи Фарадея, Дэнс был изумлен тем, как четко и емко тот из­лагал сложные научные темы. Он решил пригласить мо­лодого человека на лекции известного и недавно посвя­щенного в ранг рыцарей химика Хэмфри Дэви. Лекции должны были состояться в Королевской ассоциации, где Дэви руководил химической лабораторией.

Билеты на лекции были давно уже распроданы, и само по себе приглашение стало редкой честью для молодого человека такого происхождения, как Майкл Фарадей. Однако он и не предполагал, что это изменит всю его судьбу. Дэви был выдающимся химиком своей эпохи, сделал множество важных открытий и занимался изуче­нием принципиально новой области науки — электро­химии. Его эксперименты с различными газами и други­ми веществами были крайне опасны и не раз приводили к несчастным случаям, что создало Дэви репутацию бес­страшного воина науки. Благодаря яркому таланту Дэви и умению демонстрировать сложные эксперименты пе­ред изумленной аудиторией каждая его лекция была со­бытием. Происхождения он был простого и достиг вы­сот науки благодаря поддержке именитых наставников , которые в свое время обратили на него внимание. Для Фарадея Дэви был единственным из современных ему ученых, с кем он мог бы сопоставить самого себя, осо­бенно если учесть отсутствие у Дэви университетского образования.

Приходя на лекции заранее, чтобы успеть занять место как можно ближе к кафедре, Фарадей впитывал каждое слово Дэви, конспектируя всё до малейших деталей, де­лая самые подробные записи, на какие только был спосо­бен. Эти лекции произвели на него совсем другое впе­чатление, чем те, которые он посещал ранее. Конечно, он был воодушевлен, но в то же время чувствовал себя подавленным и обескураженным. За годы самостоятель­ного обучения ему удалось расширить свои познания о науке и окружающем мире. Однако наука не ограничи­вается накоплением информации. Это определенный образ мыслей, подход к решению различных задач. Дух науки — творчество, и в присутствии Дэви Фара­дей ясно ощутил это. Пока непрофессиональный уче­ный-самоучка смотрит на науку со стороны, знания его однобоки и не способны принести никакого плода. Он должен войти в нее, получить непосредственный, практический опыт, стать частью научного сообщества и научиться мыслить как ученый. А чтобы приблизиться к духу науки и приобщиться к ее сути, необходим муд­рый наставник.

Это казалось невыполнимой задачей, и Фарадей, учени­чество которого подходило к концу, был в отчаянии при мысли, что так на всю жизнь и останется переплетчиком книг. Он писал письма президенту Королевского общества, в которых просил любой, пусть самой черной рабо­ты в научной лаборатории. Хотя писал он регулярно, от­вета не было, месяц шел за месяцем, и вот однажды, со­вершенно неожиданно, он получил письмо от имени Хэмфри Дэви. Химику обожгло глаза в результате оче­редного взрыва в его лаборатории, и некоторое время он не мог читать и писать; ему требовался помощник — се­кретарь, который делал бы записи и приводил в порядок материалы. Мистер Дэнс, добрый друг Дэви, порекомен­довал для этой работы юного Фарадея.

Случай был удивительный, счастливый, почти волшеб­ный. Фарадею следовало постараться, сделать все, что только было в его силах, дабы произвести впечатление на великого химика. Охваченный благоговейным трепе­том, Фарадей внимательнейшим образом выслушивал все указания Дэви и делал даже больше, чем тот просил. Однако вскоре зрение у Дэви восстановилось, он побла­годарил Фарадея за работу, но при этом ясно дал понять, что в Королевской ассоциации у него уже имеется лабо­рант, так что для Майкла просто нет вакансии.

Фарадей приуныл, но сдаваться не собирался, он не мог допустить отказа, ведь это означало бы конец всех на­дежд. Считаные дни работы у Дэви открыли ему глаза, показали широчайшие возможности для обучения. Дэви любил рассказывать об идеях, приходивших ему в голо­ву, он интересовался мнением тех, кто оказывался рядом. Как-то он обсуждал с Фарадеем один эксперимент, кото­рый планировал провести, и молодому человеку удалось получить представление о том, как у Дэви протекает мыслительный процесс. Это произвело на Фарадея глу­бокое впечатление. Дэви был бы идеальным наставни­ком, и Майкл твердо решил добиться своего. Он вернул­ся к записям, которые делал на лекциях Дэви, доработал конспекты, переплел, так что получилась превосходная брошюра, аккуратно написанная от руки и дополненная зарисовками и схемами, и послал ее Дэви в качестве по­дарка. Спустя несколько недель он написал ему письмо, напомнив об эксперименте, который тот упоминал, но о котором, возможно, уже забыл (Дэви был известен своей рассеянностью). Ответа на письмо не последовало, но однажды, в феврале 1813 года, юношу неожиданно вы­звали в Королевскую ассоциацию.

В тот день за невыполнение указаний начальства из ассо­циации был уволен лаборант. Требовалось заменить его немедленно, и Дэви порекомендовал юного Майкла Фа­радея. Работа лаборанта главным образом предполагала мытье бутылок и оборудования, уборку помещения и разжигание огня в каминах. Плата была низкой, значи­тельно ниже, чем Майкл получал в качестве переплетчика, но он, с трудом веря в свою удачу, принял предложение.

Фарадей учился всему так быстро, что сам был поражен; это было совсем не похоже на медленный процесс само­образования, когда приходилось до всего доходить сво­им умом. Под руководством своего наставника он вско­ре научился готовить разные химические соединения, включая взрывоопасные смеси. Но главное — он полу­чил возможность постигать азы химического анализа у величайшего химика эпохи.

Круг обязанностей увеличивался, и вскоре Фарадей был допущен в лабораторию для проведения собственных опытов. Он работал днями и ночами, стараясь навести на столах и полках столь необходимый порядок. Посте­пенно их взаимоотношения с Дэви становились глуб­же — маститый ученый, кажется, видел в Фарадее себя в молодости.

Однажды летом Дэви готовился совершить длительный тур по Европе и пригласил Фарадея поехать с ним в ка­честве лаборанта и камердинера. И хотя Фарадею не улыбалась мысль прислуживать, это был шанс встретить­ся с выдающимися европейскими учеными и поработать рядом с Дэви (тот брал в путешествие переносную лабо­раторию) — ради такой перспективы можно было согла­ситься на все. Фарадею представлялась блестящая воз­можность не только работать, но и жить рядом с Дэви, перенимать его знания и сам образ мыслей.

Во время путешествия Фарадей ассистировал Дэви при проведении эксперимента, который произвел на него неизгладимое впечатление. В те годы в ученом мире шла дискуссия о точном химическом составе алмазов. Счита­лось, что они состоят из углерода. Но возможно ли, что­бы прекрасные драгоценные камни состояли из того же элемента, что и древесный уголь? В химическом составе алмазов наверняка присутствует что-то еще, считали уче­ные, способов же разделить алмаз на химические элемен­ты тогда не знали, и эта проблема не давала покоя мно­гим исследователям.

Дэви давно занимала радикально новая идея о том, что свойства веществ определяют не элементы сами по себе. Возможно, химический состав угля и алмаза абсолютно одинаков, но в их молекулярной структуре есть разли­чия, которые и обусловливают различные физические свойства. Такой взгляд на природу вещей был революци­онным, но способов доказать свою идею у Дэви не было, пока однажды, во время путешествия по Франции, в го­лову ему не пришла идея практически безупречного, идеального эксперимента.

Вспомнив, что в Италии, во флорентийской Академии дель Чименто, находится одна из самых мощных линз того времени, Дэви направился туда. Получив разреше­ние использовать линзу, он поместил алмаз в крохотную запаянную колбу, заполненную чистым кислородом, и с помощью линзы направил пучок солнечных лучей на алмаз. Алмаз вспыхнул и полностью испарился. Все, что осталось от него внутри колбы, был углекислый газ, а это доказывало, что алмаз состоит исключительно из углеро­да. Следовательно, придавать углероду форму древесно­го угля либо алмаза могли только изменения в молеку­лярной структуре. Никак иначе объяснить результаты этого эксперимента было невозможно.

Фарадея поразил ход мысли, который привел к этому опыту. От простого размышления Дэви пришел к дей­ствию, которое могло физически  продемонстрировать его идею и исключало другие возможные объяснения. Способность живо, в высшей степени творчески мыслить и была источником таланта Дэви, блестящего химика.

Когда Фарадей вернулся в Королевскую ассоциацию, ему увеличили жалованье и повысили в должности — отныне он был ассистентом и ответственным за прибо­ры и коллекцию минералов. А вскоре после этого поло­жение начало меняться. Дэви нравилось проводить зна­чительную часть времени в разъездах. Полагаясь на возрастающее мастерство Фарадея, он направлял ему все­возможные образцы минералов для исследования. Дэви все больше зависел от своего ассистента, в своих письмах он называл его одним из лучших известных ему химиков- аналитиков; он гордится, добавлял Дэви, что так хорошо его обучил. Но к 1821 году Фарадею пришлось осознать неприятный факт: Дэви твердо держит его в своей вла­сти. После восьми лет интенсивной учебы Фарадей стал опытным химиком, обладавшим широкими познаниями и в других науках. Он занимался независимыми иссле­дованиями, но Дэви по-прежнему относился к нему как к лаборанту, гоняя за дохлыми мухами для своих рыбо­ловных приманок и нагружая другой черной работой.

Фарадей сознавал: он обязан учителю всем. Именно Дэви спас его от скучного и невдохновляющего ремесла переплетчика. Однако ему уже тридцать, и если в скором времени он не получит достаточной независимости, то свои лучшие творческие годы так и проведет лаборан­том. Но разорвать отношения означало бы потерять лицо в научном сообществе, особенно с учетом отсут­ствия собственной репутации в ученых кругах.

Спустя некоторые время Фарадею наконец представи­лась возможность отойти от своего властного наставни­ка, и он в полной мере использовал этот шанс.

В то время ученые всей Европы занимались изучением взаимодействия электрического тока и магнитного поля. Дэви тоже не остался в стороне. Вместе со свои колле­гой, известным ученым Уильямом Хайдом Волластоном, он выдвинул предположение, что движение, порожда­емое электромагнитным полем, имеет форму спирали. Подключив к своим экспериментам Фарадея, Дэви и Волластон изобрели способ разбить это движение на не­ большие фрагменты, которые можно было бы измерить. Потом эти результаты предполагалось суммировать, чтобы доказать это предположение.

Примерно в то же время близкий друг Фарадея попросил его написать для солидного журнала небольшой обзор того, что было известно об электромагнетизме, и он по­грузился в кропотливое изучение этой области. Рассуж­дая как его наставник, Дэви, Фарадей пришел к выводу, что нужно найти способ физически, наглядно продемон­стрировать движение частиц, непрерывно создаваемое электромагнитным полем, ведь только в этом случае ни­кто не сможет опровергнуть результаты эксперимента.

Однажды вечером, в сентябре 1821 года, Фарадей ясно представил, как можно провести такой эксперимент, и воплотил это на практике. В центре чаши, наполненной жидкой ртутью (ртуть — металл и проводит электриче­ство), он вертикально установил магнит. В ртуть Фара­дей погрузил прикрепленный к магниту провод, кото­рый с другого конца соединялся с пробкой. Когда по проводу шел электрический заряд, пробка начинала дви­гаться вокруг магнита по правильной кривой. Повтор­ный эксперимент (на этот раз провод был закреплен в воде) привел к такому же результату.

Впервые в истории был проведен эксперимент, в ходе которого электричество создавало постоянное движе­ние, — фактически это стало шагом к появлению элек­трических двигателей. По своей задумке эксперимент был крайне прост, но только Фарадею оказалось под силу так ясно представить все детали. И еще: был продемон­стрирован способ мышления, который во многом являл­ся плодом ученичества у Дэви.

Чувствуя, что годы бедности, неоправдавшихся надежд и зависимости уходят в прошлое, Фарадей пустился в пляс по лаборатории. Это открытие должно наконец дать ему свободу. В восторге от сделанного, он поспешил опу­бликовать результаты своего эксперимента.

Однако в своем докладе он забыл упомянуть об исследо­вании, проведенном Волластоном и Дэви, и вскоре по­ползли слухи, будто бы Фарадей плагиатор, укравший результаты их исследований. Поняв свою ошибку, Фара­дей встретился с Волластоном и в его присутствии по­вторил опыт, доказав, что добился результатов самостоя­тельно, вне зависимости от чьей-либо работы. Волластон согласился с ним, и тема была закрыта. Но слухи про­должали распространяться, и вскоре стало известно, что источник — не кто иной, как Дэви. Он отказался при­нимать объяснения Фарадея, и никто не мог понять при­чины этого. Когда Фарадей, в связи с его открытием, был номинирован на членство в Королевском обществе, Дэви, будучи президентом общества, всячески старался воспрепятствовать этому. Годом позже, когда Фарадей совершил новое важное открытие, Дэви стал утверждать, что в этом есть и его заслуга. Похоже, он считал, что создал Фарадея как ученого практически из ничего и, следовательно, его заслуга есть во всем, чего тот достиг.

Фарадей понял, что их отношения с наставником, в сущ­ности, изжили себя. Больше они не переписывались и не виделись. Теперь, заслужив авторитет в научном сообще­стве, Фарадей мог поступать так, как считал нужным. Его последующие эксперименты проложили путь для всех наиболее важных достижений в области электричества и теории поля, то есть наиболее перспективных отраслей в науке XX века. Фарадей стал одним из величайших практиков в истории экспериментальной науки, чья сла­ва затмила славу того, кто некогда был ему наставником.

Ключи к мастерству

Значение смирения — Ценность наставников — Отношения «наставник — ученик» — Обучение как алхимия — Разбор истории Майкла Фарадея — Александр Македонский — Ценность личных взаимоотношений — Найти

И ЗАИНТЕРЕСОВАТЬ НАСТАВНИКА-КНИГИ И ЗНАМЕНИТОСТИ В КАЧЕСТВЕ НАСТАВ­НИКОВ — Наставник как фигура отца — Когда расставаться с мастером

В прошлом влиятельные люди обладали реальной аурой власти. Частично они были обязаны этому своими до­стижениями, частично — положению, которое занима­ли, относясь к аристократии или религиозной элите. Их силу можно было реально почувствовать, она оказывала на окружающих явное воздействие, заставляя превозно­сить тех, кто был ею наделен. На протяжении веков, од­нако, благодаря медленно, но неуклонно развивающему­ся процессу демократизации ореол власти во всех ее ипостасях заметно поблек, так что в наши дни он уже почти незаметен.

За столом дамы хвалили портрет, сделанный неким молодым художни­ком. «А самое удивительное, — добавляли они,— что он самоучка». Оно и было заметно, в особенности по рукам, написанным неточно, без должного умения. «Молодой человек, несомненно, талант­лив, — сказал Гёте, — но за то, что он самоучка, его надо не хвалить, а бранить. Талант­ливый человек не создан для того, чтобы быть предо­ставленным лишь самому себе; он обязан обратиться к искусству, к дос­тойным мастерам, а те уж сумеют сделать из него художника».

Иоганн Петер Эккерман,

«Разговоры с Гёте»

И правда, мы справедливо считаем, что никого не следу­ет превозносить только из-за занимаемого положения, особенно если оно досталось не по заслугам, а благодаря связям или привилегиям. Но такое отношение никак не затрагивает людей, добившихся всего благодаря соб­ственным заслугам. Мы живем в культуре, которая охот­но критикует и развенчивает любые авторитеты, с удо­вольствием выставляя напоказ слабости и недостатки власть имущих. Если мы и замечаем какую-то ауру, то, скорее уж, у обаятельных звезд и знаменитостей. Во многом столь скептическое отношение к авторитетам здорово и справедливо, особенно в отношении полити­ков, но, когда речь заходит об учебе и особенно об этапе ученичества, скептицизм этот становится проблемой.

Обучение немыслимо без смирения, оно непременно его подразумевает. Мы не можем не признать, что суще­ствуют люди, которые разбираются в избранной нами области намного лучше и глубже, чем мы. Их превос­ходство — отнюдь не результат врожденного таланта и не привилегия, все дело тут скорее в опыте и возрасте, и авторитет этих людей в данной области не дутый, он опирается не на интриги или уловки, он весьма осязаем, реален. Но если нам неприятно это признавать, если мы чувствуем недоверие к любым авторитетам в принципе, то рискуем впасть в заблуждение, решив, что можем и сами всему научиться, что самообучение даже более естественно. Можно считать такое отношение призна­ком независимости, только на самом-то деле оно проис­текает от нашей неуверенности. Мы чувствуем — воз­можно, не отдавая себе в том отчета, — что, проходя об­учение у мастеров и подчиняясь их авторитету, мы каким-то образом принижаем собственные способности. Даже если нам в жизни повезло и есть у кого учить­ся, мы недостаточно внимательно прислушиваемся к со­ветам своих учителей, частенько предпочитая делать по-своему. Да что там, мы уверены, что критиковать ма­стеров или учителей и пререкаться с ними — признак большого ума, а быть смиренным и послушным учени­ком означает расписаться в своей слабости.

Важно понять: на первых порах, в начале пути, вас долж­но волновать только одно — как можно эффективнее обучаться и приобретать профессиональные навыки. Для этого на этапе ученичества вам и необходимы наставни­ки с неоспоримым для вас авторитетом — те, кого вы готовы будете слушаться. Признание этого факта вас никак не характеризует, а свидетельствует лишь о вре­менной слабости, преодолеть которую и поможет на­ставник.

Причина, по которой вам требуется наставник, очень проста: жизнь коротка, время на обучение ограничено, да и ваша энергия не бесконечна. Самое творческое вре­мя — от двадцати — двадцати пяти лет до сорока с не­большим. Многое вы можете почерпнуть из книг, из соб­ственного опыта, из советов, которые время от времени дают окружающие, но все это бессистемно и не гаранти­рует успеха. Книги не учитывают ваших конкретных об­стоятельств и вашей индивидуальности, что ни говори, информация в них рассчитана на среднестатистического читателя и трудна для понимания. Молодому и не слиш­ком опытному человеку довольно трудно применить эти абстрактные сведения на практике. Можно учиться на своем опыте, извлекая уроки из событий и переживаний своей жизни, но часто для того, чтобы верно понять зна­чение происходящего, требуются годы. Всегда имеется возможность практиковаться самостоятельно, но тогда у вас не будет обратной связи — другими словами, некому будет делать с вами работу над ошибками. Во многих об­ластях самообучение возможно, но оно может потребо­вать с десяток лет, а то и больше.

Наставники не предлагают коротких путей, но направля­ют процесс. У них тоже наверняка были прекрасные учителя, давшие им глубокие и ценные знания в своей обла­сти. В последующие годы они набирались опыта, извле­кая из него бесценные уроки, вырабатывая и оттачивая систему обучения. Их знания и опыт станут вашими — наставники могут уберечь вас от ненужных ошибок, не­верно выбранных путей. Наблюдая за вами в деле, они сразу же вносят коррективы, и благодаря этому ваша практика проходит с максимальной эффективностью. Советы учителей идеально соответствуют именно ва­шим обстоятельствам и потребностям.

Работая в тесном сотрудничестве с наставником, вы не только перени­маете приемы,но и впитываете самую суть его творческой натуры и можете использо­вать все это, подогнав по себе. То, что заняло бы у вас десять лет, вполне можно успеть сделать за пять, если двигать­ся в верном направлении.

Но речь идет о вещах куда более важных, нежели про­стая экономия времени. Когда мы получаем знания в сжатой, концентрированной форме, они имеют большую ценность. Мы меньше отвлекаемся. То, чему мы учимся, глубже усваивается благодаря полной сосредоточенно­сти на предмете. Наши собственные оригинальные идеи рождаются будто сами собой, наше развитие протекает более естественно. Пройдя качественное, эффективное обучение, мы можем наилучшим образом использовать свою молодую энергию и творческий потенциал.

Эмоциональная составляющая отношений наставника и ученика особенно способствует интенсивности и каче­ству этой формы обучения. Наставники вкладывают душу в ваше обучение, такова уж их природа. Причин тому может быть несколько: возможно, вы им нравитесь или в вас они видят себя и благодаря вам как бы повтор­но проживают собственную юность. Может быть, они распознают в вас особый талант, который им хочется развить, или в вас есть нечто, представляющее для них особую важность, — чаще всего, это молодая энергия ученика и готовность усердно трудиться. В таких случа­ях со временем у наставника может возникнуть настоя­щая привязанность к вам. Ученики, в свою очередь, тоже привязываются к учителям — восхищаясь их достижениями, стремясь во всем брать с них пример и так далее. Наставникам безмерно приятно и лестно подобное от­ношение.

Если такая двусторонняя эмоциональная связь налажи­вается, вы открываетесь навстречу друг другу и ваши от­ношения выходят за рамки обычной пары «учитель — ученик». Когда кто-то вызывает у вас восхищение, у та­кого человека легче учиться и подражать ему, вы становитесь восприимчивее ко всему, что он делает. К нему вы относитесь намного внимательнее. Зеркаль­ные нейроны в вашем мозге более активно включаются в работу, это позволяет обеспечить более глубокое обуче­ние, при котором не просто формально передаются зна­ния, но усваиваются стиль и образ мысли, часто незау­рядный и мощный. С другой стороны, из-за симпатии и привязанности наставники нередко открывают ученику секреты, которые скрывают от окружающих. Не нужно бояться возникающей приязни. Именно благодаря ей ваше учение может стать глубоким и плодотворным.

Взгляните на это так: процесс обучения в чем-то напо­минает древние алхимические практики. Главной целью алхимиков был способ превращения простых камней или металлов в золото. Считалось, что для этого необхо­дим так называемый философский камень — вещество, через контакт с которым можно одушевить неживые камни или металлы; предполагалось, что при этом изме­нится их химическая структура и они превратятся в зо­лото. Правда, философский камень так и не удалось оты­скать, но сама идея несет глубокий метафорический смысл. Где-то в мире существует знание, которое спо­собно превратить вас в Мастера с большой буквы, — уподобим его простому металлу или камню. Знание это вам предстоит усвоить и преобразовать, вдохнуть в него жизнь, проявляя активность и адекватно реагируя на то, что происходит вокруг вас. Наставника же можно упо­добить философскому камню — напрямую взаимодей­ствуя с человеком, наделенным опытом, вы можете стре­мительно и эффективно возжечь это знание, превращая его в нечто, подобное золоту.

История Майкла Фарадея — блестящий пример, иллю­стрирующий такой алхимический процесс. Его жизнь текла, кажется, по волшебству — попал на службу, где можно было много читать и обучаться наукам, своими записками произвел впечатление на того человека, ко­торый был ему необходим, и в итоге познакомился с непревзойденным наставником, знаменитым Хэмфри Дэви. Но за всем этим везением и сказочной удачливо­стью стоит определенная логика. В юности Фарадей был энергичен, его тянуло к знаниям. Какой-то вну­тренний радар направил его к единственной книжной лавке в округе. Хотя, разумеется, это просто счастливая случайность, что в руки ему попала книга «Совершен­ствование разума», однако, не окажись Фарадей на­столько собранным, чтобы сразу распознать ее цен­ность, он просто не смог бы использовать ее в полной мере и извлечь пользу. Под незримым руководством Исаака Уоттса молодой человек сумел придать своим знаниям более практическую направленность. Но тот же самый радар, что направил его в книжную лавку и к определенной книге, толкал его все дальше. Познания Фарадея оставались аморфными и разрозненными. Ин­туитивно он почувствовал, что есть единственный спо­соб превратить их во что-то стоящее — найти для себя живого наставника.

Поняв, что таким человеком для него может стать Дэви, юноша устремился к нему с таким же пылом, с каким брался за все и прежде. Служа под началом Дэви, Фара­дей получил возможность познать тайны химии и элек­трофизики, которым посвятил всю свою жизнь его на­ставник. Теоретические знания он подкреплял практи­кой в лаборатории — смешивая химикалии для Дэви и проводя собственные опыты. Мало-помалу юноша усва­ивал образ мышления Дэви, его подходы к химическо­му анализу и экспериментам. Из отвлеченных, теорети­ческих познания Фарадея становились все более актив­ными.

Через восемь лет это интерактивное, взаимно полезное сотрудничество привело к одному из величайших науч­ных открытий — была раскрыта тайна электромагнетиз­ма. Собственные исследования Фарадея вместе со всем тем, чему он научился у Дэви, были преобразованы в творческую энергию, своего рода золото. Не решись юноша на шаг, перевернувший всю его жизнь, по трусо­сти или от застенчивости, предпочти он и дальше зани­маться самообразованием, так и остался бы переплетчи­ком — вечно недовольным собой бедолагой. Алхимия интенсивного наставничества преобразовала его, помог­ла стать великим ученым.

Религия, безусловно, играла огромную роль в образова­нии и становлении Фарадея. Веря, что Бог оживляет Своим присутствием все во Вселенной, он стремился одушевить то, с чем имел дело, включая книги, которые читал, и даже сам феномен электричества. Воспринимая все эти предметы и явления как живые, Фарадей отно­сился к ним с полной серьезностью и воспринимал на глубинном уровне, а в результате процесс обучения ста­новился для него более интенсивным и плодотворным.

Надо сказать, подобный взгляд на мир выходит за рамки религиозных воззрений и способен мощно воздейство­вать на всех нас в период ученичества. Мы также способ­ны видеть и воспринимать изучаемый предмет так, слов­но он напитан некой жизненной силой, с которой нам и предстоит взаимодействовать, которую мы должны до­сконально понять. Как и в случае с Фарадеем, подобное отношение к предмету помогает ощутить более прочную связь с тем, что мы изучаем.

Чтобы вашим наставником согласился стать именно тот мастер, который вам нужен, сначала придется поста­раться и привлечь к себе его интерес. Одной вашей юности и бьющей через край энергии недостаточно — необходимо предъявить ему нечто осязаемое, имеющее практическую значимость. Еще до личного знакомства с Фарадеем Дэви был уже наслышан о его отношении к работе и организационных способностях. Он счел, что такой помощник ему подходит. Учитывая это, пожалуй, вы тоже не должны бросаться на поиски наставника, пока не приобретете какие-то элементарные познания, не научитесь чему-то, включая дисциплину и умение работать — качества, которые наверняка смогут заинте­ресовать.

Почти все большие мастера и известные люди страдают от того, что на них обрушивается поток информации, а на их свободное время претендуют слишком многие. Если вам удастся продемонстрировать, что вы способны помочь им с этим и справитесь лучше, чем другие, вам будет намного проще привлечь к себе внимание и вы­звать интерес к себе. Не пренебрегайте никакой предло­женной вам работой, пусть самой простой, неквалифи­цированной, не отказывайтесь и от возможности помо­гать в качестве секретаря. Вы ведь стремитесь к личному общению, а его можно обеспечить именно таким обра­зом. Уже позднее, познакомившись ближе, вы нащупаете другие способы поддерживать в наставниках интерес к себе, например подпитывая их тщеславие. Старайтесь смотреть на мир их глазами и задавайтесь простым во­просом: в чем они больше всего нуждаются? Потакая их персональным устремлениям, вы укрепите в них зарож­дающуюся привязанность к вам.

Если вам довелось сначала поработать самостоятельно, как это было с Фарадеем, и в результате вы обрели тру­долюбие и организованность, в вашей жизни рано или поздно появится достойный наставник. О ваших способ­ностях и пылком рвении к знаниям заговорят, и возмож­ность непременно представится. Как бы то ни было,

не стесняйтесь попыток сближения с мастерами, какое бы высокое положение они ни занимали. Поразительно, на­сколько открытыми бывают они, как охотно соглашают­ся на роль наставников, если у вас есть что предложить и между вами возникает симпатия.

Возможность передать опыт и знания представителю молодого поколения не­редко служит для них источником радости и удоволь­ствия, сродни родительским чувствам.

Лучшими наставниками зачастую оказываются те, кто, обладая широкими познаниями и богатым опытом, не замыкается в своем профессиональном поле, — такие люди могут научить вас мыслить на более высоком уров­не и видеть связи между разными областями знаний. Об­разцом в этом смысле можно назвать Аристотеля — на­ставника Александра Македонского. Царь Македонии Филипп II, отец Александра, избрал Аристотеля в учите­ля тринадцатилетнему сыну именно потому, что фило­соф обладал широчайшей эрудицией во многих и мно­гих областях. Наставник не только привил Александру любовь к учению и передал ему обширный запас факти­ческих знаний. Он научил его в любых ситуациях думать и рассуждать, а это наиважнейший навык. Принципы логики, преподанные ему Аристотелем, Александр ус­пешно применял и в политике, и в военном деле. До конца жизни он сохранял жажду познания и окружал себя умными, знающими людьми, у которых охотно учился. Аристотель сумел передать своему царственному ученику знания и мудрость, без которых триумфальный успех Александра был бы попросту невозможен.

Обретя наставника, вы будете стремиться к максималь­ному сближению и личному общению с ним. Виртуаль­ного общения всегда недостаточно. Существуют какие- то тонкие, неуловимые сигналы, передать которые чело­век может только в личном общении, например методики и наработки, известные только ему, сформированные благодаря многолетнему опыту. Подобные премудрости не всегда можно описать словами, их перенимают и пе­редают «из рук в руки». В ремеслах и спорте это сильнее бросается в глаза. Например, тренеры по теннису пере­дают многие свои секреты единственным способом: по­казывая ученику, как делать. Часто они просто и не мо­гут сформулировать, что именно проделывают сами и почему именно этот удар настолько эффективен, — это не поддается осмыслению, ученики же, впившись в тре­нера глазами, схватывают каждый поворот, каждое дви­жение и перенимают их, используя всю мощь зеркальных нейронов. Но тот же принцип важен и для усвоения на­выков в сфере, далекой от спорта и физического труда. Исключительно благодаря ежедневной работе бок о бок с Дэви Фарадей осознал, насколько важно правильно сформулировать цель эксперимента и поставить опыт, чтобы доказать гипотезу. Со временем, применив эти знания, он добился блестящего успеха.

По мере того как отношения будут развиваться, вы сможе­те более осознанно направлять процесс обучения, расспра­шивая наставников о принципах, лежащих в основе их ра­боты, и перенимая их опыт. Делая это с умом, вы сыграете роль своего рода повивальной бабки, вдохновляя настав­ников, и те ради вас будут анализировать собственное творчество, докапываясь в процессе до интересных пло­дотворных идей. Часто они бывают благодарны ученикам за возможность раскрыть внутренние механизмы своей силы, тем более перед тем, в ком не видят угрозы себе.

Хотя на определенном отрезке времени лучше иметь одного наставника, сразу найти оптимальный вариант не всегда возможно. В таком случае испробуйте другой подход: поищите в ближайшем окружении нескольких учителей, каждый из которых мог бы заполнить важные пробелы в вашем образовании и опыте. У этого варианта есть и дополнительные преимущества: имея нескольких наставников, вы обзаведетесь многочисленными знаком­ствами и связями, важными союзниками, на которых впоследствии можно будет положиться.

Если в силу каких-то обстоятельств ваш круг общения ограничен, в качестве наставников временно могут высту­пить книги, как было у Фарадея с трактатом «Совершен­ствование разума». В подобном случае постарайтесь вос­принимать эти книги и их авторов как живых наставников. Считайте, что их голоса обращены лично к вам, активно взаимодействуйте с изложенным материалом, делайте за­метки на полях. Анализируйте то, что там написано, и ста­райтесь оживить — воспринимайте дух, а не букву.

В определенном смысле какие-то деятели прошлого или настоящего могут стать для вас идеалом, людьми, с кото­рых можно брать пример, строить по ним собственную жизнь. Углубленное изучение предмета и немного фан­тазии помогут вам ощутить их живое присутствие. Вы будете спрашивать себя — а как бы они поступили, что сделали бы в том или ином случае? Очень многие полководцы, анализируя ситуацию, обращались к авторитету Наполеона Бонапарта.

Разумеется, у любого наставника имеются не только сильные, но и слабые стороны. Хороший, великодуш­ный наставник поможет ученику выработать собствен­ный стиль, а потом уйти, когда настанет время. С таки­ми людьми вас может связать крепкая и искренняя друж­ба на всю жизнь. Но нередко бывает и иначе. Они все больше попадают в зависимость от вас, вашей помощи и поддержки и хотят сохранить вас при себе. Они завиду­ют вашей юности и, сами того не сознавая, пытаются помешать вам или критикуют сверх меры. Если такое случится, будьте настороже.

Ваша цель — как можно больше получить от наставников. Но, задержавшись ря­дом с ними слишком надолго, возможно, в какой-то мо­мент вы будете вынуждены за это заплатить — не позво­ляйте подорвать вашу уверенность в себе!

Ваше прекло­нение перед их авторитетом отнюдь не безусловно, и на самом деле истинная ваша цель — выйти на свой путь, обрести независимость, усвоив и впитав их знания.

В этом смысле в отношениях с наставником нередко вос­производятся мотивы из нашего детства. Хотя наставник может быть и мужчиной, и женщиной, он или она часто являются символическим воплощением отца — того, кто ведет нас, направляет и помогает, но порой проявляет власть и контролирует, пытаясь принимать решения и строить за нас нашу жизнь. Любую нашу попытку обре­сти независимость, даже когда мы уже взрослые, он вос­принимает как личный выпад против его авторитета. Не позволяйте себе страдать и мучиться виной, когда при­дет время отстаивать свои права. Наоборот, попробуйте, следуя примеру Фарадея, обидеться, даже разгневаться за то, что вас пытаются удержать, — это чувство поможет вам освободиться. Часто самое лучшее — начать заранее двигаться в этом направлении, чтобы эмоционально подготовиться к такому шагу. По мере развития ваших отношений вы можете в какой-то момент начать слегка дистанцироваться от наставника, например обращать внимание на какие-то его слабости или характерные недостатки, а может, даже придраться к самым заветным его верованиям. Установить, в чем вы отличаетесь от своего наставника, — это важный этап вашего становле­ния, и при этом неважно, хорошим или скверным роди­телем он был для вас.

В испанском языке есть выражение al   maestro   cuchillada  — «в учителя вонзается нож». Оно относится к фехтованию и описывает момент, когда юный и проворный ученик становится достаточно умелым, чтобы поразить настав­ника. Но в переносном значении оно описывает судьбу многих учителей, неизбежно переживающих момент бунта учеников, своего рода удар шпаги. В западной культуре принято благоговеть перед бунтарством или, по крайней мере, перед теми, кто его изображает. Но бунт не имеет ни смысла, ни силы, если он не направлен про­тив чего-то весомого и реального. Наставник, он же сим­волическое воплощение отца, ставит ту планку, задает тот стандарт, от которого у вас есть возможность отойти, чтобы заявить о своей независимости и самодостаточно­сти. Вы усваиваете, перенимаете важные и существенные составляющие их знания, а потом заносите нож над тем, что не имеет отношения к вашей жизни. В этом динами­ка смены поколений, и иногда отец должен быть убит, чтобы его сыновья и дочери обрели свободу и простран­ство, чтобы могли расти, раскрывать себя.

В жизни у вас, наверное, будет немало наставников, помогающих, будто трамплин, на пути к мастерству. На каждом жизненном этапе ищите хороших учителей, по­лучайте от них то, в чем вы испытываете нужду, а потом двигайтесь дальше и не испытывайте по этому поводу угрызений совести. Скорее всего, сами ваши наставники тоже прошли этот путь — так уж устроен мир.

Стратегии интенсивного ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ЭНЕРГИИ НАСТАВНИКА

Хотя вы и обязаны подчиняться авторитету наставника, если хотите чему-то научиться у него и как можно более эффективно перенять его силу, это не означает, что в процессе учения вам следует оставаться пассивным. В определенные решающие моменты вы можете сами устанавливать и определять динамику событий, подго­нять ее под себя так, чтобы она максимально соответ­ствовала вашим целям. Четыре стратегии, о которых речь пойдет ниже, помогут вам извлечь максимум пользы из этих отношений и превратить полученное знание в творческую энергию.

Тот плохо платит наставнику, кто всегда остается лишь учеником.

Фридрих Ницше

1. Выбирайте наставника соответственно своим ПОТРЕБНОСТЯМ и ЗАДАТКАМ

Фрэнк Ллойд Райт — Карл Юнг — В. С. Рамачандран — Йоки

Мацуока

В 1888 году двадцатилетний Фрэнк Ллойд Райт служил учеником в конторе престижного чикагского архитекто­ра Джозефа Лаймона Силсби. Проработав год и уже многому научившись, он не желал останавливаться на достигнутом. Мысленно Райт уже представлял, как ска­жет новое слово, разработает новый стиль и перевернет все привычные представления об архитектуре. К сожале­нию, пока ему еще не хватало опыта для того, чтобы на­чать работать самостоятельно.

Силсби был деловым человеком, практиком, он зарабо­тал состояние на постройке зданий в викторианском стиле и, понимая, что именно этот стиль популярен у его клиентов, ничего менять в работе не собирался.

Проекты, которые приходилось выполнять Райту, вызы­вали у него раздражение и досаду, принятые в конторе подходы к проектированию казались косными, давно от­жившими свой век. Неожиданно он узнал, что великий чикагский архитектор Луис Салливан ищет чертежника для окончания проекта одного из зданий. Увольняться из конторы Силсби, едва проработав год, и сжигать за собой мосты было опасно, но перспектива работы у Сал­ливана куда сильнее привлекала молодого человека, вдох­новляла, казалась не в пример более многообещающей для его становления как архитектора. Фирма Салливана находилась на переднем крае современной архитектуры, там проектировали небоскребы, использовали новые строительные материалы и последние достижения в об­ласти технологий.

Райт решил идти в атаку, используя все свое обаяние, чтобы наверняка добиться успеха. Ему удалось догово­риться о том, чтобы собеседование с ним проводил сам Салливан, и показал ему самые интересные из проектов, которые сделал лично. Райт сумел втянуть Салливана в разговор об искусстве и философии, заранее поинтере­совавшись эстетическими вкусами и воззрениями свое­го собеседника. Салливан сперва нанял юношу времен­но, а спустя несколько месяцев взял его на постоянную работу и сделал своим учеником. Райт много общался с учителем, охотно играя роль сына, которого у Саллива­на никогда не было. Благодаря своему таланту и под­держке Салливана он вскоре стал штатным архитекто­ром фирмы, где выполнял большую часть проектов. Райт стал, как он сам говорил, «карандашом в руке Саллива­на». Но в 1893 году Салливан уволил его, узнав, что Райт подрабатывает на стороне. К этому времени Райт уже всему научился и был готов начать самостоятельную жизнь. За эти пять лет Салливан дал ему такое образова­ние в области современной архитектуры, какого он ни­где бы не получил.

В 1906 году Карл Юнг был молодым, чуть за тридцать, многообещающим психиатром, уже приобретшим из­вестность своей научной работой в области эксперимен­тальной психологии. Он работал в знаменитой психиа­трической клинике Бургхёльцли в Цюрихе. Однако, не­смотря на видимую успешность, Юнг не чувствовал уверенности. Свой интерес к оккультизму и необъясни­мым психическим феноменам он считал слабостью, с ко­торой необходимо бороться. В лечении больных далеко не всегда удавалось добиться успеха, и это приводило Юнга в отчаяние. Он беспокоился о том, что его работы остаются непризнанными, что ему самому недостает какой-то определенности, устойчивости. Молодой пси­хиатр вступил в переписку с основателем психоанализа Зигмундом Фрейдом, которому в ту пору перевалило за пятьдесят.

Юнг испытывал к Фрейду двойственные чувства: с одной стороны, восхищался им, почти боготворил, как перво­открывателя психоанализа, с другой — не одобрял из­лишнего внимания к вопросам пола, которые Фрейд считал определяющим фактором в развитии неврозов. Возможно, неприятие именно этого аспекта объясняет­ся его собственными предрассудками или же недостат­ком знаний? Юнг решил, что нужно преодолеть сомне­ния, обсудив эту тему с автором теории. Благодаря пере­писке между ними вскоре установились хорошие отношения, и Юнг почувствовал, что теперь может за­дать мастеру вопросы о тех сторонах психологии, кото­рые ему не до конца понятны.

Год спустя они наконец встретились в Вене и без оста­новки проговорили тринадцать часов. Более молодой коллега очаровал Фрейда — обилием идей и творческим подходом тот выгодно отличался от других привержен­цев психоанализа. Этот юноша был достоин стать его преемником. Для Юнга же Фрейд мог стать воплощени­ем отца и наставником, в котором он так отчаянно нуж­дался и чье влияние помогло бы ему обрести почву под ногами. Вместе они совершили поездку в Соединенные Штаты, часто виделись и пребывали в постоянной пере­писке. Но через пять лет к Юнгу вновь вернулась двой­ственность в восприятии Фрейда. Старший товарищ ка­зался ему излишне властным. Мысль о том, что он дол­жен безоговорочно принимать догмы фрейдизма, претила Юнгу. Теперь он окончательно понимал, поче­му с самого начала не мог согласиться с трактовкой, при которой первопричиной всех невротических состояний объявлялись сексуальные проблемы.

В 1913 году произошел окончательный разрыв, Юнг был навсегда исключен из круга близких Фрейду людей. Од­нако благодаря их дружбе Юнг получил возможность разрешить свои мучительные сомнения и отточить неко­торые оригинальные идеи в области психологии. Про­тивоборство с Фрейдом закалило его и укрепило веру в себя. Без такого наставника, каким оказался для него Фрейд, он никогда бы не обрел ясности мысли и едва ли сумел бы основать собственную, соперничающую с фрейдистской школу психоанализа.

В конце шестидесятых годов прошлого века Вилейанур Рамачандран, студент медицинского колледжа в Мадрасе, наткнулся на книжку, написанную известным нейропси­хологом, доктором Ричардом Грегори, которая называ­лась «Глаз и мозг». (Более подробно о юности Рамачан- драна можно прочитать в первой главе.) Книга поразила его, ему понравилось все — и манера изложения, и удиви­тельные примеры, которые приводил автор, и смелые экс­перименты, о которых он рассказывал. Вдохновленный прочитанным, Рамачандран стал сам проводить опыты в области оптики и скоро понял, что его призвание не в ме­дицине, а именно в этой области. В 1974 году он поступил в аспирантуру в Кембриджский университет, где занялся исследованиями физиологии зрительного восприятия.

В детстве Вилейанур зачитывался книгами о великих ан­глийских ученых XIX столетия, и наука представлялась ему романтичным поиском истины. Особенно нрави­лось ему то, какую существенную роль играли озарения и догадки в научных открытиях и создании великих тео­рий такими учеными, как Фарадей и Дарвин. Рамачан- драну представлялось, что нечто подобное будет проис­ходить и с ним в Кембридже. Однако, к его удивлению и разочарованию, оказалось, что и студенты, и большин­ство преподавателей относятся к науке как к обыденно­сти, работе — пять дней в неделю с девяти до пяти. Мало того, он попал в агрессивную, состязательную среду, где соперники были беспощадны друг к другу. Юноша при­шел в уныние, он чувствовал себя одиноким в чужой и такой негостеприимной стране.

Но вот однажды сам Ричард Грегори, профессор Бри­стольского университета приехал в Кембридж, где должен был выступить с лекцией. Рамачандран был в пол­ном восторге — его кумир будто сошел со страниц увле­кательных книг о науке. Идеи, которыми Грегори делился со сцены с собравшимися, будили мысль, давали пищу для размышлений: лектор обладал незаурядным ар­тистизмом и превосходным чувством юмора. Вот какой должна быть наука, думал Рамачандран.

После доклада он подошел к Грегори и представился. Взаимная симпатия возникла мгновенно. Юноша рас­сказал Грегори о задуманных им оптических экспери­ментах и сумел заинтересовать профессора. Тот пригла­сил Рамачандрана к себе домой, в Бристоль, предложив вместе опробовать его идеи на деле. Рамачандран при­глашение принял. Едва попав в дом Грегори, юноша в ту же минуту понял, что обрел наставника, — он увидел не­что вроде кабинета Шерлока Холмса, с множеством каких-то странных инструментов Викторианской эпохи, окаменелостей и скелетов. Грегори оказался именно та­ким эксцентричным типом, каким Рамачандран и пред­ставлял его. В дальнейшем поездки в Бристоль для про­ведения совместных экспериментов стали регулярными. Молодой ученый нашел наставника и друга на всю жизнь, тот вдохновлял и направлял его, а с годами Рама­чандран перенял и впитал многое из опыта Грегори, его образа мыслей и подходов к экспериментальной работе.

Йоки Мацуока росла в Японии конца семидесятых и чувствовала себя белой вороной. Как вы уже знаете, ей нравилось делать все по-своему, что в стране, где превы­ше всего ценятся традиции, социальная однородность и следование общепринятым стандартам, было необыч­ным. Когда в одиннадцать лет Йоки решила всерьез за­ниматься теннисом, она приняла за образец известных игроков — Джона Макинроя и Андре Агасси, этих бун­тарей от тенниса, виртуозов благородной спортивной игры. И позднее, переехав в Соединенные Штаты, где она обучалась в университете, Йоки ощущала все ту же потребность делать все по-своему. Перспектива взяться за разработку направления, которым никто еще не зани­мался, приводила ее в восторг. Следуя этому инстинк­тивному желанию, она обратилась к заумной и мало кому понятной тогда отрасли робототехники и была принята в аспирантуру знаменитого Массачусетского технологического института.

Там, впервые в жизни, Йоки встретила человека сходно­го с ней характера и темперамента — Родни Брукса, про­фессора робототехники в МТИ, пользовавшегося на ка­федре репутацией enfant terrible. Он решительно ни­спровергал признанные теории в области искусственного интеллекта, не боясь отстаивать свои взгляды перед ру­ководством кафедры. Брукс разработал принципиально новый подход к робототехнике. Девушку восхищала сме­лость, с которой профессор отходил от устоявшихся представлений. Она старалась как можно больше бывать рядом с ним, впитывала его мысли и ход рассуждений и фактически стала его ученицей.

Брукс был не из тех наставников, которые дают четкие и конкретные задания, диктуют ученику, что тот должен делать. Он давал им свободу, позволял искать собствен­ные решения, делать ошибки, но протягивал руку помо­щи, если в этом была необходимость. Такой стиль как нельзя лучше соответствовал независимой натуре Йоки. Лишь много позже она осознала, насколько глубоко вос­приняла за это время идеи своего наставника. Следуя его примеру незаметно для себя, она в конце концов смогла прийти к собственным, оригинальным идеям и стать пи­онером совершенно новой отрасли науки — нейроробо­тотехники.

Трудно даже представить, насколько это важно — пра­вильно выбрать наставника. Вы и не догадываетесь, в ка­кой мере от этого зависит вся ваша будущая жизнь и ка­кими серьезными негативными последствиями на пути к мастерству грозит ошибочный выбор. Прежде всего вы рискуете перенять ложные представления или неприем­лемый стиль работы, что впоследствии вынудит вас тя­жело и долго переучиваться. Если чрезмерно властный наставник помыкает учеником, не допуская возражений, тот навсегда останется подражателем, будет тенью свое­го учителя, вместо того чтобы самому расти, становясь мастером.

Часто люди делают типичную ошибку, подыскивая в на­ставники самого, как им кажется, знающего, обаятельно­го или авторитетного человека — все это поверхностные мотивы. Не следует бросаться за первым же потенциаль­ным наставником, который встретится на вашем пути. Подойдите к этому выбору ответственно и не прини­майте поспешных, необдуманных решений.

Выбирая наставника, помните о собственных склонно­стях и чертах характера, думайте о деле вашей жизни и о том, чего вы ждете для себя в будущем.

Наставник дол­жен всему этому соответствовать. Тем, кто стремится двигаться новаторским, революционным путем, подой­дет наставник открытый, прогрессивный, не склонный к проявлениям деспотизма. Если вы тяготеете к самобыт­ному и неповторимому стилю, вам требуется наставник, который поддержит, поможет превратить особенности в мастерство, вместо того чтобы высмеивать и уничтожать вас. Если, подобно Юнгу, вы колеблетесь и сомневаетесь в правильности избранного направления, полезно пооб­щаться с кем-то способным внести в этот вопрос яс­ность, с авторитетным специалистом в данной области, пусть даже и с воззрениями, не вполне соответству­ющими вашим.

Бывает, что наставник демонстрирует нам нечто, чего мы сами хотели бы избежать или против чего активно восстаем. В таком случае лучше поначалу не искать эмо­циональной близости и держаться на большем расстоя­нии, чем это обычно рекомендуется, особенно если для наставника характерны диктаторские замашки. Со вре­менем вы разберетесь и решите, что принять, а что ре­шительно отбросить.

Помните: энергетика наставника в чем-то повторяет энергетику родителя, отца. Родственников не выбирают, эта истина банальна, но с наставниками все иначе, вы имеете счастливую возможность менять их и выбирать, кого захотите. Как знать, возможно, благодаря этому сделав правильный выбор, вы получите от учителя то, чего недодали родители, — поддержку, доверие, простор для самостоятельности. Ищите наставников, способных дать вам все это, но старайтесь не впадать в другую край­ность, подыскивая того, кто во всем похож на ваших ро­дителей со всеми их чертами, в том числе и отрицатель­ными. В таком случае вы рискуете попасть в ситуацию, которая будет сковывать вас, не давая развиваться.

2. Внимательно вглядывайтесь в зеркало наставника.

Дзендзи Хакуин

Дзендзи Хакуин (1685-1769) родился в японской дере­вушке близ города Хара, отец его происходил из знаме­нитого рода воинов-самураев. Хакуин был энергичным и проворным ребенком, казалось, созданным для того, чтобы посвятить себя боевым искусствам. Однако, когда мальчику было лет одиннадцать, ему случилось услыхать рассказ проповедника об адских муках, которые постиг­нут на том свете людей беспечных и недобросовестных. С тех пор он затосковал, и ничто не могло отвлечь его от тягостных раздумий. Вся его кипучая энергия была от­ныне направлена на размышления о том, чего он стоит. К четырнадцати годам Хакуин принял решение: един­ственный способ справиться со страхами и обрести уве­ренность — оставить дом и сделаться монахом. Его осо­бенно привлекал дзен-буддизм, рассказы о великих ма­стерах, японских и китайских, которые преодолевали бесчисленные испытания и страдали ради того, чтобы достичь просветления. Идея о том, чтобы пройти через страдание, казалась ему лучшим способом разрешить со­мнения в собственных силах.

В восемнадцать лет юноша отправился в монастырь, где ему предстояло пройти обучение и подготовку к мона­шеской жизни. Метод подготовки, однако, разочаровал его. Он грезил о круглосуточных медитациях и прочих аскетических испытаниях. Вместо этого приходилось корпеть над бесконечными свитками китайских и япон­ских книг. То, что он читал и слышал от своих учителей, ни в чем его не меняло. Это было знание для ума, оно не имело ничего общего с реальной жизнью. Тревога юно­ши не утихала, а лишь усиливалась. Покинув монастырь, он пустился в странствие в надежде обрести наставника, который мог бы направить его по верному пути.

Он менял одну школу за другой, обошел всю Японию и получил полное представление о том, как преподавали в то время учение дзен. Все сводилось к незамысловатым урокам: длительным медитациям, которые сопровожда­лись краткими разъяснениями и продолжались, пока зву­ки гигантского колокола не оповещали монахов, что пора есть или спать. В свободное время ученики моно­тонно пели, вознося молитвы о всеобщем благе, мире и счастье. Дзен был превращен в усыпляющее средство, призванное убаюкать учеников, привести их в состояние безучастности, летаргического сна. Недопустимо было даже слегка подтолкнуть ученика в том или ином на­правлении, что-то подсказать — это считалось вторже­нием, чрезмерным насилием; искать собственный путь к просветлению каждому следовало самостоятельно. Есте­ственно, при такой свободе действий ученики выбирали путь наименьшего сопротивления — они попросту не делали ничего. Подобная тенденция была распростране­на в Японии повсеместно, монахи убеждали себя, будто дзен — это нечто простое и легкодостижимое, что на этом пути верно все то, что кажется верным.

Время от времени до Хакуина доходили слухи, будто где-то возникла новая школа или некий монах показал себя превосходным учителем. Он немедленно отправ­лялся туда, чтобы убедиться во всем лично. В 1708 году Хакуин несколько недель добирался до храма в примор­ском городке, где объявился очередной заинтересовав­ший его наставник-монах. Но юноше достаточно было услышать всего несколько фраз из его уст, чтобы ощу­тить скуку и разочарование: надерганные из книг ци­таты, притчи и мудрые истории не могли скрыть бес­цветности, поверхностных толкований, вялости мысли. Хакуин уже опустил руки, решив, что истинного просвет­ления не существует и пора отказаться от поисков. Однако в храме он разговорился с другим молодым монахом, так­же разочарованным толкованиями наставника. Они стали друзьями, и однажды монах упомянул, что ему довелось послушать наставника по имени Сёдзу-роси, совсем не по­хожего на прочих. Наставник жил в труднодоступной де­ревушке, занимался с горсткой учеников и отличался из­лишней требовательностью. Хакуину больше ничего не требовалось — он уговорил молодого монаха снова отпра­виться к Сёдзу и взять его с собой.

Встретив Мастера, Хакуин увидел в его глазах что-то та­кое, что отличало его от других проповедников и учите­лей. Сёдзу излучал мощь и спокойную, сдержанную энергию, на его лице читалось и страдание, через кото­рое пришлось пройти, дабы достичь нынешнего состоя­ния. Этот человек жил, он чувствовал боль.

Хакуин был рад услышать, что наставник согласен при­нять его в ученики, но скоро воодушевление сменил страх. Во время первой личной беседы Сёдзу задал ему вопрос: «Как ты понимаешь коан (парадоксальная прит­ча, используемая в дзен-буддизме для научения) о собаке и природе Будды?» — «Не знаю, куда здесь девать руки и ноги», — ответил Хакуин, считая, что дал хороший и умный ответ. На это Сёдзу, внезапно протянув руку, крепко ухватил его за нос и что есть силы дернул, вы­крикнув в лицо: «Вот куда их девать!» Он долго держал за нос ученика, который от неожиданности замер, не в силах шевельнуться.

В последующие несколько дней Сёдзу продолжал изде­ваться над учеником. Хакуин почувствовал, что все странствования и занятия ничему его не научили. Что бы он ни делал, что бы ни говорил, все было неверно, все невпопад. Его то и дело пинали и плевали в лицо. Каждую крупицу полученных прежде знаний он теперь подвергал сомнению, со страхом ожидая, что еще может сделать Сёдзу.

Сёдзу задавал ему такие сложные коаны, каких Хакуину нигде не доводилось слышать или обсуждать. Он не представлял, с какой стороны к ним подступиться. От­чаяние и безысходность достигли пика, но, зная, на­сколько важно неотступно двигаться вперед, Хакуин днем и ночью продолжал ломать над ними голову. Спу­стя какое-то время он засомневался и в самом Сёдзу, уте­шаясь мыслью, что в любой момент может покинуть его.

Однажды, пребывая в особенно подавленном состоянии, он с чашей для подаяний отправился в соседнюю дерев­ню, продолжая размышлять над одним из самых непод­ступных коанов из тех, что задал ему Сёдзу. Погружен­ный глубоко в свои мысли, Хакуин забрел в частное вла­дение. Увидев в саду монаха, хозяйка закричала, чтобы он убирался вон, но Хакуин не обратил на нее внима­ния. Приняв его за безумца или грабителя, женщина бросилась на него с палкой и стала осыпать ударами, так что он упал на землю без чувств. Придя в себя, Хакуин вдруг понял, что с ним что-то произошло, — он проник в суть коана Сёдзу! Коан стал понятен ему, пройден до конца! Все встало на свое место — Хакуин не сомневал­ся, что пережил наконец просветление, ведь мир теперь виделся ему в совершенно новом свете. Он хлопал в ла­доши и кричал от радости. Впервые тревоги оставили его, словно гора свалилась с плеч.

Бегом отправился он назад, к Сёдзу, и тот сразу же по­нял состояние ученика. На сей раз наставник был ласков с Хакуином и похлопал его веером по спине. Только сейчас он открыл ученику свои мысли: с первой же встречи он распознал, что у Хакуина имеются все необ­ходимые предпосылки для научения истине — юноша напорист, настойчив и жаждет просветления. Проблема всех учеников, продолжал наставник, заключается в том, что рано или поздно они останавливаются. Достигнув немногого, они держатся за это, пока не умертвят мысль, и засыхают без движения вперед, хотя и тешат себя ил­люзией того, что знают истину. Но истинный дзен не знает остановок, он требует постоянного и неотступно­го движения вперед. Вот почему все должны чувствовать, что их толкают к пропасти, начинать все сначала и ощу­щать полную свою никчемность как учеников. Ум, не знающий страдания и сомнений, скоро застрянет на лег­ком решении, на привычных штампах, и действие пре­кратится до тех пор, пока следом не будет умерщвлен и дух. Даже одного просветления недостаточно. Нужно постоянно продолжать движение и подвергать себя все новым испытаниям.

Сёдзу верил, что Хакуин способен продолжить движе­ние, так как видел его упорство. Дзен в Японии вырож­дался. Наставник выразил желание, чтобы Хакуин остал­ся с ним, сделался его преемником. Он не сомневался, что в будущем именно этот молодой человек сумеет воз­родить их религию. Однако Хакуину так и не удалось обуздать свою непоседливость. Через восемь месяцев он покинул Сёдзу, уверенный, что вскоре вернется. Но шли годы, а он впадал во все новые сомнения, его снова одо­левали тревоги. Хакуин скитался от храма к храму, пере­живая духовные взлеты и падения.

В возрасте сорока одного года он пережил глубочайшее просветление, удивительный взлет, позволивший ему обрести состояние ума, которое впоследствии удалось сохранять до конца жизни. В это мгновение все мысли и поучения Сёдзу всплыли в памяти с такой ясностью, точ­но он слышал их вчера. Хакуин понял: именно Сёдзу был его единственным истинным учителем и наставни­ком. Он поспешил к нему, чтобы сказать об этом, но узнал, что Мастер уже лет пять как умер. Отблагодарить его за все Хакуин мог, только став учителем дзен, сохра­няя и передавая учение своего наставника. Впоследствии именно Хакуин сохранил и возродил учение дзен, как это и предсказывал Сёдзу.

Для того чтобы достичь мастерства, требуются стойкость и постоянная связь с реальностью.

Во время ученичества нам бывает подчас нелегко опреде­лить самостоятель­но, какой путь ведет в нужном направлении, не всегда правильно мы можем и оценить свои слабости и недостатки.

Время, в которое мы живем, не облегчает, а лишь усложняет эту задачу. Воспитание дисциплины через проблемные ситуации и, возможно, даже через страда­ние нынче не в чести — наша культура, наше общество провозглашают совсем иные ценности. Люди все больше остерегаются говорить друг другу правду — у нас не принято указывать на слабости, недостатки, ошибки в работе. Даже книги, призывающие к нравственному са­мосовершенствованию, обращаются к нам в мягкой, поч­ти льстивой манере и говорят то, что мы сами хотим услышать, — что по природе все мы хороши и можем добиться всего, чего хотим, если следовать нескольким простым советам. Суровая, честная критика восприни­мается как оскорбительная или разрушительная для са­мооценки, так же как и попытки поставить перед челове­ком задачи, которые показали бы, чего он стоит на се­годняшний день и сколько еще предстоит сделать для достижения цели. В действительности подобное потвор­ство, боязнь задеть чьи-то чувства далеко не безобидны, а в перспективе куда более вредны. Людям, которым во всем потакают, трудно оценить свои результаты, а уж выработать самодисциплину почти невозможно. Они изнежены, не подготовлены должным образом к слож­ным испытаниям, которые ждут на пути к мастерству. Такой подход ослабляет в них волю.

Мастерами становятся те, кто претерпел страдания и не­взгоды на пути к цели. Им приходится слышать критику и слова осуждения, они терзаются сомнениями, терпят неудачи и поражения. Они не понаслышке знают, через что приходится пройти, чтобы стать мастером, творцом. Только такие наставники способны оценить наши удачи и заметить слабости, понять, какие испытания требуются нам для успешного движения вперед. В наши дни осо­бенно важно, чтобы вы получали от своего наставника максимально честную оценку, какой бы горькой ни каза­лась правда. Ищите ее и радуйтесь ей. Если есть возмож­ность, остановите выбор на наставнике, любовь которо­го к ученикам выражается в честном и суровом отноше­нии.

Если учитель не решается сказать правду, сами вынуждайте его держать зеркало, в котором отразилась бы вся правда о вас.

Настаивайте, чтобы он не играл с вами в поддавки, а давал такие задания (какими бы слож­ными они ни казались), которые выявляли бы все ваши сильные и слабые стороны и помогали точно и объек­тивно оценивать себя. Приучайте себя к критике. Уве­ренность в себе важна, но, не основанная на реалистич­ной и трезвой самооценке, она рискует обернуться са­монадеянностью и пустым бахвальством. Опираясь на реалистичные оценки вашего наставника, вы в конце концов обретете уверенность истинную, куда более зна­чимую и ценную.

3. Творчески преобразуйте идеи наставника.

Гленн Гульд

В 1943 году выдающийся пианист и преподаватель кон­серватории Альберто Герреро взял нового ученика. Ода­ренный одиннадцатилетний Гленн Гульд был совсем не похож ни на одного из учеников, с которыми ему пре­жде доводилось иметь дело. Гленн музицировал с четы­рех лет, играть на фортепьяно его учила мать, сама не­плохая пианистка. Прошло несколько лет, и мальчик превзошел свою учительницу в технике, он начал спо­рить и исправлять ее, требовать более сложных заданий. Герреро был известен в Торонто, канадском городе, где жили Гульды, и зарекомендовал себя как очень терпели­вый, хотя и требовательный педагог, именно за эти каче­ства родители юного Гульда и выбрали его.

Уже на первом уроке Герреро поразили серьезность и глубина, необычные для ребенка такого возраста. Гульд ловил каждое слово учителя и воспроизводил стиль его игры с такой точностью, как не удавалось никому из уче­ников. Мальчик оказался прекрасным подражателем.

Вскоре, однако, Герреро стал отмечать у ученика некото­рые странности. Как-то раз он решил расширить репер­туар Гульда и познакомить его с музыкой Арнольда Шёнберга — великого композитора, атональной музы­кой которого Герреро восхищался. Уверенный, что уче­нику понравится необычное звучание новой для него музыки, он был поражен, столкнувшись с резким непри­ятием. Гульд взял ноты домой, но явно ни разу даже не попытался сыграть эти пьесы. Герреро решил оставить все как есть и не акцентировать на этом внимание.

Прошло несколько недель, и Гленн показал учителю кое- что из собственных сочинений — интересные пьесы, явно навеянные произведениями Шёнберга. Спустя не­которое время мальчик принес ноты, пояснив, что эти произведения хотел бы разучить под руководством Гер­реро, — это была сплошь атональная музыка разных ав­торов, включая Шёнберга, но пьесы не те, которые изна­чально предложил ему учитель. Гленн явно подробнее познакомился с этой музыкой дома и пришел к выводу, что она ему нравится.

Герреро никогда не мог предугадать, как отреагирует Гульд на те или иные его предложения и идеи. Напри­мер, он рекомендовал своим ученикам сначала разбирать и запоминать пьесу, читая ноты и даже не начиная ее играть. Это помогало вначале воспринять музыку мыс­ленно, оживить в душе и оценить ее как целостное про­изведение, а не набор отдельных звуков и аккордов. Гульд прилежно последовал этой рекомендации, разби­рая одно из сочинений Баха, но при обсуждении струк­туры произведения и лежащей в его основе идеи моло­дой человек выступал с собственными суждениями, до­вольно странными и не совпадавшими с точкой зрения самого Герреро, — Гульду такое несовпадение представ­лялось забавным и романтичным. В другой раз Герреро поделился мыслью о том, как полезно представить, будто исполняешь произведение Баха на клавесине. Гульду идея показалась заманчивой, но спустя несколько меся­цев он сообщил: ему больше понравилось мысленно играть Баха на других инструментах.

Герреро делал основной акцент на технических аспектах игры на фортепьяно. Много лет он посвятил изучению анатомии и физиологии человека, особенно всего, свя­занного со строением кисти и пальцев рук. Он ставил перед собой задачу научить своих студентов играть в спокойной и в то же время мощной манере, так чтобы клавиатура была покорна стремительным, будто молния, пальцам. Часами он разговаривал с Гульдом, убеждая в своих мыслях и обращая особое внимание на посадку и постановку рук, которую считал единственно правиль­ной: когда пианист низко нависает над клавиатурой, так что работают лишь поясничный отдел спины и кисти, а плечи и предплечья совершенно неподвижны. Герреро многократно демонстрировал своему ученику эту мане­ру. Он задавал Гульду бесчисленные необычные упраж­нения для достижения беглости и силы пальцев. Каза­лось, Гульд выполняет их с интересом, но педагога не оставляло чувство, что, как только занятие заканчивает­ся, тот забывает обо всем, чему его учат, и делает все по-своему.

Становясь старше, Гульд все чаще спорил с учителем. Отношение Герреро к музыке и манере исполнения он называл «чересчур латиноамериканским» и погрязшим в прошлом.

Когда Гульду исполнилось девятнадцать, он объявил, что дальше намерен двигаться самостоятельно. Настав­ник ему более не требуется, сказал он, и Герреро благо­склонно с этим согласился. В самом деле, было очевид­но, что молодому человеку необходимо разобраться с собственными идеями относительно музыки и исполни­тельского мастерства.

Однако с годами, когда Гульд, постепенно развивая свое мастерство, приобрел заслуженную славу одного из ве­личайших пианистов мира, Герреро стал осознавать, на­сколько глубоко усвоил бывший ученик все его уроки. Он прочел рецензию на выступления Гульда, в которой критик отмечал, что музыкант играет Баха так, что чу­дится, будто звучит клавесин. Вскоре об этом заговори­ли и другие. Характерная низкая посадка за инструмен­том заставляла вспомнить Герреро в его молодые годы. Своей феноменальной техники, и в частности четкого туше — неповторимой манеры удара по клавишам, — Гульд добился благодаря упражнениям, которым обучал его Герреро. В своих интервью Гульд нередко говорил о том, как важно разбирать и разучивать музыкальную пье­су, читая ноты, прежде чем начать играть, но подавал все это как свои собственные мысли. Особенно удивитель­ным оказалось то, что Гульд часто выбирал для исполне­ния именно те пьесы, которые Герреро мог бы предло­жить ему. В своем воображении Герреро ясно видел, как их играет бывший ученик, вот только на деле все звучало совершенно иначе, воображаемое и реальное исполне­ние никогда не совпадали. Бывший подопечный перенял у учителя самое главное, впитал самую суть его стиля и сумел преобразить этот стиль, подняв на более высокий уровень.

Уже в раннем возрасте внутреннее чутье помогло Глен­ну Гульду понять, в чем сложность его положения. На­деленный удивительным музыкальным слухом, он не только улавливал тончайшие нюансы в исполнении дру­гих пианистов, но и мог воспроизвести их даже после одного прослушивания. В то же время сам он с детства был человеком необычным, с весьма определенными и специфическими пристрастиями, и отдавал себе в этом отчет. Амбициозному подростку хотелось стать класс­ным исполнителем. Однако, беспрекословно слушаясь учителей и подражая другим музыкантам, перенимая их стиль и отношение к музыке, он рисковал лишиться сво­ей неповторимой индивидуальности. Между тем руко­водство и научение ему были необходимы. Особенно остро встал этот вопрос с Альберто Герреро, наставни­ком талантливым, вдохновенным и обаятельным. Как ча­сто обучение под началом таких вот блестящих и высо­кообразованных людей становится для их подопечных настоящим проклятием — мы теряем уверенность в соб­ственных силах и вынуждены, забыв о себе, следовать их великим идеям. Многие музыканты терялись в тени сво­их прославленных педагогов, так никогда и не покорив собственных высот.

Амбиции помогли Гульду нащупать единственно вер­ный путь в этой ситуации. Он прислушивался ко всем рекомендациям Герреро в области музыки и тщательно опробывал, испытывал их. Однако не следовал им слепо, а незаметно и тонко менял таким образом, чтобы они максимально соответствовали его собственным задат­кам. Тем самым юный музыкант избавился от ощущения, что его творческая личность подавлена. С возрастом его голос звучал все громче, а противоречия с наставником становились более выраженными. Редкостная восприим­чивость позволила Гульду усвоить все важнейшие уроки, преподанные ему наставником, а благодаря активности и включенности в процесс обучения он сумел преломить их по-своему, избегая копирования. Таким образом ему удалось подпитывать свой творческий дух, который и позволил ему, расставшись с Герреро, стать ярчайшей индивидуальностью, намного превосходящей других ис­полнителей.

Все мы, становясь учениками, встаем перед подобной проблемой. Чтобы научиться чему-то у своих наставни­ков, мы должны открыться и как можно полнее впитать их знания, идеи и представления. Мы непременно долж­ны подпасть под их обаяние. Но нельзя заходить в этом слишком далеко, иначе индивидуальность учителей так глубоко запечатлится в нас, что не останется внутренне­го пространства, где бы развивался наш собственный го­лос. В этом случае есть риск всю жизнь проходить под чужими знаменами, отстаивая чужие идеи, нам не при­надлежащие. Решить это, как показал Гульд, можно весь­ма тонким способом:

даже слушая учителей и во всем следуя их рекомендациям, нужно постепенно взращи­вать в себе некоторую независимость, незаметно дистан­цируясь от них.

Мало-помалу мы начнем применять усвоенные уроки к собственным обстоятельствам и осо­бенностям, подгоняя их под себя и свою индивидуаль­ность. Со временем, продвигаясь вперед, мы станем сме­лее, начнем даже обращать внимание на некие просчеты или слабые места в системе воззрений наших наставни­ков. Постепенно мы переплавляем их знание и отливаем заново в своих формах. По мере того как наша уверен­ность возрастает и мы становимся все независимее, возможна даже ситуация соперничества с наставником, ко­торого мы некогда боготворили. Как говорил Леонардо да Винчи: «Плох тот ученик, который не превзошел сво­его учителя».

4. Налаживайте взаимодействие / диалог.

Фредди Роуч

В 1978 году Фредди Роуч, перспективный боксер- легковес, направлялся с отцом в Лас-Вегас, где они наде­ялись найти тренера, способного подтянуть Фредди и помочь подняться на следующий уровень. Как уже рас­сказывалось в первой главе, искали они недолго и вскоре вышли на Эдди Фатча, легендарного тренера, одного из лучших специалистов в этом виде спорта.

У Фатча была превосходная репутация. В молодости он встречался со знаменитыми спортсменами, например проводил спарринги с самим Джо Луисом. Дорога на профессиональный ринг была перед ним закрыта из-за болезни сердца, но он не сдался и решил стать профес­сиональным тренером. Так и вышло, впоследствии Фатч тренировал прославленных тяжеловесов, напри­мер Джо Фрейзера. Это был спокойный, терпеливый учитель, он давал подопечным точные и полезные ука­зания, добиваясь того, что они заметно улучшали тех­нику боя. Под его руководством Роуч быстро двигался вперед и без труда одержал победы в первых десяти по­единках.

Вскоре, однако, возникла проблема: во время трениров­ки молодой боксер внимательно выслушивал объясне­ния и довольно легко воспроизводил все это на практи­ке. Но в настоящих, не тренировочных боях, обменива­ясь сериями ударов с соперником, внезапно забывал все приемы, которым учил его тренер, и дрался на чистых эмоциях. Иногда это срабатывало, сходило ему с рук, однако все чаще он пропускал удары. Так продолжалось несколько лет, и Роуча поражало то, что тренер не видит в этой ситуации ни капли своей вины. Уж очень много боксеров у него тренировалось, и он не вдавался в под­робности их индивидуальных судеб, ни с кем не сближа­ясь и никому не уделяя персонального внимания.

В 1986 году Роуч оставил ринг. Жил он по-прежнему в Лас-Вегасе, менял одну неудачную работу на другую, а в свободное время заглядывал в зал, где тренировались боксеры и прежде занимался он сам. Скоро он стал по­могать боксерам, давать советы. Хотя никто ему за это не платил, Роуч фактически стал помощником Фатча, а с некоторыми спортсменами вообще занимался сам. Он не понаслышке знал систему Фатча, глубоко усвоил его приемы и методику преподавания. В то же время Роуч вносил в работу и кое-что свое. Например, работу на «лапах» (особых плоских перчатках с уплотнителем на ладони, которые служат для отработки различных ударов и комбинаций в паре со спортсменом) Роуч поднял на новый уровень, используя «лапы» для более длительных и разнообразных учебных поединков. Это к тому же по­зволяло ему активнее участвовать в тренировке — он всерьез скучал по рингу. Через несколько лет Роуч по­нял, что его призвание именно в тренерской работе, и распрощался с Фатчем, чтобы открыть собственный зал.

Роуч видел, что спорт меняется. Боксеры работали все быстрее, но такие тренеры, как Фатч, по-прежнему ис­пользовали старые, статичные методы тренировок, слов­но не замечая этих перемен. Постепенно Роуч стал ме­нять динамику тренировки. Работу с «лапами» он пре­вратил в нечто большее, в имитацию поединка, которая могла длиться несколько раундов. Это позволяло ему ра­ботать в более тесном контакте с подопечными, букваль­но ощутить на себе весь арсенал их ударов и приемов, видеть, как они передвигаются по рингу. Роуч начал изу­чать пленки с записями боев соперников, выискивая бре­ши в их обороне и прочие слабые черты. Выявив уязви­мые места, он разрабатывал стратегию боя и отрабатывал ее со своими учениками в поединке на «лапах». Такое тесное взаимодействие на ринге помогло Роучу развить совершенно новый тип общения со спортсменами, не­жели практиковал Фатч, — связь стала более тесной, более личной. Но ни с одним из боксеров этот контакт все же не был стабильным, он то укреплялся, то ослабевал. Совершенствуясь и добиваясь успехов, боксеры начина­ли отдаляться от тренера, игнорировать его советы, чув­ствуя, что уже знают достаточно. Самомнение росло, и они переставали учиться.

И вот в 2001 году двери спортивного зала Роуча в Гол­ливуде распахнул боксер совершенно нового типа. Мэн- ни Пакьяо — так его звали, — боксер-левша весом 55 ки­лограммов, успешно выступал у себя на Филиппинах, но приехал в Штаты в поисках тренера, который помог бы ему подняться на более высокий уровень. Пакьяо уже успел переговорить с несколькими наставниками, кото­рые наблюдали его в бою и на тренировках и расхвалива­ли на все лады. Однако никого из них не привлекал бок­сер наилегчайшей весовой категории — все они сомне­вались, что сумеют сделать на нем деньги.

Фредди Роуч был тренером другого сорта — он сразу предложил Пакьяо поработать с «лапами» и с первых ударов понял, что в этом парне что-то есть: напористый, взрывной, стремительный, он не был похож на прочих его подопечных. У других тренеров не было возможно­сти почувствовать то, что чувствовал он. Проведя один раунд, Роуч понял, что нашел спортсмена, которого всегда мечтал тренировать, — того, кто поможет ему раз­вить новый стиль боксирования, который Фредди давно хотел продвигать. Тренер, в свою очередь, тоже произ­вел наилучшее впечатление на Пакьяо.

По мнению Роуча, Мэнни обладал всеми необходимы­ми качествами для того, чтобы стать непобедимым бок­сером, хотя играл он несколько однообразно: превос­ходно действовал левой рукой и в основном пользовался этим преимуществом. Фредди задался задачей сделать из Пакьяо многопланового, непредсказуемого бойца, на­стоящего монстра ринга. Начал он с интенсивной рабо­ты с «лапами», пытаясь развивать правую руку и отрабо­тать скорость передвижения по рингу. Его поразило, с каким напряженным вниманием Пакьяо слушает его на­ставления, как моментально все схватывает. Парень был способнейший, обучаемый, он продвигался вперед се­мимильными шагами — такого подопечного у Роуча еще не было. Создавалось впечатление, что усталость Пакьяо неведома, он мог тренироваться без конца и не боялся перетрудиться.

Роуч ждал, когда наступит неизбежный момент охлаж­дения, когда его подопечный начнет игнорировать свое­го тренера, но этого так и не произошло. С таким спорт­сменом можно было работать, набирая обороты.

Вскоре Пакьяо научился наносить сокрушительные уда­ры и правой рукой, а ноги его стали двигаться провор­нее, не уступая рукам. В яркой, впечатляющей манере филиппинец одерживал одну победу за другой.

С годами отношения тренера и подопечного развива­лись. Работая с «лапами», Пакьяо теперь подправлял или предвосхищал маневры, которые Роуч готовил для очередной схватки. Он вносил творческие дополнения в стратегические разработки Роуча. Однажды Роуч увидел, как Мэнни, находясь в безысходной ситуации, сымпровизировал маневр, резко нагнувшись и атаковав противника под углом, вместо того чтобы нанести ло­бовой удар. Роучу это показалось перспективным. Он решил разработать это направление, и в результате на свет появился принципиально новый стиль ведения боя. Теперь тренер и сам с удовольствием учился у Па­кьяо. Прежние отношения наставника и подопечного приобрели новые качества — основанные на взаимо­действии, они стали более живыми, полезными для обоих. Для Роуча это означало, что они с Мэнни суме­ли преодолеть препятствие, с которым до сих пор рано или поздно сталкивались все его подопечные. Дойдя до определенного уровня, они стопорились в своем раз­витии, что позволяло противникам использовать их слабые стороны.

Так, благодаря совместным усилиям, Роуч сумел превра­тить этого спортсмена, малоизвестного и довольно од­нобокого, в одного из самых сильных, а может быть, са­мого сильного боксера своего времени.

Теоретически ничто не может нам помешать научиться абсолютно всему у своих наставников, обладающих бо­гатым опытом. Но на практике это далеко не всегда уда­ется. Причин тому немало. Например, в какой-то мо­мент отношения могут попросту выдохнуться, ведь очень нелегко постоянно поддерживать тот же высокий градус, тот же уровень заинтересованности, что и внача­ле. Мы даже можем отчасти разочароваться в своем учи­теле, особенно когда сами уже что-то умеем и разница между нами слегка сократилась. Кроме того, мы со свои­ми наставниками принадлежим к разным поколениям, по-разному смотрим на вещи. Приходит время, и прин­ципы, которыми так дорожат наши учителя, кажутся нам не столь уж важными, мы и сами не замечаем, как пере­стаем обращать на них внимание. Единственный выход из этой ситуации — поддерживать более интерактивное, в режиме постоянного диалога, общение с наставником. Если же он способен прислушаться к вам и воспринять кое-что из ваших идей, ваши отношения станут куда бо­лее динамичными. Вы чувствуете растущую открытость и доверие с его стороны и уже не досадуете и не возму­щаетесь. Вы радостно делитесь своими переживаниями и плодами размышлений, а это, возможно, помогает на­ставнику раскрепоститься, перестать воспринимать соб­ственные принципы как застывшую догму.

Подобный стиль взаимоотношений больше соответству­ет нашему демократичному времени и может служить своего рода идеалом. Но он не имеет ничего общего с бунтарскими настроениями или неуважением к настав­нику. Уважение к учителю, как было показано в этой главе, остается неизменным. Подражайте Пакьяо, кото­рый буквально преклонялся перед авторитетом своего тренера, — ловите каждое слово своих учителей. Будьте полностью открыты их советам. Вам необходимо завое­вать их уважение, показав себя понятливыми и способ­ными учениками, — пусть и они подпадут под ваше оба­яние, как это случилось с Роучем, встретившим Мэнни Пакьяо. Усердие и собранность помогут вам развиваться, набираясь умения и сил, а это, в свою очередь, позво­лит более успешно привлекать внимание к себе и к сво­им потребностям.

Налаживайте обратную связь с наставником и, воспри­нимая его идеи, кое-что подгоняйте «по своей мерке». Первым начните это встречное движение, задайте тон отношениям — в этом вам поможет желание учиться.

Тем, кому удастся наладить подобное взаимодействие / диалог, дальнейшие отношения с наставником сулят без­граничные возможности для научения и совершенство­вания.

Оборотная сторона. Томас Эдисон

Ни в каком случае нельзя считать мудрым решение обой­тись в жизни без наставника, лишить себя этого блага. Вы потратите уйму бесценного времени, разыскивая и при­водя в систему все то, что необходимо узнать. Но иногда выбирать не приходится. Рядом попросту не оказывается никого, кто мог бы взять на себя эту роль, так что вы вы­нуждены выкручиваться. В подобной ситуации вы просто обязаны обратить необходимость в достоинство. Именно так обстояло дело с, возможно, величайшим деятелем на­уки, которому пришлось до всего доходить самому. Речь идет о Томасе Алве Эдисоне (1847-1931).

С раннего детства Эдисон привык к самостоятельности, но не от хорошей жизни. Родился он в очень бедной се­мье и уже с двенадцати лет вынужден был зарабатывать на жизнь, помогая родителям. Мальчик продавал газеты в поездах и благодаря этому много разъезжал по родно­му Мичигану, глядя вокруг во все глаза. Ему было инте­ресно всё, но особенно привлекали машины, механизмы, любые движущиеся устройства. Лишенный возможно­сти посещать школу и учиться, Томас обратился к кни­гам, жадно прочитывая все, что мог достать, в первую очередь о науке. В подвале родительского дома он обо­рудовал собственную лабораторию и проводил там опы­ты, в частности самостоятельно научился разбирать и чинить любые часы. В пятнадцать лет Томас устроился на работу станционным телеграфистом и несколько лет провел в поездках по стране. Ему так и не довелось по­лучить образования в учебном заведении, на его пути не встретился никто, кто мог бы стать наставником или учителем. Зато в каждом городе, куда попадал юноша, он первым делом отправлялся в публичную библиотеку.

Одна из попавшихся ему в библиотеке книг сыграла решающую роль в его жизни: двухтомник Майкла Фара­дея «Экспериментальные исследования в физике». Этот труд стал для Эдисона тем же, чем для самого Фарадея было «Совершенствование разума». Он помог молодому человеку сформировать систематические взгляды на на­уку и разработать программу самообразования в заинте­ресовавшем его физическом явлении — электричестве. Отныне у Томаса появилась возможность не только вос­производить опыты, которые ставил великий мастер, но и проникаться его философскими взглядами на науку. До конца своей жизни он продолжал считать Фарадея образцом для подражания.

Читая книги, ставя эксперименты, практикуясь в разных профессиях, Эдисон сам себе дал серьезное образование. Процесс обучения длился около десяти лет, вплоть до той поры, когда он стал изобретателем. Добиться успеха Эдисон сумел благодаря неослабевающему стремлению к знаниям, желанию учиться, что бы ни случилось, а так­же исключительной самодисциплине. Недостаток обра­зования, полученного в учебных заведениях, он воспол­нял поразительным упорством и настойчивостью. Томас трудился изо всех сил, а то, что он был совершенно не причастен ни к одной научной школе и ни одна доктри­на не оказала подавляющего влияния на его ум, позволя­ло оригинально и свежо подходить к решению любой проблемы. Так недостаток образования Эдисон обратил в свое достоинство.

Если так сложится, что вы вынуждены будете идти тем же путем, берите пример с Эдисона и постарайтесь без­оговорочно верить в свои силы. В подобных обстоятельствах вы сами себе учитель и наставник. Принуждайте себя учиться везде и всюду, черпайте из любого возмож­ного источника. Читайте больше, чем те, кто получил образование в учебных заведениях, превратите чтение в привычку на всю жизнь. При всякой возможности ста­райтесь применить свои добытые нелегким трудом зна­ния на практике, упражняйтесь и экспериментируйте. Вполне вероятно, у вас появятся косвенные учителя — знаменитости или исторические деятели, достойные того, чтобы взять их за образец для подражания. Читая о них и размышляя об их опыте, вы можете получить не­кое руководство. Пытайтесь претворить их идеи в жизнь, воспринимая и усваивая их мысли. Вас, самоучку, будет отличать свежий и неиспорченный взгляд на мир, пол­ностью обусловленный вашими собственными впечатле­ниями, вашим опытом, и это несомненно придаст вам сил и укажет путь к мастерству.

Учиться на приме­ре — значит под­чиняться автори­тету. Вы следуете за учителем, потому что верите в то, что он делает, даже если не можете детально проанализировать эффективность его действий. Наблю­дая за учителем и стремясь превзойти его, ученик бессозна­тельно осваивает нормы искусства, включая и те, ко­торые неизвестны самому учителю.

 Майкл Полани

Глава IV. Видеть людей такими, как есть: социальный интеллект

Часто самым большим препятствием на пути к мастерству становится эмоциональная опустошен­ность в ответ на сопротивление окружающих нас людей и их попытки манипулировать нами. Если вовремя не спохватиться, мы рискуем погрязнуть в бесконечных политических интригах и сражени­ях, отнимающих все силы. Главная проблема, с которой мы сталкиваемся в сфере общения, — наша наивная склонность судить о людях по себе, проецировать на других собственные эмоцио­нальные потребности и приписывать им свои желания. Мы неверно трактуем намерения окру­жающих, и поэтому наша реакция порождает непонимание, а то и враждебность. Социальный интеллект — способность видеть людей в как можно более реалистичном свете. Преодолевая обычную зацикленность на себе, мы можем на­учиться глубже понимать других, верно тракто­вать их поступки, видеть, что ими движет, и не поддаваться на попытки манипулировать собой. Плавно скользя и лавируя в своем социальном окружении, мы экономим время и силы, нужные для учения и приобретения навыков. Успех, до­стигнутый без этого, — не настоящее мастерство, его не хватит надолго.

Мысленное проникновение.

Бенджамин Франклин

В 1718 году Бенджамина Франклина (1706-1790) отпра­вили в Бостон, где он стал подмастерьем в типографии своего брата Джеймса. Мальчик мечтал стать настоящим писателем. В типографии он не только освоил работу на печатных станках, но и научился редактировать рукопи­си. В книгах и газетах не было недостатка, и он черпал оттуда образчики хорошего литературного стиля. О луч­шем месте Бенджамин и мечтать не мог.

Ученичество продолжалось, Бенджамин, занимаясь са­мообразованием, набирался знаний из книг, отточил он и умение писать. И вот в 1722 году ему наконец предста­вилась превосходная возможность заявить о себе как о литераторе — его сводный брат собрался выпускать газе­ту, которая получила название «Новоанглийские куран­ты». Бенджамин забросал Джеймса идеями и сюжетами статей, которые готов был написать. Однако, к великому его разочарованию, брат заявил, что не намерен все это публиковать. «Куранты» — слишком солидное издание, писанина Бенджамина не годится для публикации, ей недостает зрелости.

Бенджамин понимал, что спорить с Джеймсом бессмыс­ленно — тот отличался редким упрямством. Юноша раз­мышлял об этой ситуации, и внезапно его осенило: что, если начать писать письма в «Куранты» от лица вымыш­ленного персонажа? Если написать хорошо, Джеймс ни за что не догадается, что они от Бенджамина, и письма будут опубликованы. И мы еще посмотрим, кто посме­ется последним!

Как следует все обдумав, он решил, что вымышленным персонажем станет молодая женщина по имени Сайленс Дугуд, имеющая свое мнение, часто весьма оригиналь­ное, обо всем, что происходит в Бостоне. Желая придать образу достоверность, Бенджамин часами размышлял о Сайленс, во всех подробностях сочинял ей прошлое и так глубоко проник в выдуманный образ, что стал думать о нем как о живом человеке. Он словно погружался в мыс­ли Сайленс, слышал ее голос, самобытный, реальный.

Отправив в «Куранты» первое, довольное длинное пись­мо, Бенджамин ждал результата. Он был радостно удив­лен, увидев, что брат опубликовал его, снабдив коммента­рием от редакции, в котором призывал корреспондентку присылать еще письма. Похоже, Джеймс счел, что письмо написал кто-то из признанных в городе литераторов, вос­пользовавшись псевдонимом, настолько оно было легким, остроумным и саркастичным, — ему даже в голову не пришло, что автор — его брат Бенджамин. Джеймс про­должал публиковать письмо за письмом, и вскоре они ста­ли самой популярной рубрикой «Курантов».

В типографии Бенджамину поручали все более ответ­ственные задания, да и в газете он проявил себя способ­ным редактором. Чувствуя гордость за свои достижения, юноша решился и в один прекрасный день признался Джеймсу, кто является истинным автором писем Дугуд. Бенджамин ожидал похвал и восторгов, потому реакция брата удивила его — Джеймс негодовал, чувствуя себя одураченным. Он так и не сменил гнев на милость, был с Бенджамином все более неприветлив, даже жесток. Ра­ботать с ним стало просто невозможно, и спустя не­сколько месяцев, осенью 1723 года, отчаявшийся Бен­джамин решился бежать из Бостона, порвав с братом и всей семьей.

После долгих скитаний он добрался до Филадельфии и принял решение обосноваться там. Семнадцатилетний мальчишка, без денег и никого не знавший в городе, Бенджамин все же, непонятно почему, был полон ра­достных надежд. За пять лет службы у брата юноша мно­гому научился и разбирался в типографском и издатель­ском деле получше, чем люди вдвое старше его. Он умел работать, был амбициозен, собран и дисциплинирован. К тому же он оказался талантливым писателем. Ничто более не сковывало его свободу — Бенджамин решил, что непременно покорит Филадельфию.

В первые же дни, немного осмотревшись, юноша преис­полнился даже большей уверенности. Две книгопечатни, имевшиеся на тот момент в городе, сильно уступали даже самой слабой бостонской типографии, а уровень материалов в местной прессе был ниже всякой критики. Для человека, готового исправить положение дел и на­строенного решительно, это означало безграничные воз­можности.

В самом скором времени Бенджамин нашел место в одной из двух типографий города, владельцем которой был не­кто Сэмюел Кеймер. В те времена Филадельфия еще была небольшой и довольно провинциальной, так что слух об одаренном новичке разлетелся стремительно.

Губернатор колонии Пенсильвания сэр Уильям Кейт ле­леял честолюбивые мечты о превращении Филадельфии в культурный центр и считал, что двух типографий здесь явно недостаточно. Прослышав о Бенджамине Франкли­не и его литературном таланте, он встретился с ним. По- видимому, на губернатора произвел большое впечатле­ние ум молодого человека, так как Франклину было предложено открыть собственную типографию при под­держке правительства. Кейт сообщил ему, что субсиди­рует закупку оборудования и материалов в Лондоне и предложил юноше отправиться в Англию, чтобы лично проследить за их приобретением. Он пообещал снабдить его деньгами и рекомендательными письмами.

Франклин не мог поверить в такое сказочное везение. Считаные месяцы назад он был жалким подмастерьем у сводного брата. Теперь же, благодаря щедрому и пред­приимчивому губернатору, вот-вот откроет собственное дело, начнет издавать газету, к его голосу будут прислу­шиваться в городе — а ведь ему нет еще и двадцати!

Сборы в Лондон шли, но задаток, который посулил Кейт, Франклин так и не получил. Правда, спустя некоторое время от губернатора пришел ответ, в котором объясня­лось, что причин для тревоги нет — рекомендательные письма будут ожидать его уже в Англии. Итак, ничего не сообщив Кеймеру о своих намерениях, юноша уволился и отправился в путешествие через Атлантику.

Высадившись в Англии, Франклин обнаружил, что ни писем, ни денег нет. Решив, что это недоразумение, он бросился разыскивать представителя губернатора, которому можно было бы рассказать о договоренности и по­просить помощи. Отчаявшись, он поделился горем с бо­гатым филадельфийским купцом, и тот открыл ему гла­за — губернатор Кейт был безответственным болтуном. Он постоянно что-нибудь кому-нибудь обещал, желая произвести впечатление своими полномочиями. Однако энтузиазма редко хватало больше, чем на неделю, Кейт выдыхался и терял интерес к очередному прожекту. Ни­каких денег у него и не было, а характер губернатора был столь же ненадежным, сколь и посулы, на которые он был горазд.

Поняв, что его обманули, Франклин обдумал свое поло­жение. Больше всего огорчало не то, что он остался вда­ли от дома один и без денег, — в те времена не было, пожалуй, места более притягательного для молодого че­ловека, чем Лондон, он сумеет освоиться и пробить себе дорогу. Печалило другое — то, что он так ошибся в Кей­те, оказался наивным и легковерным простачком.

К счастью, в Лондоне книгопечатное дело было весьма развито, и уже через несколько недель Франклин нашел место в одной из крупных типографий. Чтобы поскорее забыть о Кейте и своем фиаско, Бенджамин с головой окунулся в работу, поражая своего нанимателя умелым обращением с разными станками и редакторским ма­стерством. С другими работниками юноша ладил, одна­ко был удивлен странной британской традицией: пять раз в день его собратья печатники устраивали перерыв, чтобы пропустить по пинте пива. Это придавало им сил для работы, по крайней мере, так они говорили. Предпо­лагалось, что Франклин, как и все рабочие в их цеху, бу­дет еженедельно делать взнос в пивной фонд, но юноша платить отказался — он не был намерен присоединяться к возлияниям в рабочее время, а сама мысль о том, что он должен отдавать часть заработанных нелегким трудом денег на то, чтобы другие разрушали свое здоровье, вы­звала у него искреннее негодование. Бенджамин честно заявил о своих принципах, и печатники, казалось, спо­койно восприняли его отказ платить.

Однако по прошествии нескольких недель стали проис­ходить непонятные вещи: что ни день Бенджамина от­читывали за какой-нибудь недочет; в текстах, кропотли­во им выверенных, откуда ни возьмись появлялись опе­чатки. Ему стало казаться, что он сходит с ума. Продлись это еще какое-то время, и увольнение было бы неизбеж­ным. Очевидно, кто-то вставлял ему палки в колеса, но, когда он пожаловался коллегам, те списали все на нечи­стую силу, объяснив, что у них в цеху время от времени появляется злокозненный призрак. Наконец, смекнув что к чему, Франклин согласился вносить деньги в пив­ной фонд, после чего опечатки внезапно испарились вместе с призраком.

После этого происшествия и множества других ошибок, совершенных им во время жизни в Лондоне, Франклин всерьез задумался о себе. Он был безнадежно наивен, со­вершенно не разбирался в людях, не понимал их намере­ний и поступков. Размышляя об этом, Бенджамин был озадачен явным парадоксом: когда дело касалось работы, не было человека рассудительнее и понятливее его — он трезво и практично смотрел на вещи и постоянно стре­мился к самосовершенствованию, например, он ясно ви­дел слабые места в своих литературных работах и усерд­но трудился над их исправлением. Но в общении с людь­ми все обстояло иначе: юношу неизбежно захлестывали эмоции, так что он терял почву под ногами, утрачивал контакт с реальностью. Рассказывая брату о своем автор­стве, он желал удивить того своими литературными спо­собностями, не предполагая, что может вызвать зависть и недоброжелательство. Слушая губернатора, Бенджа­мин воспарил в мечтах и не обратил внимания на оче­видные признаки того, что Кейт — пустозвон, в случае же с печатниками, ослепленный гневом, он не заметил, что оскорбил товарищей своим решением. Хуже всего было то, что Бенджамин ничего не мог поделать с этой своей эгоцентричностью.

Твердо решив положить этому конец и изменить себя, он нашел единственное решение: впредь, общаясь с людьми, он будет заставлять себя сдерживаться, как бы отступать на шаг назад и обуздывать свои эмоции. С та­кой отстраненной позиции он сумеет полностью сосре­доточиться на людях, с которыми имеет дело, «исключив из уравнения» собственные неуверенность, тревоги и желания. Упражняясь в этом постоянно, он сумеет пре­вратить это в привычку.

Воображая, как это будет работать, Бенджамин испытал странное чувство. Он вспомнил, как вживался в образ Сайленс Дугуд, работая над ее письмами, — обдумывал характер выдуманного персонажа, проникал в его вну­тренний мир, пока Дугуд не зажила в его фантазии. В сущности, ему нужно использовать этот литературный прием в повседневной жизни. Проникая во внутренний мир окружающих, он поймет, как смягчить их души, ослабить сопротивление или нарушить злокозненные планы.

Чтобы действовать наверняка, Бенджамин решил ради­кально изменить отношение к жизни: отныне он цели­ком и полностью принимает человеческую природу, как она есть. Все люди обладают сложившимися характерами и укоренившимися привычками. Одни из них легкомыс­ленны, как Кейт, другие мстительны, как Джеймс, третьи упрямы и несговорчивы, как печатники. Подобные им есть повсюду, так сложилось издавна, с самой зари циви­лизации. Обижаться или пытаться изменить их бессмыс­ленно — они только почувствуют себя оскорбленными или даже озлобятся. Разумнее принимать таких людей, как принимаем мы колючки на розе. Лучше наблюдать и умножать знание человеческой природы, как умножают люди знания в разных науках. Если бы ему дано было на­чать жизненный путь сначала, думал Бенджамин, он из­бавился бы от своей ужасающей наивности и был бы разумнее в отношениях с людьми.

Проработав в Лондоне более полутора лет, Бенджамин собрал наконец денег на обратный путь в колонии и в 1727 году снова оказался в Филадельфии. Занявшись по­исками работы, он был несказанно удивлен, когда преж­ний хозяин, Сэмюел Кеймер, сделал ему выгодное предложение — стать управляющим в типографии и взять на себя обучение работников, нанимаемых в связи с расши­рением дела. Кеймер положил ему отличное жалованье. Франклин согласился, однако с самого начала почувство­вал какой-то подвох. Но, как и обещал себе, он не стал предпринимать опрометчивых шагов, а сдержался и спо­койно проанализировал факты.

В обучении у него находились пять человек, но работа с ними почти не оставляла Бенджамину времени на про­чие дела. Сам Кеймер вел себя странно — вкрадчиво, на­много более приветливо, чем когда-либо. Столь друже­ские манеры были несвойственны этому раздражитель­ному и нервозному джентльмену. Взглянув на ситуацию с точки зрения Кеймера, Франклин почувствовал, что тот до сих пор не простил ему скоропалительный отъезд в Лондон, считая это предательством. Должно быть, он, Бенджамин, представляется хозяину ничтожеством, са­монадеянным юнцом, заслуживающим возмездия. Кей­мер был не из тех, кто станет обсуждать это с другими, но он мог, кипя от негодования, решить проучить моло­кососа. Теперь намерения Кеймера становились более понятными: скорее всего, он вынудит Франклина пере­дать свои обширные знания другим работникам, после чего уволит его. Так он задумал отомстить.

Уверенный, что все понял правильно, Бенджамин решил незаметно повернуть ситуацию в свою пользу. Пользу­ясь положением управляющего, он заводил связи среди поставщиков и клиентов. Он экспериментировал с но­выми методами производства, с которыми познакомился в Англии. Выбирая моменты, когда Кеймера не было по­близости, Франклин осваивал то, чего еще не знал, — ра­боту с печатными клише и производство красок. Он внимательно и серьезно работал со своими учениками и постепенно готовил одного из них себе в ассистенты. И вот, почувствовав, что Кеймер собирается его уво­лить, Бенджамин уволился сам и открыл собственную типографию — при надежной финансовой поддержке, вооруженный углубленным знанием дела, имея солид­ных клиентов, заинтересованных именно в его услугах, а также первоклассного ассистента, которого сам же под­готовил и обучил. Осуществляя свой план, Франклин за­метил, что им движет вовсе не гнев и не горькая обида на Кеймера. Он словно передвигал фигуры на шахмат­ной доске, стараясь предугадать ходы Кеймера, прочи­тать его мысли, и, преуспев в этом, хладнокровно и рас­судительно сыграл блестящую партию.

В дальнейшем издательское дело Франклина процветало. Он успешно издавал газеты, писал книги, становившие­ся бестселлерами. Франклин занимался и наукой, приоб­рел известность своими экспериментами с электриче­ством, изобрел экономичную малогабаритную печь для домов, получившую название «печь Франклина» (а в зре­лые годы еще изобрел бифокальные очки, разработал проекты кресла-качалки, молниеотвода и др.). Он при­обретал все большую известность и авторитет в Фила­дельфии и в 1736 году решил, что пришло время сделать следующий шаг и заняться политикой. Франклин стал делегатом в законодательном собрании Пенсильвании и через несколько месяцев после этого был единогласно избран на весьма почетный и важный пост секретаря Пенсильванской ассамблеи. Однако, когда подошло вре­мя возобновить назначение, Исаак Норрис, новоиспе­ченный член законодательного органа, внезапно выразил свое категорическое несогласие и поддержал другого кандидата. После жарких дебатов Франклин все же был избран, но, оценивая положение, ясно видел опасность, маячащую на горизонте.

Норрис был деловым человеком, хорошо образованным и богатым. Обаятельный и неглупый, но чрезмерно ам­бициозный, он явно намеревался сделать головокружи­тельную карьеру. Начни Франклин с ним конфликто­вать — чего, собственно, все и ожидали после битвы, разыгравшейся вокруг секретарской должности, — это привело бы лишь к тому, что Норрис, утвердившись в своем предубеждении, окончательно стал бы ему непри­миримым врагом. С другой стороны, если Норриса иг­норировать, тот сочтет Франклина заносчивым и, веро­ятно, еще сильнее возненавидит. Может, кто-то предло­жил бы идти в атаку и дать отпор — это поступок сильного мужчины, готового показать всякому, что не даст себя в обиду. Но разве не будет неизмеримо более мощным шагом опровергнуть ожидания Норриса и сде­лать его своим преданным союзником?

И Франклин взялся за дело: внимательно присматривал­ся к Норрису в законодательном собрании, собирал ин­формацию из надежных источников и старался как мож­но глубже проникнуть в его мысли. Он пришел к выво­ду, что Норрис — горделивый, вспыльчивый юноша, страдающий от многочисленных комплексов. Казалось, он страдает от нехватки внимания, мечтает о любви и восхищении окружающих, возможно, завидует популяр­ности Франклина, его успехам. Через верных людей Франклин узнал, что у Норриса имеется необычная страсть — огромная библиотека с весьма редкими книга­ми. Один экземпляр был особенно ценным, и Норрис ценил эту книгу больше других. Книги, по-видимому, были для него воплощением благородства, утонченно­сти и помогали почувствовать свою исключительность.

Узнав об этом, Франклин решил действовать следующим образом: он написал Норрису подчеркнуто любезное письмо, в котором выразил восхищение его коллекцией. Он и сам страстный библиофил и так много слышал о редких книгах Норриса, особенно об одной, что почел бы за неслыханное счастье с ней познакомиться. Вот если бы мистер Норрис великодушно одолжил ему этот ра­ритет на несколько дней… он обещает обращаться с кни­гой бережно и вернуть ее точно в срок!

Норрис, явно польщенный таким вниманием, немедлен­но прислал книгу, и Франклин возвратил ее, как обещал, сопроводив еще одним письмом, где рассыпался в благо­дарностях. При следующей встрече в законодательном собрании Норрис подошел к Франклину и завел с ним дружескую беседу — такого прежде никогда не случа­лось. Как и рассчитывал Франклин, ему удалось заронить в душу Норриса сомнение. Его подозрения насчет Фран­клина не подтвердились, наоборот, он обнаружил, что перед ним настоящий джентльмен, разделяющий его ин­терес к редким изданиям и твердо держащий слово. Мог ли он ли по-прежнему подогревать в душе дурные чув­ства, не противореча самому себе, после того, как отпра­вил книгу? Сыграв на природной эмоциональности Норриса, Франклин сумел повлиять на его чувства к себе и изменить неприятие на симпатию. Они сошлись, стали близкими друзьями и оставались политическими союз­никами до конца пути. (Впоследствии Франклин приме­нял этот же прием по отношению к многим политиче­ским противникам.)

В Филадельфии Бенджамина Франклина считали солид­ным коммерсантом и образцом добропорядочного граж­данина. Он скромно одевался, ничем не выделяясь среди прочих горожан, трудился больше, чем кто-либо еще, не был завсегдатаем питейных и игорных заведений, дер­жался просто, даже застенчиво. Он пользовался всеоб­щей симпатией. Кое-кто, однако, счел, что в конце своей карьеры общественного деятеля Франклин заметно из­менился, утратив свойственные ему прежде простоту и скромность.

В 1776 году, через год после того как разразилась Война за независимость, Бенджамина Франклина — к тому вре­мени известного политического деятеля — направили во Францию для переговоров, целью которых было добыть вооружение, заручиться политической и финансовой поддержкой. Вскоре колоний достигли слухи о фриволь­ном поведении Франклина, его интрижках с француз­скими дамами, участии в пирах и приемах, и во многом эти слухи были правдивы. Некоторые видные деятели, как, например, Джон Адамс*,

* Адамс, Джон (1735-1826) – из­вестный деятель Войны за незави­симость, впослед­ствии 2-й прези­дент США.

обвиняли Франклина в том, что тот подкуплен французами. Его популярность среди американцев резко упала. Но критиканы и обще­ственность не понимали, что в основе такого поведения лежит простая логика: Франклин перенял облик, манеры и основные черты поведения в чужом обществе, потому что так легче находить общий язык с людьми. Хорошо зная французов и чувствуя, что иначе невозможно скло­нить их на свою сторону и убедить поддержать борьбу за независимость Америки, он изменил себя, став таким, каким они хотели бы видеть его, — американской верси­ей французского духа и образа жизни. Он решил обра­титься к ставшему притчей во языцех национальному самодовольству французов.

Уловка увенчалась полной победой — во Франции Франклина полюбили, он пользовался влиянием в пра­вительственных кругах. В конечном счете он сумел до­биться заключения важного военного союза и получить у скуповатого короля Франции внушительное финансо­вое подкрепление — никому другому это было бы не под силу. Заключительное его деяние на политической арене было не изменой себе и проявлением легкомыс­лия, но вершиной здравомыслия и умения разбираться в людях.

Ключи к мастерству

Человек как исключительно социальное существо — Наивное восприятие

тянет нас назад — Трактовка истории Бенджамина Франклина — Изме­нение отношения

Мы, люди, существа исключительно социальные. Сотни тысяч лет назад у наших древних предков развилась сложная структура взаимоотношений. Приспособиться, адаптироваться к ней помогли возникшие в процессе эволюции зеркальные нейроны, более чувствительные и тонко действующие, чем у остальных приматов. Благо­даря работе зеркальных нейронов наши предки могли не только подражать действиям других особей, но и пред­ставлять, о чем те могут думать и что чувствуют, и все это происходило еще до развития речи. Такая способ­ность ставить себя на место другого способствовала бо­лее высокому уровню взаимопонимания и совместных действий.

С появлением языка и логического мышления способ­ность к эмпатии (умению представлять, что чувствует другой) у наших предков продолжала развиваться и даль­ше — люди научились усматривать определенные зако­номерности в поведении и догадываться о его мотивах. С годами способность рассуждать логически совершенствовалась. Теоретически все мы и ныне наделены теми же врожденными способностями — эмпатией, логиче­ским мышлением, — что позволяет общаться и велико­лепно понимать других представителей рода человече­ского. На практике, однако, эти тонкие инструменты остаются по большей части неразвитыми с тех древних времен. Объяснение этому явлению следует искать в на­шем детстве — необычном и непохожем на детство дру­гих живых существ — и в затянувшемся периоде несамостоятельности.

Мы должны при­знавать каждого, считаться с его индивидуальностью, какова бы она ни была, и думать лишь о том, как использовать ее, сообразуясь с ее свойствами и характером, отнюдь не надеясь на ее изменение и не осуждая ее за то, что она такова. Именно таков смысл слов «leben und leben Lassen» (жить и давать жить другим). Однако это не так легко, как правильно, и счастлив тот, кому совсем не прихо­дится сталкиваться с иными личностя­ми. …Так же неразумно сердить­ся на их [людей] поступки, как на камень, лежащий на нашем пути.

Артур Шопенгауэр

По сравнению с большинством животных, мы, люди, входим в мир более слабыми и беспомощными. Слабы­ми и зависимыми мы остаемся в течение многих лет, очень не скоро и далеко не сразу учимся действовать са­мостоятельно. Такой продолжительный период незрело­сти, длящийся в общем и целом от двенадцати до восем­надцати лет, служит определенным целям: он обеспечи­вает возможность развития мозга — самого важного и мощного орудия в человеческом арсенале. Но за затя­нувшееся детство приходится платить. На всем протяже­нии этого периода зависимости мы непременно идеали­зируем своих родителей. Мы вынуждены на них рассчи­тывать, ведь жизнь зависит от того, насколько они сильны и надежны. Само допущение, что и они несовер­шенны и имеют собственные уязвимые места, по понят­ным причинам вызвало бы невыносимую тревогу. Поэ­тому мы поневоле видим своих родителей более сильны­ми, более талантливыми, более самоотверженными, чем они есть на самом деле. Их поступки мы воспринимаем через призму собственных потребностей, и таким обра­зом родители становятся продолжением нас.

На протяжении долгого детства мы нередко относим столь же идеализированные и далекие от действительно­сти представления к учителям и друзьям, видя вместо ре­альной картины то, что мы хотим увидеть, в чем нужда­емся. Наше восприятие окружающих окрашивают все­возможные эмоции и чувства — поклонение и восторг, любовь и привязанность, гнев. Затем, становясь подрост­ками, мы неизбежно начинаем замечать куда менее благородную сторону натуры многих людей, включая соб­ственных родителей, и страдаем, пораженные несоответ­ствием между нашими фантазиями и реальностью. В отчаянии мы начинаем преувеличивать их отрицатель­ные качества, точно так же, как раньше преувеличивали достоинства. Если бы в более раннем возрасте мы были вынуждены сами заботиться о выживании, нам некогда было бы витать в облаках. В этом случае, сосредоточен­ные на практических нуждах и заботах, мы, возможно, вырастали бы более трезвыми реалистами и прагматика­ми. Но факт остается фактом, многолетний опыт рас­сматривания людей сквозь призму собственных эмоций становится привычкой, почти не зависящей от нас.

Назовем это «наивным восприятием». Это вполне есте­ственно и объясняется уникальными особенностями на­шего периода детства, однако здесь кроется и серьезная опасность: наивное восприятие обволакивает нас дет­скими иллюзиями в отношении окружающих, давая нам искаженное представление о них. Часто мы переносим такое восприятие и во взрослую жизнь, на этап учениче­ства. А здесь, в рабочей обстановке, ответственность как- то внезапно повышается. Здесь борются не за хорошие отметки и не за признание коллектива, а за выживание. В таких напряженных условиях люди открываются по- новому, обнажаются те черты характеров, которые обыч­но стараются скрыть. Люди хитрят, манипулируют, про­тивоборствуют, думают прежде всего о себе. Нас оше­ломляет подобное поведение, чувства бурлят пуще прежнего, и мы, сами того не подозревая, еще крепче хватаемся за свое наивное восприятие.

Наивное восприятие заставляет нас чувствовать себя уяз­вимыми и беспомощными. Пытаясь понять, что означа­ют слова или действия окружающих, так или иначе за­трагивающие нас, мы постоянно неверно их интерпре­тируем. Мы приписываем людям собственные мысли и чувства, но не представляем, что же они думают на са­мом деле или какие мотивы движут их поступками. Это касается отношений с коллегами — мы не понимаем, чему они завидуют или чего хотят добиться своими интригами. Мы пытаемся повлиять на них, исходя при этом из своих представлений и считая, что им нравится то же, что и нам. Мы переносим на наставников и руководите­лей свои детские фантазии и то беспричинно обожаем их, то замираем от страха, формируя в результате неста­бильные, хрупкие отношения. Нам кажется, что мы по­нимаем людей, а на деле видим деформированную кар­тину, будто через искривленное стекло. В таком состоя­нии врожденная способность к эмпатии бесполезна.

Мы неизбежно ошибаемся, а значит, ввязываемся в кон­фликты и неприятности, отнимающие все силы и отвле­кающие от учения. Мы не можем верно расставить прио­ритеты, а в результате придаем преувеличенное значение вопросам взаимоотношений, ведь как раз в них-то мы хуже всего разбираемся. Если мы не отслеживаем эту си­туацию, мы перетаскиваем ее и в следующую фазу своей жизни, на этапе творческой активности, на котором нам приходится общаться и взаимодействовать с окружа­ющими еще больше. На этом уровне подобная некомпе­тентность может ставить нас в положения неудобные и затруднительные, а подчас и роковые для карьеры. Люди, сохраняющие такое незрелое отношение, едва ли могут удержать успех, достигнутый благодаря их одаренности.

Социальный интеллект — не что иное, как процесс из­бавления от наивного восприятия и выработки другого, более реалистичного.

Он требует от нас сосредоточен­ности особого рода — нужно учиться направлять внима­ние вовне, а не внутрь себя, отрабатывать наблюдатель­ность и навык эмпатии, свойственные нам от природы. Он означает, что пора отказываться от инфантильного и наивного стремления идеализировать одних людей и де­монизировать других, пора начать видеть и принимать их такими, каковы они в действительности. Стоит выра­батывать такой образ мыслей как можно раньше, еще на этапе ученичества. Впрочем, прежде чем мы сумеем вос­принять его, сначала необходимо решительно разобрать­ся с собственно наивным восприятием.

Взгляните на историю Бенджамина Франклина — перед нами образец социального интеллекта и ярчайшее дока­зательство того, сколь важную роль играет он для дости­жения мастерства. Предпоследний ребенок в огромной семье, Бенджамин с детства умел добиваться своего с по­мощью обаяния. Став старше, он, как и множество моло­дых людей, пришел к убеждению, что можно легко пола­дить со всеми, если обращаться с ними приветливо и дружески. Но, столкнувшись с реальностью, юноша уви­дел, что обаяние и способности могут стать причиной проблем. Быть хорошим — эта стратегия, неизменно по­могавшая ему в детстве, отражала его нарциссизм, любо­вание собой, своим незаурядным умом и острым языком. К окружающим и их нуждам она не имела никакого от­ношения, не мешая им нападать на Бенджамина и выка­зывать недоброжелательство. Чтобы стать по-настоящему обаятельным и эффективно взаимодействовать с людьми, необходимо научиться понимать их, а чтобы понять их, вам придется отвлечься от себя и погрузиться в их мир.

Только поняв, насколько наивен и простодушен он был, Бенджамин сумел сделать нужные шаги, дабы это свое простодушие преодолеть. Сосредоточив усилия на выра­ботке у себя социального интеллекта, он подошел к по­воротному пункту своего жизненного пути — превра­тился в тонкого знатока человеческой природы, человека с почти магической способностью видеть людей на­сквозь. Он был также и человеком, чрезвычайно прият­ным в общении: всюду, где бы он ни оказался, как муж­чины, так и женщины подпадали под его обаяние имен­но из-за способности Бенджамина настраиваться на их волну. Такие мирные и плодотворные отношения с людьми позволяли ему уделять большое внимание лите­ратурной деятельности, научным исследованиям и мно­гочисленным изобретениям — достижению мастерства.

Из истории Бенджамина Франклина можно сделать вы­вод, что социальный интеллект требует отстраненного, лишенного эмоций отношения к людям и в результате ведет к скучной, бесцветной жизни, но это в корне не­верно. Сам Франклин по натуре был очень эмоциональ­ным человеком. Однако он не подавлял свой природный темперамент, а лишь направлял эмоции в противопо­ложную сторону. Вместо того чтобы зацикливаться на себе самом и на том, чего недодавали ему окружающие, Франклин глубоко вникал в то, каким они видят мир, что чувствуют и чего им не хватает. Почувствовав эмо­ции других людей, можно пробудить в себе эмпатию и прийти к глубинному пониманию того, что волнует других. Франклину это проникновение дарило радост­ное чувство легкости; жизнь его едва ли можно назвать скучной — она лишь была избавлена от ненужных кон­фликтов и сражений.

Важно понять: на пути к достижению социального ин­теллекта вы будете ошибаться до тех пор, пока не осо­знаете, что руководствуетесь наивным восприятием в своем отношении к людям. Следуя примеру Франклина, вы можете изменить это. Пересмотрите свое прошлое, обращая особое внимание на всевозможные битвы, стыч­ки, ошибки, неловкие ситуации или разочарования в от­ношениях с людьми. Глядя на эти события сквозь призму наивного восприятия, вы, наверное, заметите только, что другие люди  сделали вам — их дурное к вам отношение, неуважение или невнимание. Вместо этого переверните все с ног на голову и начните с себя — вспомните, как вы видели в других качества, которыми они на самом деле не обладали, или как вы  не заметили очевидных при­знаков их скверной натуры. Проделав это, вы сможете ясно различить несоответствие между вашими иллюзия­ми насчет этих людей и реальным положением дел, пой­мете роль, которую вы же и сыграли, создавая это не­соответствие. Приглядитесь внимательнее, и в своем от­ношении к начальникам или старшим товарищам вы заметите попытку реконструкции семейных отношений вашего детства — привычку идеализировать или видеть в них воплощенное зло.

Обнаружив искажения, возникающие в результате наив­ного восприятия, вы, разумеется, почувствуете себя неу­ютно. Вы поймете, что действуете наугад, не видя и не понимая людских побуждений и намерений, находясь в плену тех же заблуждений и ошибок, что допускали в прошлом. Вы почувствуете , как не хватает вам реальной связи с людьми. Вам непременно захочется изменить это положение дел — начать смотреть вовне, вместо того чтобы фокусироваться на своих чувствах, начать сперва наблюдать и лишь затем действовать.

Этой вновь появившейся ясности восприятия будут со­путствовать изменения в отношении к людям. Преодо­левайте искушение судить о людях цинично — подобная реакция сменяет иной раз былую наивность. Самый эф­фективный, самый действенный вариант — научиться принимать людей. Мир полон людей с разными характе­рами и темпераментами. У каждого из нас есть своя тем­ная сторона, кто-то склонен к манипулированию, другой может быть агрессивным. Опаснее других те, кто пода­вляет свои желания или отрицает их существование, но при этом тайно дает им выход. Есть и такие, у которых темные стороны особенно выражены. Этих людей вам не переделать, нужно лишь стараться не стать их жерт­вой. Вы — зритель человеческой комедии, но, относясь к людям с максимальной терпимостью, вы получите воз­можность неизмеримо больше видеть, не в пример луч­ше понимать их, а в случае необходимости и влиять на их поступки.

Вооружившись таким новым, внимательным отношени­ем, начинайте совершенствоваться в освоении социаль­ного интеллекта. Можно выделить в нем две составные части, в равной степени важные для мастера. Первую можно назвать специфическим знанием человеческой при­роды  — речь идет о способности читать людей, умении видеть мир их глазами, воспринимать индивидуальность каждого из них. Вторая составляющая — обобщенное знание человеческой природы  — это комплексное пред­ставление о совокупных моделях человеческого поведе­ния, выходящих за рамки отдельных личностей, в том числе о негативных свойствах, которые мы зачастую не­дооцениваем. Поскольку каждый из нас являет собой не­повторимую, уникальную смесь разнообразных черт и качеств, присущих нашему виду, только обладание обеими этими составными частями способно дать полную картину. Овладевайте обеими формами, и вы получите бесценные знания, необходимые на пути к мастерству.

Знание специфическое — разбираться в людях

Невербальная коммуникация — Внимание к деталям — Присматриваем­ся к выражению эмоций — Интуитивное понимание людей — Поиск

закономерностей — Доверять первому впечатлению опасно

Почти у каждого из нас хоть раз в жизни возникало ощу­щение непостижимой близости, взаимопонимания с другим человеком. В такие мгновения мы начинаем по­нимать то, что сложно или даже невозможно описать словами, — нам кажется даже, что мы читаем мысли это­го человека. Подобный контакт чаще возникает с близ­кими друзьями и любимыми, с теми, кому мы верим, с кем настроены на одну волну. Безгранично доверяя этим людям, мы смело открываемся навстречу и видим такую же открытость с их стороны. В обычное время мы часто насторожены, нервны и поглощены собой, наши мысли обращены вовнутрь. Но в минуты «подключения» вну­тренний монолог стихает, благодаря чему мы более чут­ко улавливаем сигналы, идущие от другого человека.

Это означает, что, меняя настройку и направляя при­стальное внимание с себя на другого человека, мы полу­чаем доступ к другим, преимущественно невербальным формам коммуникации, по-своему очень и очень эффек­тивным. Возможно, наши древние предки, еще не знав­шие того непрерывного внутреннего монолога, который появился с развитием речи, были наделены фантастиче­ски мощной, граничащей с телепатией способностью улавливать чувства и настроения других членов группы, это и позволяло им взаимодействовать, общаться и де­лать что-то сообща. Такая способность могла быть срод­ни той, которой обладают другие социальные животные, но в случае с древним человеком усиленная многократно из-за умения наших предков сопереживать, ставя себя на место другого.

То единение, при котором все понятно и без слов и ко­торое мы ощущаем с близкими людьми, явно непригод­но в производственной среде, но и на работе мы можем до определенной степени открываться, направляя внима­ние не внутрь себя, а на окружающих, — это обеспечит хотя бы частичный доступ к способностям наших пред­ков и позволит вам лучше понимать людей.

Для начала потренируйтесь в том, чтобы меньше обра­щать внимания на слова людей и больше — на их интона­ции, выражение глаз, жесты. Часто эти знаки говорят нам о тревоге или возбуждении, не выраженных вербально.

Когда человек взволнован, он перестает сдерживаться и показывает то, что хотел бы скрыть. Прерывая свой внут­ренний монолог и обращая пристальное внимание на окружающих, вы научитесь ловить сигналы и восприни­мать их как чувства или ощущения. Доверяйте этим ощу­щениям — они сообщают вам о том, что часто проходит незамеченным, потому что не может быть выражено сло­вами. Позднее попробуйте упорядочить эти сигналы и попытаться проанализировать, что они значили.

Интересно наблюдать на этом невербальном уровне, как ведут себя люди по отношению к тем, кто наделен вла­стью или авторитетом. Вы заметите, что кое-кто выказы­вает тревогу, неприязнь или неискреннее угождение. Все это много скажет вам о психологическом складе та­ких людей, о каких-то вещах, уходящих корнями в их детские годы, а теперь прорывающихся на уровне инто­наций и взглядов.

Внимательно всматриваясь в окружающих, не забывайте об одном условии: ваши эмоции должны быть обраще­ны вовне — только в этом случае вы сумеете в нужное время абстрагироваться и проанализировать собранные по крупицам впечатления. Не поддавайтесь искушению относить слова или поступки людей на свой счет — это снова развернет ваши мысли внутрь, на себя, и контакт, который, возможно, установится, мгновенно прервется.

В качестве упражнения проделайте следующее: поста­райтесь представить, что смотрите на мир глазами другого человека, поставьте себя мысленно в те обстоятель­ства, которые заставляют его действовать так, а не иначе, почувствуйте, что чувствует он. Ищите любые сходные эмоции и переживания — наверняка вам приходилось сталкиваться с чем-то подобным, — сопереживание по­может начать процесс идентификации. Ваша задача не буквально проникнуть в мысли другого человека — это невозможно, — а начать развивать свою способность к эмпатии, чтобы в результате более достоверно оценить его взгляд на мир. Уметь до какой-то степени ставить себя на место другого — превосходное средство, помо­гающее раскрепостить собственные мысли, снять шоры и взглянуть на происходящее под иным углом.

Ваша способность сопереживать окружающим тесно свя­зана с творческим процессом проникновения в изуча­емый предмет. Этот интуитивный подход позволит вам тем более эффективно и точно понимать людей, чем чаще вы будете к нему прибегать, но самое лучшее — комбинируйте его с другими формами наблюдения, в большей мере управляемыми сознанием. К примеру, об­ращайте особое внимание на поступки и решения людей. Ваша задача — уловить стоящие за ними скрытые моти­вы, нередко имеющие отношение к власти. Люди много чего могут рассказать о своих мотивах и намерениях, но куда больше о том, что происходит в их душе, об их ха­рактере расскажут совершаемые ими поступки. Если кто- то постоянно твердит о своем миролюбии, но при этом часто срывается и ведет себя агрессивно, проявлениям агрессивности стоит верить больше, чем личине невин­ной овечки. Особое внимание обращайте на то, как че­ловек ведет себя в напряженной обстановке: часто маски, которые носятся на людях, слетают при малейших слож­ностях.

Как понять, на какие знаки следует обращать внимание? Прежде всего настораживают хвастливость, или показ­ное дружелюбие, или манера острить по любому поводу. Очень часто бывает, что за маской скрывается нечто про­тивоположное: те, кто хвастает и бахвалится, в глубине души страдают от неуверенности в себе; те, кто демон­стрирует дружелюбие, втайне завистливы и агрессивны; сыплющие шутками и анекдотами за показным остро­умием скрывают заурядный ум.

Вообще же старайтесь примечать и интерпретировать любой знак — им может стать то, как люди одеваются, как организовано их рабочее место и проч. О многом может поведать и выбор друга или супруга, особенно когда этот выбор противоречит впечатлению, которое старается произвести человек на окружающих. В этом выборе могут проявиться неудовлетворенные детские мечты, рвение к власти, низкая самооценка и другие ка­чества, которые человек обычно желает скрыть. То, что кажется нам мелочами — привычка постоянно опазды­вать, невнимание к деталям, нежелание отвечать услугой за услугу, — на самом деле говорит о каких-то глубин­ных чертах характера. На все эти детали следует обра­щать самое пристальное внимание. Любой пустяк стоит того, чтобы его заметили.

Избегайте распространенной ошибки и не выносите суждений о людях по первому впечатлению. Такие впе­чатления действительно могут о чем-то сказать, но чаще всего бывают ошибочными. На то есть множество при­чин. При первом знакомстве мы часто нервничаем, за­жимаемся, нам трудно быть искренними. В силу этого мы едва ли можем внимательно отнестись к тому, с кем знакомимся. Помимо того, у людей часто имеется набор отработанных приемов, позволяющих произвести опре­деленное впечатление. Публике предъявляется не истин­ное лицо, а маска. Например, человек властный и реши­тельный на деле вовсе не так силен, как вам сначала по­казалось. А как часто бывает, что человек тихий и неприметный обнаруживает глубокую натуру и по- настоящему сильный характер.

О характере человека нужно составлять представление исподволь — со временем вы получите возможность оценить его куда точнее, чем после первой встречи.

По­этому отучайтесь от естественного стремления судить поспешно — пусть время приоткрывает завесу и все больше рассказывает вам о том, каковы окружающие вас люди, лишь тогда вы сможете как следует понять их.

Наконец, ваша последняя задача — прозондировать и выявить черты, придающие человеку неповторимость и уникальность, понять, какие ценности и какие качества лежат в основе его характера. Чем больше вы сумеете узнать о его прошлом, об отношении к разным явлени­ям, тем глубже проникнете в его душу. Таким образом вам удастся понять мотивы этого человека, предвосхи­тить его поступки и просчитать, как можно привлечь его на свою сторону. Отныне вам уже не придется действо­вать вслепую.

В жизни вам предстоят встречи с тысячами людей, так что умение разбираться в них может оказаться поистине бесценным. Не забывайте, однако, что всем нам свой­ственно меняться. Составив о человеке представление, вы не должны впоследствии держаться за это представле­ние как за застывшую догму. Не уставайте наблюдать и обновлять свои впечатления.

Знание обобщенное — семь гибельных напастей

Благодаря наличию письменности и истории мы имеем возможность не только наблюдать своих современников, но и выявлять закономерности человеческого поведения, не зависящие ни от эпохи, ни от страны, некие универ­сальные черты, присущие нам как биологическому виду. Некоторые из этих качеств весьма положительные — на­пример, наша способность действовать сообща, коллек­тивизм, — в то время как другие, увы, негативны, а под­час и разрушительны. Большинству из нас эти каче­ства — зависть, конформизм, косность, эгоцентризм, леность, легкомыслие  и скрытая агрессия  — присущи в умеренных дозах. Но в любом коллективе неизбежно найдутся люди, у которых одно или несколько таких ка­честв выражены достаточно сильно, чтобы оказать раз­рушительное действие. Назовем эти негативные качества семью гибельными напастями.

Трудность заключается в том, что люди не стремятся вы­ставлять эти свои качества напоказ, отлично понимая, как они воспринимаются, а потом наносят удар, которо­го от них не ждут. Ошеломленные, мы поддаемся чув­ствам, но это лишь увеличивает ущерб, результаты кото­рого подчас бывают необратимы. Мы должны разобрать­ся в этих семи напастях, понять их природу, чтобы научиться вовремя замечать их и, что особенно важно, не позволять им срабатывать. Рассмотрим их по отдель­ности — для выработки социального интеллекта это со­вершенно необходимо.

Зависть.

Нам по природе свойственно постоянно срав­нивать себя с окружающими — это может касаться денег, внешнего облика, «крутизны», ума, популярности, да во­обще чего угодно. Если нас огорчает, что кто-то оказал­ся успешнее, мы чувствуем естественный укол зависти. Однако это чувство настолько неприятно, что обычно мы находим способ свести его к минимуму. Да этому парню просто повезло, говорим мы себе, он добился бла­гополучия благодаря связям и долго на вершине не про­держится. Но у некоторых людей, как правило, из-за их комплексов и неуверенности в себе дело заходит намно­го дальше. Зависть пожирает их, и они находят, что единственный способ справиться с этим чувством — на­вредить тому, кто ее вызвал. Разумеется, они ни за что не признаются, что поступают так из зависти, и найдут дру­гие, более приличные объяснения. Часто они не призна­ются в этом даже самим себе.

Распознать завистников бывает чрезвычайно трудно. Есть, однако, несколько признаков, на которые следует обратить внимание. Тот, кто чрезмерно восторгается вами, рассыпается в похвалах или с первых дней знаком­ства демонстрирует преувеличенное дружелюбие, часто на самом деле страдает завистью и близко сходится с вами лишь для того, чтобы нанести удар побольнее. Будьте внимательны, когда видите подобное поведение. Кроме того, имейте в виду, что люди, проявляющие по­вышенную неуверенность в себе, также могут быть под­вержены зависти.

В общем и целом

распознать зависть трудно, так что са­мое мудрое, что мы можем сделать, — постараться не спровоцировать завистников, не давать им повода.

Если вы человек одаренный или в чем-то преуспели, старай­тесь время от времени выказывать неумение в каком-то другом деле, избегая серьезной опасности показаться слишком безупречным, слишком талантливым. Имея дело с людьми, страдающими от неуверенности в себе, проявляйте интерес к их  работе, даже обращайтесь к ним за советом. Будьте осторожны, не кичитесь и не похва­ляйтесь своими успехами, а если нужно, даже объясните их случайным везением. Время от времени упоминайте о собственных комплексах, это смягчит ваш образ, при­даст ему человечности в глазах окружающих. Само­ирония, подсмеивание над собой тоже превосходно оправдывают себя. Ни в коем случае нельзя, чтобы люди чувствовали себя глупее вас. Ум, как ничто иное, прово­цирует завистников. В целом, чтобы не заронить искру зависти, не следует слишком выделяться, обращать на себя внимание — лучше всего стараться выглядеть без­обидным и незначительным, не выделяясь из толпы, по крайней мере до тех пор, пока вы не достигнете таких высот, что все это будет уже неважно.

Конформизм.

Когда люди объединяются в какую бы то ни было группу, в ней неизбежно устанавливается некое общественное мнение. Члены группы могут сколько угод­но провозглашать полную толерантность, даже воспевать различия между людьми, на самом же деле те, кто слишком выделяется, заставляют остальных ощущать дискомфорт, ставя под вопрос признанные большинством ценности.

У каждой культуры обязательно есть свои неписаные правила приличий, которые с течением времени посте­пенно меняются. В одних сообществах определяющую роль играет внешний вид, но обычно правила приличия касаются гораздо более глубоких вещей. Нередко, неосо­знанно приспосабливаясь к духу лидера, члены группы начинают разделять те же моральные ценности и поли­тические взгляды. Вы можете определить, каков этот об­щий дух, понаблюдав, многие ли члены группы чувствуют необходимость демонстрировать  приверженность определенным взглядам или идеям, которые соответ­ствуют принятым стандартам. Непременно найдется че­ловек (а то и несколько), внимательно следящий за со­блюдением приличий. Остерегайтесь — от таких ревни­телей может исходить серьезная опасность.

Если от природы вы непокорны или вам свойственны какие-то оригинальные черты — а они часто встречают­ся у тех, кто настроен на достижение мастерства, — будь­те осторожнее, не выпячивайте слишком свои отличия, в особенности на этапе ученичества. Пусть ваша индиви­дуальность проявляется тонко, незаметно проступая в вашей работе, а в том, что касается политических, нрав­ственных вопросов и ценностей, сделайте вид, будто разделяете мнение большинства. Представьте, что рабо­чее место — это сцена театра, и на ней вы всегда должны носить маску. (Приберегите наиболее яркие и интерес­ные мысли для своих друзей и людей, которым вы дове­ряете, вне работы.)

Будьте осторожны в высказывани­ях — поверьте, вовсе не обязательно доводить до всеоб­щего сведения свои взгляды по всем вопросам. Если вы восстанете против этой гибельной напасти — конфор­мизма, то приобретете недоброжелателей

, но ни один из них честно не признается, в чем причина их неприязни, потому что они сами побоятся прослыть конформиста­ми; они подыщут другой повод, чтобы подвергнуть вас остракизму или как-нибудь навредить. Не давайте осно­ваний для подобных атак. Со временем, став мастером, вы получите возможность проявлять свою яркую инди­видуальность и открыто демонстрировать пренебреже­ние к серой благопристойности.

Косность.

Наш мир становится все сложнее во многих отношениях, и всякий раз, когда мы сталкиваемся с труд­ной или непонятной ситуацией, естественной реакцией бывает уход в некое искусственное упрощение, установ­ление порядков и привычных процедур, дающих нам ощущение контроля. Мы предпочитаем все хорошо зна­комое: идеи, лица, действия — с ними нам удобнее. То же правило распространяется и на группу в целом. Люди следуют определенным установлениям, не понимая под­час, зачем это делают (просто потому, что раньше эти установления вроде бы хорошо срабатывали), и начина­ют заметно нервничать, если задать им этот вопрос. Под­сев на какую-то идею, как на наркотик, они держатся за нее, даже если то и дело слышат, что идея эта ложная. Обратимся к истории науки: любая новая идея или ми­ровоззрение, впервые появившись, вызывает отторже­ние, какими бы вескими ни были доказательства в ее за­щиту, — консерваторы, приверженцы старых взглядов, готовы костьми лечь, чтобы помешать новому пробить дорогу. Часто человеческие слабости, особенно когда мы становимся старше, мешают нам согласиться с пра­вильностью альтернативных подходов и решений.

Люди не выставляют напоказ свой консерватизм. Вы мо­жете о нем и не догадываться, пока не выступите с каким- то новаторским предложением. У некоторых членов коллектива — преувеличенно консервативных — мысль о любых переменах вызовет раздражение и даже панику. Если вы попытаетесь доказать свою правоту, апеллируя к логике и доводам разума, это только еще больше растре­вожит их, вызовет дальнейшее сопротивление. В челове­ке инициативном и предприимчивом они увидят вы­скочку и ниспровергателя традиций. Если не знать о том, какие опасности таятся в конфликте с подобными врага­ми любых нововведений, вы рискуете заполучить массу тайных врагов, не на жизнь, а на смерть сражающихся за сохранение старого режима. Бороться с человеческой косностью бесполезно, как бесполезно пытаться довода­ми логики опровергнуть их представления, противоре­чащие здравому смыслу.

Лучшая линия поведения — просто принять наличие косности в людях и, по крайней мере внешне, выказать уважение к их приверженности традициям.

От вас не требуется следовать примеру ре­троградов — напротив, вырабатывайте в себе откры­тость, готовность избавляться от дурных привычек и со­знательно культивировать новые идеи.

Эгоцентризм.

В рабочей обстановке мы почти неизбеж­но в первую очередь думаем и заботимся о себе. Мир  — жестокое место, здесь все соперничают, борются между собой, и никто, кроме нас самих, не позаботится о защи­те наших интересов. Даже если мы действуем ради выс­шего блага, часто нами неосознанно движет желание по­нравиться окружающим и создать себе облагороженный имидж. Ничего постыдного в том нет. Однако эгоиста трудно воспринимать как благородного человека, поэто­му многие находят способы скрыть, замаскировать свой эгоизм. Часто самые эгоцентричные, зацикленные на себе люди окружают свои действия ореолом морали, изображая борцов за справедливое дело. Подобные приемы могут ввести в заблуждение, и, когда приходит­ся обратиться к такому человеку за помощью, мы апелли­руем к его великодушию, бескорыстию или взываем к дружеским чувствам. Какое же разочарование постигает нас, когда он вежливо отнекивается или, пообещав под­держку, заставляет ждать так долго, что мы, махнув ру­кой, сдаемся. Разумеется, такие люди ни за что не откро­ют истинной причины подобного отношения, а вся правда состоит в том, что они не нашли в вашем деле ни­какой пользы для себя.

Чтобы не попасть в неловкое положение, вы должны по­нять и признать наличие в жизни и этой гибельной напа­сти.  Если придется просить кого-то об одолжении или поддержке, первым делом подумайте о том, какие эгои­стические интересы вы можете затронуть в людях. (С та­кой меркой подходить следует ко всем, вне зависимости от уровня их эгоцентризма.) Вы должны посмотреть во­круг их глазами, прочувствовать их нужды и потребно­сти. Вы должны дать им в обмен на помощь что-то зна­чимое — это может быть небольшая ответная услуга, нужное знакомство и т. п. Иногда хватает и того, что, помогая вам или поддерживая дело, человек предстает перед окружающими в выгодном свете, но обычно луч­ше запастись чем-то более весомым — конкретной вы­годой, которую они могут ожидать от вас в будущем. Общаясь с людьми, найдите способ поворачивать разго­вор так, чтобы он вращался вокруг них и их интересов, впоследствии это позволит вам привлечь этих людей на свою сторону.

Леность.

Мы все стараемся выбирать кратчайший и са­мый простой путь к цели, но обычно справляемся с со­бой, понимая, как важно добиться желаемого результата упорным трудом. Некоторые люди, однако, безнадежно увязли в своей лености. Приходя в ужас при мысли, что для достижения цели могут потребоваться месяцы, а то и годы, они постоянно пребывают в поиске легких пу­тей. Лень может принимать разные, подчас весьма ко­варные формы. Например,

если вы неосторожны и слишком много говорите, ленивцы похитят ваши луч­шие идеи и выдадут за свои, не напрягаясь и не делая умственных усилий.

Они способны в разгар работы присоединиться к вашему проекту и «увести» его, безза­стенчиво присвоив чужие заслуги. Они будут привле­кать вас к «сотрудничеству», в котором роль рабочей ло­шадки отведут вам, но лавры в лучшем случае будут по­делены пополам.

Лучшая защита от этого зла — осмотрительность. Дер­жите свои наработки и идеи при себе или, по крайней мере, утаивайте подробности, чтобы уберечь от похити­телей. Если вы выполняете задание кого-то из старших, будьте готовы к тому, что те припишут себе все заслуги, а то и вычеркнут ваше имя из списка исполнителей (это часть любого ученичества, и отнеситесь к этому именно так). Не допускайте, однако, чтобы подобное повтори­лось с равными вам. Позаботьтесь о своем авторстве, оговорив условия перед началом совместной работы. За­подозрив, что люди хотят, чтобы вы сделали некую рабо­ту для них с целью выдать ее за результат «совместных» усилий, обязательно прикиньте, поможет ли вам выпол­нение этого задания повысить свой профессиональный уровень. Кроме того, наведите справки об этих людях и постарайтесь оценить уровень их трудовой этики. В об­щем и целом, остерегайтесь тех, кто упорно навязывает сотрудничество, — возможно, эти люди ищут простаков, которые станут таскать для них каштаны из огня.

Легкомыслие.

Все мы любим делать вид, что принима­ем решения на основании серьезных размышлений и ло­гики, но на самом деле часто руководствуемся эмоциями, которые окрашивают наше мировосприятие. Эмоции по­стоянно управляют не только нами, но и окружающими нас людьми. Потому их мнения меняются ежедневно, если не ежечасно, в зависимости от настроения. Ни в коем случае не следует считать незыблемым то, что окру­жающие говорят или делают в данный момент. Вчера ваша идея приводила их в бурный восторг, а сегодня не вызывает никакого энтузиазма. Подобное сбивает с тол­ку, поэтому следует быть осторожнее и не тратить время и нервы, пытаясь угадать истинные чувства окружающих, уловить их сиюминутный настрой, мимолетно возник­ший интерес.

Самое лучшее — вырабатывать определенную отстранен­ность и независимость от суждений других, чтобы их не­постоянство не выбивало вас из колеи. Придавайте более серьезное значение поступкам людей — как правило, бо­лее логичным, чем высказываниям. Не принимайте все­рьез обещания, а также заявления о готовности помочь. Если все это окажется правдой и человек сдержит слово, тем лучше, но будьте готовы к тому, что он может пере­думать или забыть о своем обещании. Полагайтесь в пер­вую очередь на себя, и у вас не будет поводов для разоча­рования.

Скрытая агрессия.

Основная причина скрытой агрес­сивности — боязнь прямой конфронтации, ответной вспышки и того, что в результате можно утратить кон­троль над ситуацией. Вот из-за этого страха люди неред­ко ищут обходных путей, косвенных способов добиться своего. Они наносят свои удары исподтишка, так тонко, что подчас невозможно понять, что происходит, и при этом остаются хозяевами положения. Мы все грешим этим в большей или меньшей степени. Проволочки с вы­полнением работы, опоздания, грубоватые или обидные реплики — все это распространенные формы скрытой агрессии низкого уровня. Испытывая на себе подобные проявления, можно указать человеку на недостойный поступок, упрекнуть его. Часто это срабатывает. Если агрессия безобидна, лучший выход — не обращать вни­мания. Но встречаются безнадежно закомплексованные, нестабильные люди — и это настоящие воины скрытой агрессии, способные разрушить вашу жизнь.

Лучший способ защиты — научиться распознавать таких типов раньше, чем они втянут вас в войну, и избегать их, как чумы. Выявить их вам поможет послужной список — у таких людей определенная репутация, так что вы навер­няка услышите истории об их прежних стычках и столкно­вениях. Понаблюдайте за теми, кто их окружает, скажем за их помощниками, — не проявляют ли они в их присут­ствии необычной осторожности или нервозности?

Иногда вы ожидаете саботажа или помех со стороны агрессивно настроенных личностей, но внешняя при­ветливость, благожелательность сбивают вас с толку. Сбросьте со счетов внешние проявления, это лишь деко­рации, анализируйте поступки, чтобы получить досто­верную картину. Если кто-то избегает вас и при этом за­тягивает исполнение каких-то насущных дел, очень важ­ных для вас; если своим поведением кто-то заставляет вас испытывать беспричинное и неясное чувство вины; если вам наносят вред, обставляя это как нелепую случай­ность, — судя по всему, вы стали жертвой скрытой агрес­сии. У вас есть только два выхода: либо уйти с пути этих людей и постараться впредь не иметь с ними дела, либо нанести столь же завуалированный ответный удар и тем самым намекнуть, что можете за себя постоять и лучше с вами не связываться. Нередко это останавливает подоб­ных типов, и они переключаются на другую жертву.

Ни в коем случае не поддавайтесь на провокации и не позволяйте эмоционально втянуть себя в чужие битвы и разборки. Агрессивно настроенные типы мастерски кон­тролируют и направляют динамику подобных ситуаций, так что в конце концов вас почти наверняка ждет про­игрыш.

Развитие социального интеллекта не просто помогает нам налаживать отношения с окружающими — это не­вероятно благотворно влияет на весь строй наших мыс­лей и на творческие способности в целом.

Возьмем хотя бы пример Бенджамина Франклина. В том, что касалось взаимоотношений с людьми, он выработал способность замечать в каждом человеке детали, придающие ему не­повторимость, научился понимать его переживания и мотивы. Он научился чувствовать и различать тончай­шие нюансы человеческих характеров, избегая обычной тенденции грести всех под одну гребенку. Франклину удавалось быть необыкновенно терпеливым и открытым, общаясь с представителями самых разных культур и со­циальных слоев. Высочайший социальный интеллект Франклина был, разумеется, тесно связан с интенсивны­ми занятиями умственным трудом — наблюдательность и внимание к мелочам в научной работе, живой и бы­стрый ум, терпение, с которым он бился над решением сложных проблем, а также поразительное умение отож­дествлять себя с мыслями и голосами персонажей своих произведений.

Важно понять: человеческие разумы взаимосвязаны, со­пряжены и, кроме того, неотделимы от наших телесных оболочек. Параллельно с развитием людей как социаль­ных мыслящих существ развивался и мозг. Совершен­ствование зеркальных нейронов в процессе эволюции, способствующее улучшению информационного обмена между людьми, отразилось и на различных формах логи­ческого мышления. Способность мысленно проникать в самую суть предметов и явлений представляет собой важную и неотъемлемую часть научного творчества — от постижения Фарадеем феномена электричества до мысленных экспериментов Эйнштейна.

Как правило, величайшие мастера в истории человече­ства — Леонардо, Моцарт, Дарвин и другие — обладали живой натурой и восприимчивым умом, которые разви­вались вместе с расширением их незаурядного социаль­ного интеллекта. Люди, чей ум и душевные качества не столь гибки, способны достичь многого в своей профес­сии, однако их произведениям зачастую недостает твор­ческого полета, в них нет открытости и чуткости к дета­лям, что порой выявляется и становится более заметным по прошествии времени. В конце концов, способность понять другого человека, увидеть ситуацию его глазами сродни тем интуитивным прозрениям, которых достига­ют мастера, трудясь над своими творениями. Развивая свои интеллектуальные способности в ущерб социаль­ным, вы тем самым замедляете движение к обретению мастерства и непростительно ограничиваете развитие собственных творческих сил.

Стратегии развития социального интеллекта

В общении с людьми вам, вероятно, предстоит столк­нуться с определенными проблемами и сложностями, которые нередко выводят из себя и заставляют волно­ваться, не позволяя подняться выше уровня наивного восприятия. К подобным проблемам можно отнести за­кулисные интриги, неверные оценки вашего характера и суждения, выносимые на основе поверхностных впечат­лений, мелочную критику в отношении вашей работы. Предлагаемые четыре стратегии, разработанные масте­рами прошлого и настоящего, помогут вам справиться с этими неизбежными испытаниями и сохранить ясность мысли, необходимую для развития социального интел­лекта.

1. Рассказывайте о своем деле .

А. Игнац Земмельвайс — Б. Уильям Гарвей

А.  В 1846 году двадцативосьмилетний венгерский врач Игнац Земмельвайс приступил к исполнению обязанно­стей ассистента в отделении родовспоможения Венского университета, и с первых же дней его мыслями овладела неразрешимая, казалось, проблема. В те времена настоя­щим бедствием для родильных отделений европейских больниц была послеродовая горячка. Сепсис поражал многих рожениц.

В акушерской клинике, куда поступил на работу моло­дой Земмельвайс, каждая шестая роженица умирала вскоре после родов. Производя вскрытия, прозекторы обнаруживали одно и то же: беловатый гной с отврати­тельным запахом и разлагающиеся некротизированные ткани. Наблюдая подобное практически ежедневно, Зем- мельвайс не мог думать ни о чем другом. Все силы, все время он посвящал попыткам разобраться в причинах этой напасти.

Мы должны, однако… признать, что человек, со всеми его благо­родными каче­ствами — симпа­тией, относящейся даже к низко падшим, милосер­дием, распростра­няющимся не только на других людей, но и на последнее живущее суще­ство, богоподоб­ным умом, постигшим дви­жение и устрой­ство Солнечной системы, — со всеми этими возвышенными способностями человек все еще носит на своей телесной органи­зации неизглади­мую печать низко­го происхож­дения.

Чарлз Дарвин

Тогда распространение болезни принято было объяс­нять тем, что болезнетворные частицы, переносимые по воздуху, попадают в дыхательные пути и вызывают зара­жение. Но Земмельвайсу казалось, что эта гипотеза бес­смысленна. Эпидемия послеродовой горячки очевидно не зависела от воздуха — погодные условия, атмосфер­ные явления никак на нее не влияли. Молодой доктор, как и многие другие, обратил внимание, что случаи го­рячки намного чаще отмечаются среди женщин, рожа­ющих в условиях клиники, чем у тех, кто рожал дома с повитухой. Причины такой разницы казались необъяс­нимыми, впрочем, никто особо и не задумывался о них.

Много размышляя над загадкой и перечитав множество литературы на эту тему, Земмельвайс пришел к шокиру­ющему заключению, что причиной заболевания является непосредственный физический контакт врача с пациент­ками — для тогдашней эпохи это было принципиально новой, революционной идеей. Как раз в это время про­изошло событие, косвенно подтвердившее правильность выводов Игнаца. Профессор его клиники случайно по­ранил скальпелем палец, производя вскрытие трупа жен­щины, погибшей от послеродовой горячки, и скончался спустя несколько дней от заражения. При вскрытии у него обнаружили точно такой же гной и некроз тканей, что и у роженицы.

Внезапно Земмельвайс четко понял, как все происходи­ло, и это казалось неоспоримым: доктора-акушеры сами производили вскрытия в прозекторской, после чего, даже не вымыв рук, осматривали рожениц и принимали роды. Именно тогда и происходило заражение, инфек­ция попадала в кровь женщин через родовые пути и раз­личные повреждения на коже. Акушеры буквально свои­ми руками отравляли пациенток, инфицируя их труп­ным ядом. Но, если дело в этом, проблему нетрудно решить — достаточно мыть и дезинфицировать руки пе­ред осмотром каждого больного (в то время ничего по­добного не делалось). Земмельвайс ввел эту практику в своем отделении, и смертность рожениц мгновенно упа­ла в несколько раз.

Земмельвайс стоял на пороге великого открытия — связи между микроорганизмами и инфекционными за­болеваниями. Казалось, его ждут заслуженное призна­ние и блестящая карьера… если бы не одна загвоздка. Руководитель клиники Иоганн Клейн оказался госпо­дином весьма консервативным и настаивал на том, что­бы подчиненные руководствовались исключительно общепринятыми в медицине, разрабатываемыми века­ми методами. Земмельвайса он считал недостаточно опытным врачом, выскочкой, желавшим устроить шу­миху вокруг сомнительного открытия и таким спосо­бом сделать себе имя.

Земмельвайс продолжал всюду отстаивать свою точку зрения на причины распространения послеродовой го­рячки. Когда наконец ему удалось продвинуть свою тео­рию, Клейн пришел в неистовую ярость. Выходило, что молодой сотрудник обвинял врачей, в том числе самого Клейна, в том, что они собственноручно убивают паци­енток! С таким «доносом» он не мог согласиться. (Сам Клейн объяснял снижение смертности в отделении Зем­мельвайса вентиляцией, установленной в палатах по его распоряжению.) В 1849 году, когда контракт Земмель­вайса подошел к концу, Клейн отказался его продлить, по сути лишив молодого человека работы.

К тому времени у Земмельвайса было уже несколько еди­номышленников в медицинском управлении, особенно среди молодежи. Они уговаривали врача провести ряд экспериментов, чтобы подтвердить гипотезу, а затем на­писать статью в научный журнал, чтобы об открытии узнали в Европе. Однако Земмельвайс не мог переклю­читься, конфликт с Клейном всецело занимал его внимание. С каждым днем его возмущение росло. Упорство, с которым Клейн цеплялся за смехотворную, уже опро­вергнутую теорию, становилось преступным. При мыс­ли о том, скольких жизней стоит подобная слепота, у Земмельвайса вскипала в жилах кровь. Разве нормально, что один человек диктует и своей волей определяет, что должно происходить? Почему он, Земмельвайс, должен тратить драгоценное время на доказательства, экспери­менты, написание статьей, когда истина и так уже оче­видна? Он согласился прочитать несколько лекций на эту тему, в которых с горечью высказывался по поводу узколобости и консерватизма многих представителей медицины.

На лекции Земмельвайса съезжались врачи со всей Ев­ропы. Некоторые относились к его гипотезе скептиче­ски, однако очень многих удалось переубедить и при­влечь на свою сторону. Единомышленники в универси­тете настаивали на том, чтобы талантливый врач продолжал исследования и написал книгу о своей тео­рии. Но, почитав лекции на протяжении нескольких ме­сяцев, Земмельвайс вдруг по непонятным причинам оставил Вену и вернулся в родной Будапешт. Здесь он нашел место в университете и должность врача-акушера, которой его лишили в Вене. Видимо, он ни минуты не мог больше оставаться в одном городе с Клейном и нуж­дался в свободе действий, даже несмотря на то, что по тем временам Будапешт в медицинском отношении сильно отставал. Друзьям и единомышленникам каза­лось, что их предали. Рискуя репутацией, они поддер­живали Земмельвайса, а он их бросил.

В будапештской клинике, где теперь трудился Земмель­вайс, он усердно внедрял свою систему дезинфекции. Делал он это с таким усердием, что сумел значительно сократить смертность, но… ценой стала отчужденность почти всех врачей и сестер, работавших под его началом. Он наживал все больше врагов и недоброжелателей. Земмельвайс категорично настаивал на применении сво­их новаторских методов, но поскольку не мог подкре­пить их книгами и достоверными результатами научных исследований, то казался окружающим не то фанатиком, навязывающим свои причуды, не то желающим просла­виться гордецом. Пыл, с которым он отстаивал свою правоту, лишь привлекал еще больше внимания к отсут­ствию серьезных научных доказательств. Медики теря­лись в догадках, пытаясь докопаться до истинной причи­ны снижения смертности от послеродовой горячки в клинике Земмельвайса.

Наконец, в 1860 году, под давлением коллег Земмельвайс все же решил написать книгу с полным объяснением своей теории. Когда работа была завершена, оказалось, что труд, изначально задуманный как небольшая брошю­ра, разросся до 600 страниц довольно бессвязного, изо­биловавшего повторами текста, прочитать который было, увы, мало кому под силу. Аргументы Земмельвай­са превращались в гневные, почти апокалиптические об­винения, когда он называл своих оппонентов убийцами за то, что те отказывались признать его правоту.

После публикации книги недоброжелатели и противни­ки полезли из всех щелей. Взявшись за ее написание, Земмельвайс сделал свою работу так скверно, что доводы его выглядели бездоказательными, и недруги получили возможность разбить его в пух и прах, да еще и справед­ливо обвинить в грубости и некорректности высказыва­ний. Бывшие союзники не встали на защиту Земмельвай­са — они уже и сами с трудом его терпели. Он вел себя все более нелепо и претенциозно и спустя некоторое время был уволен с должности в клинике. Затравленный, никем не понятый, оставшись без гроша, он заболел и скончался в 1865 году в возрасте сорока семи лет.

Б.  Изучая медицину в Падуанском университете в 1602 году, англичанин Уильям Гарвей (1578-1657) по­нял, что представления современной науки о сердце и функционировании этого органа вызывают у него се­рьезные сомнения. То, чему их учили, основывалось на теории греческого врача Галена, жившего во II веке. Га­лен полагал, что кровь образуется частично в печени, а частично в сердце, бежит по сосудам и всасывается в тка­ни тела, снабжая их питательными веществами. Гарвея волновал вопрос, сколько же крови содержится в теле. Возможно ли постоянно производить такие огромные объемы жидкости?

Шло время, Гарвей успешно занимался наукой и меди­циной и наконец был избран действительным членом Королевской коллегии врачей в Англии. На протяжении этих лет он продолжал интересоваться вопросами кро­вообращения и роли, которую играет в нем сердце. И вот наконец в 1618 году им была сформулирована ги­потеза: кровь течет не медленно, как предполагал Гален, а очень быстро, сердце же выполняет функцию насоса. И главное — кровь не всасывается органами, а циркули­рует по сосудам.

Проблема заключалась в том, что до поры до времени доказать эту смелую гипотезу никак не удавалось. Тогда вскрыть сердце живого человека было невозможно — это означало мгновенно умертвить несчастного. Един­ственными средствами, доступными для проведения научного исследования, были опыты на животных, или вивисекция, да препарирование человеческих трупов. Однако у животных открытое сердце начинало беспоря­дочно сокращаться и билось намного быстрее, чем обыч­но. Механизмы работы сердца весьма сложны, а Гарвей мог делать выводы лишь на основании контролируемых экспериментов — таких, например, как наложение все­возможных жгутов на кровеносные сосуды.

Проведя множество подобных экспериментов, Гарвей чувствовал, что стоит на правильном пути, но в то же время сознавал, что следующий шаг необходимо тща­тельнейшим образом обдумать. Его гипотеза была ради­кальна. Она рушила представления об анатомии челове­ка, безоговорочно принимавшиеся как научная истина на протяжении столетий. Для Гарвея было ясно, что пу­бликация результатов его исследования вызовет недо­вольство и возмущение, а сам он обретет немало врагов. Размышляя о свойстве человека противиться всему ново­му, Гарвей принял решение отложить публикацию своих результатов, пока теория не приобретет более ясные очертания и не будет подкреплена большим количеством доказательств.

Тем временем исследователь приглашал все новых кол­лег на вскрытия и опыты, всякий раз интересуясь их мне­нием. Большинство под впечатлением от увиденного становились сторонниками его гипотезы. Мало-помалу Гарвей сумел обрести множество единомышленников, а в 1627 году занял высший пост в Коллегии врачей, тем самым практически обеспечив себе должность до конца жизни. Теперь он мог не волноваться, что его гипотезы и теории подвергнутся нападкам.

Будучи придворным медиком сначала при Якове I, а за­тем при Карле I, который взошел на престол в 1625 году, Гарвей старательно трудился, стараясь снискать монар­шую милость: вел себя как хороший дипломат, избегая трений с кем бы то ни было и не позволяя втянуть себя в дворцовые интриги. Держался он скромно, даже сми­ренно. О своих открытиях ученый докладывал королю почти сразу, дабы заручиться его поддержкой. Однажды в больнице лежал юноша с раздробленными ребрами на левой стороне. Рана была так велика, что в образовавшее­ся отверстие можно было видеть бьющееся сердце и даже коснуться его. Гарвей доставил больного ко двору, что­бы продемонстрировать Карлу, как сокращается и рас­слабляется сердечная мышца, как сердце выполняет роль насоса.

Наконец, в 1628 году, ученый опубликовал результаты своих исследований, поместив в начале посвящение Кар­лу I: «Ваше Величество! Сердце животных — основа жизни, начало всего, солнце микрокосма; от него исхо­дит всякая сила. Так и король — основа своего королев­ства, солнце своего микрокосма, сердце государства; от него исходит всякая власть и милость».

Трактат, естественно, наделал шуму, особенно в конти­нентальной Европе, где Гарвей был менее известен. Воз­мущались главным образом старые врачи, которые не могли принять теорию, опрокидывавшую все их представления об анатомии и физиологии. Последовали многочисленные письменные опровержения, попытки дискредитировать открытия Гарвея, но он предпочитал отмалчиваться. Время от времени на гневные нападки выдающихся медицинских светил он, не отвечая публич­но, писал в ответ письма, в которых чрезвычайно любез­но, но в то же время твердо отстаивал свои идеи.

Как и рассчитывал Гарвей, благодаря устойчивому поло­жению при дворе и в медицинской коллегии, огромно­му числу доказательств, собранных за долгие годы и под­робно описанных им в научном труде, его теория посте­пенно пробивала себе дорогу и была наконец признана еще при его жизни. К 1657 году, когда Гарвей покинул этот мир, теория кровообращения стала общепринятой, войдя в медицинскую теорию и практику. Как писал его друг Томас Гоббс: «Гарвей был единственным человеком из тех, кого я знаю, кому, несмотря на зависть и вражду, довелось при жизни установить новую доктрину и уви­деть торжество своих воззрений».

Исторические свидетельства, доносящие до нас истории Земмельвайса и Гарвея, убеждают нас в том, что людям всегда было свойственно недооценивать важнейшую роль социального интеллекта в любых областях, и в част­ности в науке. Например, в большинстве версий жизне­описания Земмельвайса основной акцент делается на трагическую близорукость людей, подобных Клейну, ко­торые и довели молодого венгерского доктора до край­ности. Что касается Гарвея, в исторических источниках дарование ученого и блеск его теории преподносятся как единственная причина успеха. Однако в обоих этих слу­чаях именно социальный интеллект сыграл ключевую роль. Земмельвайс полностью игнорировал его значение; такие аспекты жизни скорее раздражали врача, а значение для него имела исключительно научная истина. Но в сво­ем фанатичном рвении он совершенно напрасно восста­новил против себя Клейна, которому, вероятно, и прежде случалось не сходиться во мнениях со своими ученика­ми, но никогда это не заходило так далеко. Земмельвайс постоянно противоречил своему руководителю и довел отношения до такого состояния, что Клейн его уволил. В результате поборник правды лишился штатной долж­ности в университете, а с ней и возможности распростра­нять свои идеи. Поглощенный всецело войной с Клей­ном, он не уделял достаточного внимания тому, чтобы четко, ясно и доказательно изложить гипотезу, демон­стрируя равнодушие и пренебрежение к мнению окру­жающих, не понимая, как важно убедить их в своей пра­воте. Между тем, потрать Земмельвайс немного времени на то, чтобы как следует описать свои догадки и результа­ты работы, ему удалось бы сберечь намного больше жиз­ней.

Гарвей, с другой стороны, во многом обязан успеху сво­ей гибкости и умению ладить с людьми. Для него было очевидно, что ученый должен уметь многое, в том числе и играть роль придворного. Гарвей привлекал людей к своим исследованиям, добиваясь, чтобы они прониклись сочувствием к его мыслям. Он написал и опубликовал содержательную, аргументированную книгу, в которой доступным языком изложил результаты своей работы. Затем ученый спокойно ждал результатов, позволив кни­ге говорить самой за себя и понимая, что любые громкие выступления будут привлекать внимание к его персоне, но никак не к научному труду. Гарвей не потворствовал глупости некоторых окружающих, позволяя втянуть себя в мелочные конфликты, и мало-помалу все протесты и несогласия сошли на нет.

Важно, чтобы вы понимали: работа — основное, а под­час единственное находящееся в вашем распоряжении средство для выражения вашего социального интеллекта.

Добиваясь хороших результатов, делая свое дело внима­тельно и добросовестно, не упуская мелочей, вы демон­стрируете и свое внимание к коллективу, и желание уча­ствовать в выполнении стоящих перед ним задач.

Описав или представив свою работу в простой и доступной для понимания форме, вы выказываете уважение к аудито­рии или публике в целом. Знакомя других людей со сво­ими проектами и охотно выслушивая их мнение, вы дае­те понять , что нормально воспринимаете работу в ко­манде. Работа, выполняемая качественно, защитит вас и от расчетливых и вероломных недоброжелателей — им будет трудно придраться и противопоставить что-то ва­шим отличным результатам. Если вы чувствуете, что ста­ли объектом давления или интриг членов коллектива, не теряйте голову и не позволяйте этим мелким пакостям пожрать себя. Сохраняя собранность, открыто и друже­ски рассказывая людям о своей работе, вы, во-первых, будете и дальше возрастать в профессии, а во-вторых, выгодно отличаться от тех, кто много шумит, но ничего не производит.

2. Поработайте над подходящим имиджем.

Тересита Фернандес

С ранних лет Тересита Фернандес (род. 1968) жила с ощущением, что смотрит на окружающий мир со сторо­ны, словно наблюдатель. Девочка росла в Майами, штат Флорида, она внимательно изучала взрослых: пригляды­валась, подслушивала их разговоры, пыталась разгадать тайны их непонятного мира. Став постарше, она так же внимательно наблюдала за одноклассниками. Всем стар­шеклассникам полагалось примкнуть к одной из много­численных компаний. Тересита отлично видела, какие порядки царят в каждой из группок, каким правилам там подчиняются, какие поступки ценятся. Сама она, впро­чем, держалась особняком, так как ее не тянуло ни в одну из них.

И к самому Майами Тересита испытывала похожие чув­ства. Девушка тяготела к кубинской культуре, в которой выросла, будучи американкой в первом поколении, — беспечный курортный образ жизни, который здесь ца­рил, не был ей близок. В ее характере присутствовала какая-то мрачность, нервность. Из-за всего этого еще острее становилось чувство, что она изгой, случайная го­стья, везде чужая. В школе были и другие изгои, которые по большей части прибивались к школьному театру или художественной студии, — в местах, где занимаются творчеством, проще быть не таким, как все. Тересите всегда нравилось мастерить, делать что-то своими рука­ми, и она стала посещать уроки изобразительного искус­ства. Однако то, чем занимались на этих уроках, не соот­ветствовало мрачной стороне ее души. Слишком уж легко ей все давалось, работы получались слишком поверхност­ными и приглаженными, им явно недоставало глубины и силы.

В 1986 году, пытаясь как-то определиться в жизни, Тере- сита поступила в университет. Там она стала заниматься скульптурой, продолжив начатое в старших классах. Но глина, материал мягкий и простой в работе, вызывала у нее досаду, как в школе, когда она билась над своими ученическими работами и все никак не могла довести их до сколько-нибудь приемлемого уровня.

Однажды, проходя по мастерской, студентка обратила внимание на скульпторов, которые работали над мону­ментальной конструкцией из металла. Изогнутые сталь­ные листы казались грубыми, какими-то беспощадными, не были похожи ни на что прежде виденное, и Тересите вдруг подумалось: вот этот материал будет, пожалуй, в самый раз для нее. Серебристый, тяжелый, неподда­ющийся металл — на то, чтобы изваять из него задуман­ное, потребуется приложить немало сил. Свойства ме­талла были созвучны ее собственной непокорности, той силе, которую она, несмотря на хрупкость и маленький рост, всегда в себе чувствовала и всегда стремилась вы­разить.

Тересита принялась лихорадочно трудиться. Литье и формовка металла означали работу с высокими темпера­турами, использование ацетиленовой горелки. В тропи­ческом зное Майами труд в таких условиях особенно тя­жел, тем более в дневные часы, поэтому Тересита реши­ла, что будет работать исключительно по ночам. Теперь она жила по странному расписанию: подъем в девять, ра­бота до двух-трех часов утра, а потом сон до вечера. Кро­ме прохлады работа по ночам имела и другие преимуще­ства — вокруг почти никого не было, в ателье царила тишина, ничто не отвлекало, не мешало сосредоточить­ся. Тересита могла сколько угодно экспериментировать над кусками металла, могла делать ошибки, которых ни­кто, кроме нее, не видел. Она могла быть бесстрашной и рисковать.

Не сразу, постепенно Тересита начала обретать власть над материалом и, работая над своими композициями, чувствовала, как меняет и преображает себя. Ей интерес­но было придавать форму грубым, огромным кускам стали, но для этого пришлось изобрести собственный метод. Она сначала делала наброски на бумаге, изобра­жая композицию в целом, затем делила ее на небольшие фрагменты, с которыми ей было под силу справиться. А потом в тишине ночного ателье обрабатывала фраг­менты по отдельности и собирала скульптуры. В скором времени ее работы были выставлены на факультете и в кампусе университета.

На большинство первых зрителей скульптуры Тереситы Фернандес произвели впечатление. В ослепительных лу­чах солнца Майами громадные стальные фигуры излуча­ли ту силу, которую девушка всегда ощущала в себе. Од­нако была и другая реакция, которая поразила ее. Из-за того, что мало кто видел ее за работой, казалось, что скульптуры появились на свет как бы сами собой, словно истекая без усилий из ее рук благодаря удивительному дару. Это привлекло внимание публики к личности мо­лодой художницы. Скульптура не просто была по пре­имуществу прерогативой мужчин — ею занимались са­мые сильные и мужественные представители профессии. В результате о Тересите, чуть ли не единственной жен­щине, работавшей с металлом, поползли слухи, ее имя было окружено всевозможными предрассудками и ми­фами. Несоответствие изящной, женственной внешно­сти тяжелым, монументальным творениям поражало, люди пытались фантазировать, задаваясь вопросами, как удается ей выполнять такую работу и кто она вообще та­кая. Людям, заинтригованным ее характером и прекрас­ными скульптурами, появляющимися словно ниоткуда, Тересита представлялась таинственным, непостижимым существом, смешением мягкости и твердости, анома­лией, колдуньей, наделенной магической властью над металлом.

Став объектом пристального изучения и обсуждения, Тересита неожиданно для себя почувствовала, что пере­стала быть наблюдателем, поглядывающим на людей со стороны, и сама переместилась в центр внимания. Мир искусства пришелся по ней. Впервые в жизни она испы­тывала ощущение удобства, комфорта и желание подоль­ше сохранить эту интригу, поддержать интерес окружа­ющих к ее работе.

Вращаясь среди людей, было, казалось бы, так естествен­но говорить о себе и своих переживаниях, и все же Тере­сита интуитивно поняла, что ослабит ошеломляющее впечатление от своих скульптур, если станет откровен­ничать о том, сколько времени и сил отдает каждому своему детищу, о том, что ее произведения — плод тяже­лого труда и суровой самодисциплины. Иной раз — она осознала это с полной ясностью — скрытое от глаз ока­зывается более красноречивым и мощным. Тересита ре­шила не разрушать этого имиджа. Она продолжала окру­жать себя и свои скульптуры ореолом таинственности, никому не рассказывала, как работает, держала в секрете обстоятельства своей личной жизни и позволяла людско­му воображению дорабатывать ее портрет.

Продолжая развиваться и расти, девушка, однако, стала замечать, что имидж, созданный в университетские годы, уже не в полной мере соответствует ее личности. Кое-что, поняла она, теперь начинает играть против нее, и, если упустить это обстоятельство, не отнестись к нему с должным вниманием, о ней будут судить «по одежке», видя просто привлекательную девушку, а серьезного мастера за этим фасадом так и не заметят. Уклончивость и нежелание говорить о себе можно счесть попыткой скрыть за немногословием отсутствие ума — возможно, ее воспринимают как неотесанную ду­рочку, которая творит по наитию, в силу природной одаренности, но не может тягаться с настоящими интеллектуалами среди художников. С подобными пред­убеждениями приходилось сталкиваться не только ей, но и многим художникам-женщинам. Любая расплыв­чатость или нерешительность в высказываниях о своих работах грозила создать ошибочное впечатление, что она легковесна и мало что понимает в искусстве. Осо­знав это, Тересита стала работать над более соответству­ющим ей стилем — теперь она охотно обсуждала свои произведения, уверенно и авторитетно рассказывая о том, какое содержание вкладывает в них, и в то же время не спешила приоткрывать завесу тайны над процессом создания скульптур. Тересита давала понять — она не легкомысленная простушка и отлично разбирается в своем предмете. Если художники мужского пола стре­мятся выглядеть глубокомысленными и все понима­ющими, ей как женщине это тем более необходимо. До­стоинство, с которым она держалась, смягчало резкость и решительность высказываний, но не мешало заметить, что она отнюдь не пустышка.

Шли годы, Тересита Фернандес теперь работала с самы­ми разными материалами и получила мировое призна­ние как талантливый скульптор-концептуалист. Однако и теперь она не переставала трудиться над своим имид­жем, корректируя его в зависимости от меняющихся об­стоятельств жизни. Существует предвзятое мнение о ху­дожниках как людях поверхностных и ограниченных и не интересующихся ничем, кроме событий в мире ис­кусства. Тересита вознамерилась опровергнуть и этот стереотип. Она стала выступать перед публикой, расска­зывая о своих произведениях и идеях, и демонстрирова­ла при этом широту мысли и недюжинную эрудицию. Восхищенные слушатели поражались вызывающим не­соответствием между кажущейся простотой этой ми­ловидной женщины и сложностью и глубиной ее выска­зываний. Оказывается, Тересита Фернандес отличалась познаниями в самых разных областях помимо изобрази­тельного искусства, разносторонность интересов отра­жалась и в ее работах, благодаря чему она стала известна самому широкому кругу людей за пределами художественного мирка. Она научилась общаться и держалась одинаково непринужденно и с шахтерами, добывающи­ми графит для ее работ, и с высоколобыми искусствове­дами. Такая пластичность, в чем-то родственная изво­ротливости придворных, изменила жизнь художницы к лучшему, а главное, сделала невозможным применение к ней каких бы то ни было шаблонов и штампов. Можно сказать, что собственный публичный образ стал для Те- реситы новой формой творчества — особого рода мате­риалом, который она изменяла и обрабатывала, прислу­шиваясь к своей интуиции.

Этот факт не всеми признается, и об этом не очень при­нято говорить, и все же то, какими мы являем себя миру, играет существенную роль в нашей успешности вообще и в нашем продвижении на пути к мастерству. Обратим­ся к примеру Тереситы Фернандес. Если бы она полно­стью сосредоточилась лишь на своем творчестве, остава­ясь такой, какой была изначально, предвзятое отношение окружающих могло воспрепятствовать ее успеху. Начни она после первой удачи трезвонить на каждом углу о ме­тодах работы по металлу, в ней увидели бы трудоголика, рабочую лошадку, ремесленника — и не более того. Еще и обвинили бы в том, что она обычная выскочка, решив­шая обратиться к «мужскому» материалу как к рекламно­му трюку, чтобы выделиться, привлечь к своей особе внимание. Недоброжелатели, выискивая ее слабые места, непременно нашли бы за что зацепиться.

Известность, и не только в среде искусства, часто влечет за собой такое безжалостное отношение. Сумев посмо­треть достаточно отстраненно и на себя со стороны, и на мир искусства, Тересита Фернандес интуитивно почув­ствовала, что может обрести настоящую власть, созна­тельно относясь к формированию своей личности и впе­чатления, производимого на окружающих.

Важно понять: люди склонны судить о вас по внешнему впечатлению. Если вы не отнесетесь к этому с полным вниманием и всерьез сочтете, что достаточно оставаться самим собой, вам начнут приписывать всевозможные ка­чества, совсем не ваши, зато подходящие под то, что люди захотят в вас увидеть. Все это может сбить вас с толку, смутить, вызвать неуверенность в себе, а в резуль­тате поглотит ваше внимание, отрывая его от более важ­ных вещей. Размышляя о чужих суждениях, о том, кто и что может о вас подумать, вы вскоре почувствуете, что не в силах сосредоточиться на работе. Единственная за­щита — повернуть этот процесс вспять, сознательно управляя внешними впечатлениями.

Создавайте тот имидж, который вам в настоящий момент удобен, и управляйте суждениями о вас.

Временами вам будет ка­заться, что лучше отойти в сторону, чтобы окутать себя некой таинственностью и тем самым придать себе значи­тельность. В другой период жизни вам, возможно, захо­чется больше открытости и прямоты — и вы станете ме­нять имидж в этом направлении. Главное — не застывать в одном качестве, иначе вас могут раскусить, «вычис­лить». Старайтесь всегда быть на шаг впереди обще­ственного мнения о себе.

Работу по формированию имиджа следует рассматри­вать исключительно как важный элемент социального интеллекта, в ней нет решительно никакого зла или ко­варства. Все мы и так носим маски на публике и, оказы­ваясь в разных обстоятельствах, играем различные, соот­ветствующие этим маскам роли. Думайте об этом как о театре. Создавая образ — таинственный и интригу­ющий, — вы, словно актер, играете перед зрителями и доставляете им удовольствие своим мастерством. Вы пробуждаете воображение зрителей, позволяя им прое­цировать на себя свои фантазии, или направляете их внимание на какие-то свойства, вами искусно сыгран­ные. Однако в частной жизни можно позволить себе сбросить маски и остаться собой. В нашем многообраз­ном, многокультурном мире очень важно уметь свобод­но и естественно держаться в любой среде и нигде не вы­глядеть белой вороной. Научитесь получать удоволь­ствие от собственной гибкости и умения создавать образы — и станете непревзойденным актером на этой сцене.

3. Смотрите на себя глазами окружающих.

Темпл Грандин

Страдая в детстве от аутизма, Темпл Грандин (подроб­ный рассказ о ее детстве и юности вы найдете в первой главе) должна была преодолеть много препятствий, но к концу школы ей удалось — благодаря страстному жела­нию и ценой огромных усилий — преобразиться в та­лантливую ученицу с большими задатками. Девушка по­нимала, что самое трудное для нее — общение. С живот­ными Темпл без малейших усилий устанавливала почти телепатическую связь, позволявшую понимать их настро­ения и желания, а вот с человеческими существами дело обстояло иначе. Люди были для нее слишком сложны, часто казалось, что они общаются с помощью не слов, а каких-то едва уловимых, почти незаметных знаков — на­пример, когда вся компания вдруг разражалась дружным смехом, словно повинуясь некому общему ритму, кото­рый она, Темпл, не могла постичь. Она чувствовала себя настоящей инопланетянкой, наблюдая за тем, как взаи­модействуют эти непостижимые для нее создания.

Казалось, преодолеть неловкость в общении с людьми ей не удастся никогда. Но было кое-что и в ее власти — собственная работа. Темпл решила: в любом деле она до­бьется такого успеха, что несостоятельность в общении с людьми не будет иметь значения. Однако, окончив колледж с дипломом специалиста по поведению живот­ных и приступив к работе консультанта по проектирова­нию расколов и загонов для крупного рогатого скота, Темпл, наделав ошибок и набив шишек, поняла, что ее план совершенно неосуществим.

Как-то однажды Грандин наняли на животноводческий комбинат для того, чтобы усовершенствовать его плани­ровку в целом. Она отлично справилась со своей задачей, но вскоре начала замечать, что оборудование то и дело ломается. Создавалось впечатление, что все дело в каких- то ее ошибках. Девушка точно знала, что это не так, что причиной поломок не могут быть ее недочеты. Проведя небольшое расследование, она выяснила, что проблемы возникают только в дежурство одного из инженеров. Напрашивался единственно возможный вывод: этот че­ловек нарочно портит оборудование, чтобы бросить тень на Темпл и ее работу. Подобное казалось бессмыс­ленным — зачем кому-то нарочно портить машины, вре­дить нанявшей его компании? Это вам не проект коров­ника, справиться с такой задачкой ее ум не мог. Темпл вынуждена была сдаться и уйти с работы.

В другой раз инженер нанял Темпл для решения опреде­ленной проблемы, но через несколько недель она заме­тила, что и другие конструкции на ферме в безобразном состоянии и пользоваться ими опасно. Она написала президенту компании письмо, в котором указала на это обстоятельство. Тон письма был слегка резковат, но Темпл устала от людей, закрывавших глаза на очевидное. Вскоре ее уволили без объяснений, но по всему было ясно, что причина увольнения — то самое письмо.

Обдумывая эти и другие случаи, мешавшие ей успешно работать, Темпл поняла, что проблема в ней самой. Де­вушка и раньше знала, что нередко своими словами или поступками раздражает окружающих и поэтому многие избегают ее. В прошлом она пыталась жить, закрывая глаза на эти неприятные обстоятельства, теперь же не­умение общаться с людьми стало серьезным препятстви­ем, которое мешало ей зарабатывать на жизнь.

С самого детства Темпл Грандин обладала одной особен­ностью — она умела взглянуть на себя со стороны, слов­но на другого человека. Поначалу это было мимолетное ощущение, которое появлялось и уходило, но, став взрос­лой, Темпл поняла: этим даром можно воспользовать­ся — почему бы ей не проанализировать свои прошлые ошибки так, будто изучаешь действия другого человека?

Например, в случае с инженером, который портил обо­рудование, девушка ясно вспомнила, что почти не обща­лась ни с ним, ни с его коллегами, заявив, что со всем справится сама. Она припомнила также, как с неукосни­тельной логикой представляла свои идеи по проекту, но отмела все попытки обсудить его. В случае с письмом президенту компании Темпл резко критиковала и осуж­дала людей в присутствии коллег, а когда начальник объ­явил ей об увольнении, даже не попыталась поговорить с ним. Эти и похожие эпизоды вставали перед глазами так ярко, что в конце концов Темпл поняла свою пробле­му — она унижала этих людей, заставляла почувствовать себя ненужными. Она, девчонка, задела мужское само­любие многих, за что и поплатилась.

В случае с Темпл понимание своих ошибок не могло прийти благодаря сопереживанию, эмпатии — это было интеллектуальное упражнение, похожее на разгадывание кроссворда или головоломки. Но именно из-за того, что эмоционально эти ситуации не затрагивали ее слишком глубоко, ей удалось без особого труда докопаться до причин и внести необходимые поправки в свое поведе­ние. В дальнейшем она обсуждала свои предложения с инженерами, старалась как можно больше вовлекать их в работу и ни при каких обстоятельствах не подвергала унизительной прилюдной критике. Так Темпл вела себя на всех последующих местах работы, пока это не вошло в привычку и не стало ее второй натурой.

Постепенно, по-своему развивая социальный интеллект, Темпл стала справляться и с собственной неуверенно­стью — и добилась успехов в профессии. В 1990-х годах, когда ее известность росла, ее не раз приглашали высту­пить — сначала с рассказом о том, как она смогла пре­одолеть аутизм и стать профессионалом высокого класса, а позднее как эксперта в области поведения животных.

Поначалу Грандин была уверена, что выступления пре­красно ей удаются. Лекции были насыщены полезной информацией, каждая мысль проиллюстрирована слай­дами. Но спустя некоторое время ей в руки попали ре­зультаты опроса, в котором слушатели оценивали высту­пление, и Темпл была шокирована тем, что узнала. Люди жаловались, что она не поднимает на них глаз, механи­чески читает текст по конспекту и избегает контакта с аудиторией, производя впечатление неприветливой и даже грубой. У слушателей создавалось впечатление, что она раз за разом барабанит один и тот же текст, с теми же слайдами, будто робот.

Странно, но это не огорчило Темпл. Наоборот, возмож­ность обратной связи ее воодушевила. Анкеты слушателей давали ясную и реалистичную картину того, как ее видят со стороны, а именно это и было ей нужно для исправле­ния ошибок. Она с энтузиазмом взялась за дело, испол­ненная решимости исправиться и стать квалифицирован­ным лектором. Собрав достаточное количество анкет с оценками, Темпл рассортировала их, выбирая те критиче­ские замечания, которые казались наиболее осмысленны­ми. Отталкиваясь от этих мнений, она стала менять стиль чтения лекций: вкрапляла в текст выступления истории и даже шутки, уменьшила количество слайдов, а логические схемы разбавляла забавными картинками. Сами выступле­ния Темпл стала делать короче, научилась говорить, не за­глядывая в свои заметки, и старалась в конце ответить на все вопросы слушателей, сколько бы их ни задали.

Те, кто присутствовал на первых лекциях Грандин, а по­том слышал ее выступления через несколько лет, не мог­ли поверить, что перед ними один и тот же человек: она стала вдохновенным рассказчиком, способным без труда удерживать внимание аудитории. Эти люди не могли даже представить, почему в ней произошли такие изме­нения к лучшему, и оттого преображение казалось еще более удивительным.

У каждого или почти каждого из нас имеются свои про­блемы в сфере общения, от безобидных и мелких до се­рьезных, реально осложняющих жизнь. Возможно, мы бываем чересчур многословны или не до конца честны в критике окружающих, а может быть, слишком легко оби­жаемся, если люди не восторгаются нашими идеями. Если такие проявления не единичны, а повторяются до­статочно часто, мы задеваем и обижаем людей, причем сами порой не понимаем, как и почему это получается. А причина этого двояка: во-первых, мы отлично видим ошибки и промахи других, а вот объективно оценить са­мих себя подчас не можем, ослепленные эмоциями и различными комплексами. Кроме того, люди не всегда правдиво говорят нам о наших ошибках. Они боятся, что замечания приведут к конфликту, или не хотят вы­глядеть мелочными придирами. Поэтому бывает доволь­но трудно отследить свои промахи, не говоря уж о том, чтобы их исправить.

Иногда и с нами такое бывает: выполняем какую-то ра­боту, казалось бы, блестяще, а потом с удивлением узна­ем, что другим все видится вовсе не в столь радужном свете. В такие минуты мы осознаем несоответствие меж­ду собственным эмоциональным восприятием нашей работы и объективной реальностью и радуемся тому, что отзывы окружающих помогают выявить недочеты, которых мы сами, возможно, никогда бы не отследили. Точно такое же несоответствие, однако, существует и на уровне общения. Люди видят наше поведение со сто­роны, и то, как нас воспринимают, почти никогда не со­впадает с тем, какими мы сами себя представляем.

Спо­собность посмотреть на себя глазами других — это настоящая сила и немалое преимущество для нашего со­циального интеллекта.

 Мы получаем возможность ис­править свои недостатки, обижающие людей, увидеть свою роль в создании конфликтных и других негатив­ных ситуаций, более реалистично оценить себя.

Чтобы взглянуть на себя объективно, мы должны после­довать примеру Темпл Грандин. Начать этот процесс можно с анализа каких-то прошлых неприятных проис­шествий — предположим, кто-то саботировал вашу ра­боту, начальник уволил без видимых причин, с вами по­скандалил коллега. Лучше начать с событий, случивших­ся не вчера, а хотя бы несколько месяцев назад и уже «отболевших». Препарируя их, мы должны сосредото­читься именно на своей роли в возникновении или усу­гублении негативной ситуации. Проанализировав не­сколько таких инцидентов, мы наверняка уловим некую закономерность, выявляющую наш промах или черту ха­рактера, нуждающуюся в исправлении. Взглянув на эти события с точки зрения других участников, мы получаем возможность ослабить эмоциональные тиски, влияющие на нашу самооценку. Это помогает нам понять, какие ошибки мы делаем, почему делаем и как можем их ис­править. Можно также обратиться к мнению людей, ко­торым мы доверяем, и попросить их дать оценку нашим поступкам, убедив их предварительно в том, что дей­ствительно хотим и готовы услышать критику в свой адрес. Так, медленно и постепенно, мы будем учиться са­моотстраненности, которая позволит овладеть второй важной частью социального интеллекта — способностью видеть себя в истинном свете.

4. Проявляйте снисхождение к людской глупости

Иоганн Вольфганг Гёте — Йозеф Штернберг — Дэниел Эверетт

В 1775 году двадцатишестилетний немецкий поэт и ро­манист Иоганн Вольфганг Гёте (впоследствии фон Гёте) был приглашен в Веймар восемнадцатилетним герцогом Карлом Августом. Семья герцога прилагала старания, чтобы превратить тихий провинциальный Веймар в центр литературы и искусств, так что пребывание Гёте при дворе было весьма желательно для достижения этой амбициозной цели. Вскоре после прибытия литератора герцог предложил ему занять высокий пост в кабинете министров и роль личного советника, которые Гёте со­гласился принять, решив остаться в Веймаре. Поэт не только усматривал в таком назначении возможность но­вых впечатлений, но и надеялся, что его возвышенные идеи покажутся полезными правителю Веймара.

Сам Гёте происходил из зажиточной бюргерской семьи и не имел достаточного опыта общения с дворянами. Те­перь же, заняв почетное место при герцогском дворе, он быстро сблизился с аристократическим обществом. Од­нако не прошло и нескольких месяцев, как жизнь в Вей­маре стала казаться Гёте невыносимой. День за днем про­ходил у придворных в круговерти увеселений — карточ­ную игру сменяла охота, но главное, бесконечные пересуды, обмен слухами и сплетнями. Мимолетное за­мечание господина X или отсутствие госпожи У на ве­чернем приеме раздувались до событий великой важно­сти, и придворные не жалели сил, обсуждая, что бы все это значило. После посещения театра все судачили толь­ко о том, кто в чьем обществе появился, или досконально разбирали, как смотрелась на сцене новая актриса, но ни­когда обсуждение не касалось самого спектакля.

Если в разговоре Гёте позволял себе упомянуть о работе над какой-либо реформой, кто-нибудь из придворных вдруг начинал возмущаться, прикидывая, что грядущие изменения будут означать для того или иного министра, как пошатнется при этом его собственное положение при дворе, и идеи Гёте терялись в ходе пылкой и острой дискуссии. Да, он был знаменитым писателем, но это ничего не меняло, придворных не интересовало мнение прославленного автора известнейших в то время «Стра­даний юного Вертера». Куда забавнее было рассказывать прославленному романисту о своем и наблюдать за его реакцией. А их интересы, что ни говори, были ограни­чены тесным двором и интригами.

Гёте чувствовал себя пойманным в капкан — он дал со­гласие герцогу и серьезнейшим образом относился к своим обязанностям, но мысль об общении с придвор­ными, на которое он был отныне обречен, казалась не­стерпимой. Будучи, однако, реалистом, писатель решил, что бессмысленно сетовать на то, что изменить не в си­лах. Итак, смирившись с мыслью, что в ближайшие не­сколько лет единственным его обществом будут те самые придворные, Гёте разработал стратегию, позволяющую возвести необходимость в добродетель: он стал крайне немногословен и высказывал свое мнение по любым во­просам лишь в редчайших случаях. Он не прерывал сво­их собеседников, предоставляя им беспрепятственно разглагольствовать на ту или иную тему. Слушая, он на­девал маску вежливого интереса, а сам в это время вни­мательно наблюдал, как если бы перед ним действовали театральные персонажи на сцене. Придворные открыва­ли ему свои тайны, делились кукольными драмами и пу­стыми мыслишками, а Гёте улыбался и всякий раз при­нимал их сторону.

Придворные не догадывались, что служат ему богатей­шим материалом, — их характеры, обрывки диалогов, истории, прихоти и капризы найдут место в произведе­ниях, которые Гёте напишет в будущем. Так писатель из­бавился от разочарования, превратив его в плодотвор­ную и приятную игру.

Великий американский кинорежиссер австрийского происхождения, Джозеф фон Штернберг (1894-1969) прошел путь от посыльного на студии до одного из са­мых успешных кинематографистов Голливуда 1920­1930-х годов. На протяжении всей карьеры, которая за­кончилась в пятидесятые годы, ему помогал особый взгляд на мир, философия, которую выработал для себя Штернберг-режиссер: важен только финальный про­дукт, то, что получаешь на выходе. Его задачей было до­стигать всеобщего согласия в команде, чтобы вести про­изводство фильма в задуманном направлении, добиваясь результата любыми средствами. Главной помехой, не по­зволявшей ему осуществлять свои замыслы, неизбежно становились актеры. Мысли большинства из них посто­янно были заняты исключительно собой и своим успе­хом. Фильм как целостное произведение значил для них куда меньше, чем интерес, вызванный ролью. Во время съемок каждый тянул одеяло на себя, норовя оказаться в центре внимания, отчего подчас страдало качество филь­ма. Чтобы работать с такими актерами, фон Штернбергу приходилось идти на хитрости, прибегать к различным уловкам, чтобы заставить выполнить требуемое.

В 1930 году фон Штернберга пригласили в Берлин для съемок самой известной его картины «Голубой ангел». Главную мужскую роль в ней должен был играть Эмиль Яннингс, актер с мировым именем. Проводя кастинг на главную женскую роль, фон Штернберг открыл малоиз­вестную немецкую актрису по имени Марлен Дитрих, которую впоследствии снял в семи своих лентах, сотво­рив из нее настоящую звезду.

С Яннингсом фон Штернбергу уже приходилось рабо­тать вместе, и он знал, что артист непроходимо глуп и капризен. Казалось, Яннингс специально делает все, что может, дабы помешать съемочному процессу. Любые за­мечания режиссера он воспринимал как личное оскор­бление. Излюбленным приемом было втягивать режис­сера в бессмысленные скандалы и мотать ему нервы до тех пор, пока тот не выдохнется и не позволит Яннингсу поступать так, как он захочет.

Фон Штернберг уже знал, что его ожидает, и подгото­вился к инфантильным играм Яннингса. Для начала актер потребовал, чтобы режиссер каждое утро являлся к нему в грим-уборную и уверял в своей любви и восхище­нии, — фон Штернберг выполнил это без возражений. Яннингс захотел, чтобы режиссер ежедневно приглашал его на ланч и выслушивал соображения о фильме, — фон Штернберг пошел и на это, терпеливо выслушивая чудовищные бредни актера. Стоило фон Штернбергу выказать внимание к любому другому артисту, как Ян­нингс устраивал дикие сцены ревности, так что режиссе­ру приходилось изображать кающегося грешника.

Выполняя все безумные требования Яннингса, режиссер выбивал оружие у него из рук, лишая главного удоволь­ствия — за время съемок он не позволил втянуть себя ни в один скандал. Но время шло, и фон Штернбергу при­ходилось лукавить, чтобы перехитрить актера и заставить выполнять свои требования.

Во время съемок одного из эпизодов Яннингс по какой- то необъяснимой причине отказался войти в дверь и устроил по этому поводу сцену. В ответ режиссер ти­хонько велел установить самый жаркий софит таким об­разом, чтобы он буквально обжигал Яннингсу шею, не давая задерживаться на месте и вынуждая скорее пройти в дверь. Свою первую сцену (а «Голубой ангел» был в числе первых звуковых фильмов) Яннингс провел почти пародийно, с неестественными, преувеличенно напы­щенными интонациями. Фон Штернберг невозмутимо и любезно поздравил его, заметив вскользь, что в подоб­ной манере в фильме будет говорить только Яннингс, — разумеется, на фоне остальных актеров это будет смотреться невыгодно и вызывать смех в зале, но так уж тому и быть. Яннингс поспешно отказался от нелепого акцен­та. Стоило актеру закапризничать и оскорбленно уда­литься к себе в грим-уборную, фон Штернберг тут же подсылал к нему кого-нибудь с известием, что режиссер воркует с Марлен Дитрих, окружая ее заботой. Ревни­вый артист немедленно кидался на съемочную площадку, чтобы посостязаться за внимание режиссера. От эпизода к эпизоду фон Штернберг ловко маневрировал, направ­ляя актера в нужном ему направлении, и буквально вы­нудил Яннингса сыграть, возможно, самую блистатель­ную роль за всю его карьеру.

Как уже рассказывалось во второй главе, Дэниел Эверетт со своей семьей в 1977 году отправился в дебри Амазон­ки, чтобы жить там среди людей племени пираха. Супру­ги Эверетт были лингвистами и антропологами, и перед ними стояла задача изучить язык пираха — его в то вре­мя считали самым трудным, не поддающимся расшиф­ровке, — чтобы перевести на этот самобытный язык Би­блию. Медленно, но работа все же продвигалась, Эверетт двигался вперед, используя приемы лингвистического исследования, которым его обучали в университете.

Дэниел был хорошо знаком с трудами Ноама Хомского, крупнейшего лингвиста, профессора Массачусетского технологического института, выдвинувшего смелую ги­потезу, что все языки мира связаны между собой, а сама грамматика строго задана структурой человеческого моз­га, являясь частью нашего генетического кода. Это озна­чает, что по природе своей все языки наделены общими чертами. Уверенный в правоте Хомского, Эверетт изо всех сил бился, стараясь найти эти универсальные черты в языке пираха. Однако со временем, посвятив годы свое­му занятию, Дэниел обнаружил в теории Хомского мно­жество пробелов и усомнился в ее правильности.

В результате серьезного изучения и глубоких раздумий Эверетт пришел к выводу, что в языке пираха отражены многие особенности их жизни в джунглях. Он опреде­лил, к примеру, что в культуре пираха особое внимание придается «непосредственному переживанию»: того, что они не видели собственными глазами, для пираха не су­ществовало, а следовательно, в их языке почти не было слов для описания предметов и явлений, выходящих за рамки непосредственного переживания. Работая над этой своей концепцией, Эверетт предположил, что, даже если базовые свойства всех языков действительно уни­версальны и запрограммированы генетически, каждый язык при этом содержит элементы, отражающие уни­кальность породившей его культуры. В том, как мы гово­рим и думаем, культура играет более важную роль, чем мы могли бы предположить.

В 2005 году Эверетт наконец счел возможным опубли­ковать свои революционные гипотезы в антропологиче­ском научном журнале. Он догадывался, что, обнародо­вав результаты своей работы, вызовет оживленную дис­куссию, но абсолютно не был готов к тому, что последовало за выходом статьи в свет.

Студенты и аспиранты Массачусетского технологиче­ского института во главе с Хомским начали настоящую травлю Эверетта. Когда он выступал с докладом на круп­ном симпозиуме в Кембриджском университете, неко­торые из этих лингвистов специально отправились туда. Эверетта засыпали каверзными и провокационными во­просами, целью которых было нащупать бреши в его теории и поставить в неловкое положение. Эверетт, для которого все это явилось полной неожиданностью, рас­терялся и оказался не на высоте. То же самое продолжа­лось и на последующих его выступлениях. Недоброже­латели цеплялись к малейшей оговорке или неточности в речи или сочинениях и использовали эти неточности, чтобы дискредитировать гипотезу в целом. Нападающие даже переходили на личности — публично называли Эверетта шарлатаном и высмеивали мотивы его поездки к пираха. Даже сам Хомский намекал на то, что Эверетт отправился в эту экспедицию ради денег и славы.

Когда Эверетт опубликовал первую свою книгу «Не спать — змеи!», некоторые из соратников Хомского пи­сали письма критикам и литературным обозревателям, пытаясь опорочить автора, и уговаривали вообще не об­суждать книгу в прессе — она ненаучна и написана на непозволительно низком уровне, заявляли они. Дело до­шло до того, что ненавистники использовали связи, что­бы оказать давление на Национальное государственное радио, где готовился большой сюжет, посвященный Эве­ретту. Передачу отменили.

Поначалу Эверетту приходилось трудно, он выходил из себя, не в силах сдержать эмоции. Аргументы его хулите­лей не дискредитировали теорию, а лишь указывали на отдельные недочеты. Очевидно, истина их не интересо­вала, куда важнее была задача выставить его в черном све­те. Достаточно скоро Эверетту удалось справиться с нер­вами, и тогда он начал использовать злобные нападки в своих целях. Из-за них он поневоле снова и снова обду­мывал и усиливал свои аргументы; недруги заставляли его ответственнее относиться к своим высказываниям, не до­пускать промахов. Эверетт мысленно возвращался к при­диркам своих критиков и в своих последующих статьях опровергал их одну за другой. Благодаря этому он отто­чил перо, стал яснее мыслить, а поднятая против него кампания лишь увеличила продажи книги «Не спать — змеи!», заставившей многих изменить взгляды и перейти в лагерь его сторонников. В конце концов, Эверетту оста­валось лишь благодарить врагов за то, что они помогли ему отшлифовать работу и закалили его характер.

В жизни вам постоянно и на каждом шагу будут встре­чаться глупцы. Их просто слишком много, поэтому избе­жать встречи нет шансов. Понять, что перед вами недале­кий человек, можно по следующим приметам. В реальной жизни по-настоящему важна перспектива, отдаленные ре­зультаты, и важно по возможности эффективно и творче­ски выполнять свое дело. Собственно, это и должно быть главной целью, которой люди руководствуются в своих действиях. У глупцов же шкала ценностей другая. Они придают преувеличенное значение вещам кратковремен­ным, сиюминутным: их заботит, как бы урвать денежный куш, «засветиться» в прессе или иным образом привлечь к себе внимание, предстать в выгодном свете. Ими управ­ляет не разум, а эгоизм и собственные комплексы. Им свойственно наслаждаться интригами и заговорами и устраивать скандалы просто ради того, чтобы пощекотать нервы. Если они критикуют, то обращают внимание на вещи второстепенные и неважные для общей картины. Собственный успех, карьерный рост, теплое местечко для них важнее истины. Им недостает обычного здравого смысла, они не жалеют сил, трудясь над вещами, не име­ющими никакой ценности, и при том не замечают про­блем, грозящих гибелью в перспективе.

Имея дело с глупцами, мы нередко опускаемся до их уровня, и такая тенденция вполне понятна. Они допека­ют нас, раздражают, втягивают в свары, так что в резуль­тате мы чувствуем себя ничтожными, измотанными и вконец сбитыми с толку. Мы теряем представление о том, что действительно важно. Одержать верх в споре с глуп­цами невозможно, как невозможно сделать их своими союзниками или убедить в чем-то, потому что ни о дово­дах разума, ни о последствиях своих поступков глупцы не помышляют, им это неважно. Вы только потратите впустую драгоценное время и эмоциональную энергию.

Для того чтобы выдерживать общение с глупцами без урона для себя, вы должны принять следующее к ним от­ношение: они — просто часть нашей жизни, как камни или мебель.

Свои слабые стороны есть у каждого из нас, всякий в чем-то неумен, в чем-то может сглупить, у всех нас порой бывают моменты, когда мы теряем голову, проявляем недальновидность или тешим свое самолю­бие, — такова человеческая природа. Увидев проявления глупости в себе, вы легче сможете принять это и в про­чих людях. Такой подход позволит вам снисходительно улыбаться их странностям, терпеливо отнестись к ним, как к неразумным детям, а главное — не делать безумных попыток изменить их. Все это — часть человеческой ко­медии, и вам решительно не из-за чего огорчаться и му­читься бессонницей. Такое отношение — снисхождение к людской глупости  — должно стать важной темой на этапе ученичества, во время которого вас почти наверня­ка ожидает встреча с подобными типами. Если они причиняют вам серьезные неприятности, вы должны нейтрализовать наносимый ими вред, полностью сосре­доточившись на достижении своих целей и прочих дей­ствительно важных вещах и по возможности игнорируя происки глупцов. Вершиной мудрости, однако, было бы пойти еще дальше и фактически воспользоваться глупо­стью других как материалом для своей работы, примера­ми того, как не нужно поступать и чего следует избегать, или для поиска способов обратить их действия себе на пользу. В таком случае чужая глупость сыграет вам на руку, помогая добиться полезных результатов, к кото­рым, впрочем, глупец отнесся бы с презрением.

Оборотная сторона. Пол Грэм

Работая над диссертацией в области вычислительной техники и информатики в Гарвардском университете, Пол Грэм понял, что интриги и политиканство претят ему в любых проявлениях. (Более подробно о Поле Грэ­ме можно прочитать во второй главе.) Сам он был не си­лен в подобных делах, и его бесконечно раздражало, ког­да другие люди хитрили и ловчили, а он периодически оказывался втянутым в подобные ситуации. Первое же поверхностное знакомство с полной интриг жизнью ка­федры убедило Грэма, что он не создан для подобной среды. Это впечатление усилилось спустя несколько лет, когда он устроился работать в компанию, занимающую­ся программным обеспечением. Практически все, что в ней происходило, казалось Полу иррациональным бре­дом — крепких профессионалов поувольняли, главой компании был назначен торговый агент, и в результате новые продукты выпускались с неоправданно долгими перерывами. Все эти необдуманные, неверные решения объяснялись тем, что решающими аргументами при их принятии слишком часто были подковерные игры в ко­манде и борьба самомнений.

Чувствуя, что для него это положение невыносимо, Пол принял свое решение: по возможности избегать всего этого и не мараться. Избегать — значит работать в со­всем крошечных, никому не известных компаниях, но трудности закалили Грэма, научили собранно и творче­ски выполнять любые задания. Впоследствии, создав «Y-Комбинатор», своего рода тренажер, обучающий мо­лодых предпринимателей запускать инновационные проекты, Грэм не мог предотвратить роста компании, настолько успешной она была. Он принял два важных решения: во-первых, поручил своей жене и деловому партнеру, Джессике Ливингстон, как человеку, наделен­ному высоким социальным интеллектом, разбираться со всеми сложными ситуациями, касавшимися людей. Во- вторых, следил за тем, чтобы в компании поддерживалась свободная, небюрократическая структура.

Если у вас, как у Пола Грэма, не хватает терпения на то, чтобы учиться управлять тончайшими и хитроумными сто­ронами человеческой натуры, лучше всего просто держать­ся подальше от подобных ситуаций, стараясь в них не по­падать. Правда, тогда вам едва ли доведется трудиться в многолюдных коллективах — если людей не горстка, а хотя бы чуть больше, политические соображения непременно всплывут на поверхность. Это означает, что вам лучше ра­ботать на себя или в очень маленьких коллективах.

Требовать, чтобы люди с тобой гармонировали, — непростительная глупость.

Я ее никогда не совершал

 Иоганн Вольфганг Гёте

Но даже в таком случае начатки социального интеллекта у себя лучше воспитать — это поможет вовремя распо­знать хищников и угадать их намерения, а также обаять и обезоружить трудных в общении людей. Дело в том, что, как бы вы ни старались избегать неприятных ситуаций, в которых подобные знания требуются, мир вокруг нас есть не что иное, как огромный королевский двор, пол­ный интриг и интриганов, и рано или поздно вы неиз­бежно окажетесь втянутым в одну из них. Пытаясь со­знательно отгородиться от этой системы, вы лишь затя­нете свое ученичество, затормозив на этапе освоения социального интеллекта, а в результате рискуете приоб­рести самую скверную форму наивного простодушия, со всеми вытекающими из этого бедствиями.

Глава V. Пробудить многогранный разум: творческая

 активность

Все глубже знакомясь с делом, овладевая новы­ми навыками и осваивая законы, определяющие деятельность в вашей сфере, вы постепенно будете мыслить все более активно. Разум начнет искать способы применить полученные знания в наиболее полном соответствии с вашими на­клонностями. Помешать расцвету этих естествен­ных творческих процессов может отнюдь не от­сутствие таланта, а только ваше собственное нежелание трудиться. Страдая от неуверенности и комплексов, вы поневоле будете обуздывать себя, не давать ходу своим знаниям, как насто­ящий консерватор. Вы станете подстраиваться под мнение коллектива и строго держаться того, чему вас учили. Откажитесь от этого, заставьте себя двигаться совсем в другую сторону! Закан­чивая ученичество, вы должны становиться все увереннее. Не расслабляйтесь, считая, что знае­те уже достаточно, расширяйте познания в смеж­ных областях, давайте пищу уму, нащупывайте новые связи между разными концепциями. Экс­периментируйте, рассматривайте проблемы под всеми возможными углами. Вы станете мыслить все более гибко и живо, а разум будет становить­ся все более многогранным, видеть все новые аспекты действительности. В результате вы су­меете опровергнуть те самые правила, которым вас учили, меняя и приспосабливая их под свою индивидуальность. Такая свежесть и самобыт­ность вознесет вас к вершинам власти.

Второе превращение. Вольфганг Амадей Моцарт

С самого рождения Вольфганг Амадей Моцарт (1756­1791) был окружен музыкой. Отец его, Леопольд, не только был придворным скрипачом и композитором в австрийском городе Зальцбурге, но и давал на дому уроки музыки. Маленький Вольфганг целыми днями слушал, как Леопольд занимается со своими учениками. В 1759 году его семилетняя сестра Мария-Анна тоже ста­ла брать уроки у отца. Девочка подавала большие надеж­ды и занималась часы напролет. Простенькие пьески, которые она играла, восхищали Вольфганга, ребенок постоянно что-то напевал. Иногда он подсаживался к клавикордам и пытался на слух воспроизвести мелодии, которые играла сестра. Леопольд сразу отметил необыч­ные способности сына. Тот обладал удивительной для трехлетнего малыша музыкальной памятью и поразитель­ным чувством ритма, а ведь с ним еще и не начинали за­ниматься.

Хотя прежде ему не приходилось работать с такими юными учениками, Леопольд решил приступить к уро­кам немедля. Он начал учить сына игре на клавесине, когда тому исполнилось четыре года, и почти сразу об­наружил, что у мальчика имеются и другие удивитель­ные таланты. Вольфганг слушал музыку внимательнее, чем другие ученики, он словно впитывал ее звуки, отда­ваясь ей душой и телом. Такая поглощенность позволяла ему учиться быстрее других детей.

Однажды — тогда ему было только пять — Вольфганг стащил у сестры ноты довольно сложного упражнения и через каких-то полчаса уже непринужденно играл. Он слышал, как эту пьесу разучивала Мария-Анна, запомнил мелодию, а увидев ноты на бумаге, сумел легко воспро­извести ее.

Столь поразительная собранность коренилась в качестве, которое Леопольд увидел в сыне почти сразу, — мальчик страстно любил музыку. Его глаза загорались восторгом, когда Леопольд показывал ему какую-нибудь трудней­шую пьесу, которую предстояло разобрать. Если пьеса оказывалась новой для него и в самом деле сложной, Вольфганг приступал к работе с таким пылом и рвением, что вскоре пьеса становилась частью его репертуара. По вечерам родителям приходилось силой отрывать сына от инструмента и укладывать в постель. С годами эта лю­бовь к занятиям и репетициям, казалось, только усилива­лась. Даже играя с другими детьми, Вольфганг непре­менно находил способ превратить простую забаву во что-то, связанное с музыкой. Его любимой игрой было, взяв за основу одну из пьес, импровизировать вариации, придавая сочинению особый шарм и неповторимость.

С ранних лет Вольфганг отличался впечатлительностью и эмоциональностью. Он был непоседлив и подвержен резким перепадам настроения — мог раздражаться и дер­зить, но уже в следующий миг представал любящим и нежным. Подвижное его лицо часто казалось напряжен­ным, обеспокоенным; оно разглаживалось и успокаива­лось, лишь когда Вольфганг садился к инструменту — только здесь мальчик был в своей стихии, которая при­нимала и всецело поглощала его.

Однажды в 1762 году, когда Леопольд Моцарт слушал, как оба его ребенка музицируют на двух клавесинах, ему в голову пришла идея. Дочь его, Мария-Анна, была та­лантливой исполнительницей, что же до Вольфганга, то его можно было назвать настоящим чудо-ребенком. Вдвоем они составляли удивительный ансамбль, напо­минали драгоценных оживших кукол. Наделенные при­родным обаянием, они могли бы поразить публику, тем более что у маленького Вольфганга был еще и актерский талант. Семейство Леопольда жило небогато, так как при дворе музыканту платили не щедро, и вот теперь ему представлялась блестящая возможность поправить дела за счет детей.

Как следует все продумав, он решил отправиться с ними в турне по европейским столицам. Леопольд намеревал­ся показывать детей при королевских дворах и устраи­вать общедоступные концерты для широкой публики.

Он надеялся, что затея окупится и сборы от продажи би­летов принесут большой доход. Чтобы усилить эффект, он богато нарядил детей: Мария-Анна выглядела как на­стоящая принцесса, а Вольфганг был похож на придвор­ного министра в завитом пудреном парике и расшитом камзоле, с маленькой шпагой на боку.

Они начали с Вены, где талантливые дети покорили им­ператора и императрицу Австрии. После этого несколь­ко месяцев они провели в Париже, где также играли при дворе, и Вольфганг даже сидел на коленях у растроган­ного короля Людовика XV. Турне продолжилось в Лон­доне. Здесь Моцарты задержались на целый год, высту­пая в больших залах перед самой разной аудиторией. При виде прелестных юных музыкантов в нарядном пла­тье публика уже начинала восхищаться, однако по- настоящему слушателей пленяла виртуозная игра Вольф­ганга. Отец научил мальчика разного рода эффектным трюкам. Так, например, юный Моцарт играл менуэт, не видя клавиш (клавиатуру накрывали платком), мог, впер­вые увидев ноты, с легкостью воспроизвести с листа по­следнее сочинение знаменитого композитора. Исполнял Вольфганг и собственные сочинения — услышать сона­ту, написанную семилетним композитором, было уди­вительно, какой бы непритязательной ни была музыка. Но больше всего восхищало слушателей то, что Вольф­ганг мог играть поразительно бегло — его миниатюрные пальчики летали над клавишами.

Турне продолжалось, слава вундеркиндов росла. Семей­ство в качестве «достопримечательности» приглашали на балы, приемы и праздники, однако Вольфганг под раз­ными предлогами — ссылаясь на притворную болезнь или усталость — старался остаться дома и посвятить вре­мя музыке. Любимой его уловкой в этом смысле было заводить дружбу с самыми модными и известными ком­позиторами при тех дворах, которые посещали Моцар­ты. В Лондоне, например, мальчик очаровал знаменито­го композитора Иоганна Христиана Баха, сына Иоганна Себастьяна Баха. Если семью приглашали на увесели­тельную прогулку, Вольфганг всякий раз отклонял при­глашения под весьма благовидным предлогом — он уже условился с Бахом, обещавшим позаниматься с ним ком­позицией.

Таким образом мальчик, занимавшийся с самыми видны­ми композиторами и музыкантами эпохи, получил бле­стящее образование, о котором никакой другой ребенок не мог даже мечтать. Правда, кое-кто говорил о потерян­ном детстве, о том, что такой маленький ребенок не дол­жен быть настолько поглощен одним делом. Но Вольф­ганг так пылко любил музыку, ему так нравилось пре­одолевать всё новые трудности и преграды, что все, связанное с этой страстью, радовало его куда больше, чем любые игры и забавы.

Турне оказалось очень успешным в смысле заработ­ков, но едва не окончилось трагедией. В Голландии в 1766 году, когда семья уже готовилась пуститься в об­ратный путь, Вольфганг слег с сильным жаром. Он стре­мительно худел, то и дело терял сознание, бредил. Одно время казалось, что ребенок умирает. Однако болезнь, к счастью, отступила. Чтобы окончательно оправиться, мальчику потребовался не один месяц. Пережитое стра­дание заметно изменило Вольфганга. Он часто хандрил, его не оставляло уныние и посещали странные мысли о том, что он умрет молодым.

Семейство Моцартов долго жило на деньги, заработан­ные детьми во время турне, но шло время, средства за­канчивались, а интерес к творчеству маленьких музыкан­тов меж тем заметно остыл. Прелести новизны в их вы­ступлениях уже не было, да и сами дети подросли, так что их вид больше не умилял публику. Чувствуя, что не­обходим другой источник заработка, Леопольд разрабо­тал новый план. Его сын становился серьезным компози­тором, способным работать в самых разных музыкальных жанрах. Нужно было подыскать ему постоянную долж­ность композитора при одном из европейских дворов — и стричь с этого купоны.

В 1770 году отец и сын отправились в путешествие по Италии, тогдашнему центру европейской музыкальной культуры. Поездка проходила замечательно. Блестящая игра Вольфганга имела оглушительный успех при всех пяти крупнейших дворах Италии. Особое признание получили его собственные сочинения, симфонии и кон­цертные пьесы — талантливые и удивительно зрелые для четырнадцатилетнего музыканта. Мальчик снова встре­чался с прославленными композиторами своего време­ни, углубляя, благодаря им, познания в музыке и компо­зиции, приобретенные в предыдущих турне. Вдобавок именно здесь в нем вспыхнула новая страсть — опера. С детства он представлял, что его удел — стать автором великих опер. В Италии же он увидел великолепные спектакли и понял, в чем причина этой его тяги к опе­ре — здесь были и драма, переведенная на язык чистой музыки, и почти безграничные возможности человече­ского голоса, и выразительные декорации и костюмы. Вольфганга отличала чуть ли не врожденная страсть ко всякого рода театральным действам.

Что касается деловой цели поездки, то, несмотря на пре­красный прием и успех, за без малого три года, прове­денные в Италии, Моцарту, увы, так и не предложили должности при дворе. В 1773 году отец и сын возврати­лись в Зальцбург, не получив вознаграждения, приличе­ствующего талантам юного музыканта.

В результате долгих переговоров Леопольд сумел нако­нец пристроить сына — благодаря протекции архиепи­скопа Зальцбурга юношу приняли на доходную долж­ность придворного музыканта и композитора. Казалось, о лучшем нельзя и мечтать: теперь Вольфганг мог не за­ботиться о том, как заработать и прокормить семью, а в свое удовольствие заниматься сочинительством. Одна­ко с самого начала юный Моцарт тяготился этим по­стом и тосковал. Почти половину жизни он провел, пу­тешествуя по Европе, общаясь с великими композито­рами, слушая лучшие оркестры, теперь же был вынужден влачить унылую жизнь в провинциальном Зальцбурге, удаленном от европейской музыкальной культуры го­родишке, не имевшем ни театральной, ни оперной тра­диции.

Однако в еще большее отчаяние Вольфганга повергало разочарование к себе как в сочинителе. Сколько он себя помнил, в голове всегда звучала музыка, но, как правило, это была музыка других композиторов. Он отдавал себе отчет, что его собственные сочинения, всё написанное им до сих пор было не что иное, как умелые интерпрета­ции, переложение чужих композиций. Он был подобен молодому растеньицу, пассивно всасывающему пита­тельные вещества в форме разных музыкальных стилей, которые он слышал, осваивал, которым подражал. Но юноша чувствовал: где-то в глубине его души зреет желание выражать собственные мысли, сочинять соб­ственную музыку и прекратить заниматься имитациями. Почва была уже достаточно удобрена. Подростком Вольфганг переживал всевозможные бурные и противо­речивые чувства и страсти — восторги, отчаяние, эроти­ческие желания. Он стремился выразить свои пережива­ния в музыкальных сочинениях.

Возможно, не до конца отдавая себе отчет в том, что и зачем он это делает, Моцарт стал экспериментировать. Он написал несколько струнных квартетов с продолжи­тельными медленными частями, проникнутыми свое­образным смешением настроений и исполненными тре­вогой, переданной мощными крещендо. Леопольд, когда сын показал ему эти свои сочинения, пришел от них в ужас. Сейчас доход всей семьи зависел от Вольфганга, которому предписывалось услаждать слух придворных легкими, приятными мелодиями, заставляющими людей радоваться и улыбаться. Если только они или архиепи­скоп услышат эти новые сочинения, они тут же решат, что Вольфганг выжил из ума. Кроме того, квартеты были слишком сложны технически для исполнения дворцовы­ми музыкантами в Зальцбурге. Леопольд умолял сына отказаться от странного нового увлечения или, по край­ней мере, не обнародовать их, а подождать, пока не устроится на какое-то другое место.

Вольфганг с неохотой уступил, но его с новой силой одолевало уныние. Музыка, которой от него ждали здесь, казалась безнадежно мертвой, шаблонной. Он все мень­ше писал, реже концертировал. Впервые в жизни он по­чувствовал, что теряет интерес к музыке как таковой. Он становился все более раздражительным и желчным, ощу­щая себя пленником. Слыша, как певец исполняет опер­ную арию, он размышлял с тоской о такой музыке, кото­рую мог бы писать, и хандра наваливалась с новой силой. Начались бесконечные ссоры с отцом, во время которых Вольфганг то разражался обвинениями, то умолял про­стить его за непокорность. Исподволь он смирялся со своим уделом: он умрет молодым здесь, в Зальцбурге, а мир так никогда и не узнает о той музыке, что живет и клокочет в его душе.

В 1781 году Вольфганга пригласили сопровождать архи­епископа в поездке из Зальцбурга в Вену, где тот был намерен продемонстрировать таланты нескольких при­дворных музыкантов. Здесь, в Вене, молодому человеку с особой ясностью открылась суть положения придворно­го музыканта. Архиепископ распоряжался им, как одним из своих слуг, для него он ничем не отличался от лакея. Все недовольство, которое Вольфганг копил семь долгих лет, выплеснулось наружу. Ему двадцать пять, а он теря­ет драгоценное время. Отец и архиепископ сдерживают его, не давая двигаться вперед. Он любит отца и нужда­ется в любви и поддержке родных, но решительно не мо­жет больше выносить своего положения. Когда пришло время ехать назад в Зальцбург, Вольфганг совершил не­мыслимое — он отказался возвращаться, заявив, что про­сит его уволить. Архиепископ говорил с ним с крайним неодобрением, презрительно, но в конце концов сменил гнев на милость. Отец, принявший сторону архиеписко­па, требовал возвращения сына, обещая все ему простить. Но Вольфганг был непреклонен в своем решении: он не вернулся, оставшись в Вене, как оказалось впоследствии, до конца своих дней.

Отношения с отцом испортились всерьез, и это больно ранило Вольфганга. Но, чувствуя, что в его распоряже­нии остается все меньше времени, а ему очень многое нужно выразить, он обратился к музыке со страстью даже более пылкой, чем в детстве. Возможно, из-за того, что слишком долго приходилось держать свои переживания и мысли под спудом, Моцарт буквально вспыхнул, как факел, в неистовом творческом порыве, беспрецедент­ном в истории музыки.

Ученичество, которое он проходил в течение двадцати лет, превосходно подготовило его к этому моменту. У Моцарта развилась феноменальная память, сохраняв­шая все мелодии и созвучия, впитанные за прошедшие годы. Вольфганг мыслил не отдельными нотами или ак­кордами, он воспринимал музыку цельными блоками, которые стремительно переносил на бумагу сразу же, как только они возникали в его голове. Скорость, с кото­рой он сочинял, ошеломляла всех, кто становился тому свидетелем. Например, вечером накануне премьеры его оперы «Дон Жуан» в Праге Моцарт отправился в каба­чок с приятелями. Когда друзья напомнили, что у него еще не готова увертюра, Вольфганг поспешил домой. Там, попросив жену петь, чтобы помешать ему заснуть, он и сочинил эту блестящую, ставшую знаменитой увер­тюру, для создания которой ему в результате оказалось довольно нескольких часов.

Важнее то обстоятельство, что, посвятив годы изучению композиции и сочинению музыки в разных жанрах, Мо­царт мог теперь использовать эти жанры, чтобы сказать в них что-то новое, раздвигая границы и непрерывно пре­ображая их своей неуемной творческой силой. Ощущая внутреннюю смуту и сильное волнение, он искал воз­можности превратить музыку из декоративного, развле­кательного элемента в мощное средство выражения чувств.

Современники Моцарта считали фортепианные концер­ты, да и симфонии произведениями легкого жанра — ча­сти концертов были коротенькими и незамысловатыми, основной акцент делался на красоты и витиеватость ме­лодий. Исполняли их небольшие по составу оркестры. Моцарт полностью переработал эти формы, словно взор­вав их изнутри. Он писал для больших оркестров с рас­ширенной секцией струнных инструментов, особенно скрипок. Такой состав позволял достичь куда более силь­ного и богатого звучания, чем те, что были известны прежде. Нарушая все существовавшие до него классиче­ские правила, Моцарт увеличил продолжительность от­дельных частей своих симфоний. В первых частях его симфоний чувствуется напряжение, диссонанс, эти темы развиваются во второй, медленной части и получают грандиозное, величественное разрешение в финале. В его сочинениях музыка обрела способность передавать ужас и тихую грусть, тяжкие предчувствия, гнев, радость и экстаз. Новое, масштабное звучание завораживало и пленяло слушателей, музыка, казалось, стала объемной. После таких нововведений композиторам уже немысли­мо было вновь обращаться к легковесной и поверхност­ной музыке, этим придворным пустячкам, которые они в изобилии создавали прежде. Европейская музыка изме­нилась бесповоротно и навсегда.

Подобные инновации родились вовсе не потому, что Моцарт был каким-то бунтарем или намеренно шел на провокацию. Его мятежный дух, вырвавшийся из-под спуда, был словно неподвластен ему, выражая себя абсо­лютно естественно, будто пчела, вырабатывающая воск. Учитывая к тому же его невероятное музыкальное чутье и тончайшее понимание музыки, Моцарт попросту не мог не оставить печати своей яркой индивидуальности в любом жанре, в котором творил.

В 1786 году Вольфганг познакомился с одной из версий сюжета о Дон Жуане — легенда вдохновила и взволно­вала его. Он сразу же отождествил себя с этим великим соблазнителем. Моцарта, как и Дон Жуана, влекло к жен­щинам, он испытывал то же презрение к сильным мира сего. Существеннее, однако, было другое: Моцарту от­крылось, что он наделен великой властью обольщать сво­их слушателей, ибо могущественным средством оболь­щения является сама музыка с ее неотразимой и удиви­тельной способностью пробуждать в людях чувства. Превратив историю Дон Жуана в оперу, Моцарт полу­чал возможность передать все эти мысли. Итак, на сле­дующий год он приступил к работе над оперой. Застав­ляя эту историю ожить на подмостках такой, как он ее себе представлял, Моцарт в очередной раз обратился к своим бьющим ключом творческим силам — на сей раз в применении к опере.

Современные оперы были довольно статичными и стан­дартными. Они состояли из непременных речитативов (мелодекламации под аккомпанемент клавесина, с помо­щью которых раскрывался сюжет и объяснялось дей­ствие), арий (сольные партии, в которых певец реагиро­вал на сообщенное в речитативе) и хоровых песен, кото­рые исполнялись большими певческими коллективами. В операх Моцарта все было совершенно по-другому, воспринимались они не как череда отдельных номеров, а как единое целое, где одна тема плавно перетекала в дру­гую. Характер Дон Жуана раскрывался не только в сло­вах арий, но в первую очередь в музыке: каждое появле­ние обольстителя на сцене сопровождалось тревожным тремоло скрипок, точно характеризующим чувственную, страстную натуру. Такого бешеного, почти немыслимо­го темпа, как в операх Моцарта, никогда еще не было в театре. Но и этого было мало — чтобы повысить выра­зительность музыки еще сильнее, Моцарт ввел яркие и мелодичные ансамбли, в которых разные персонажи поют, то будто соперничая друг с другом, то сливаясь, — изысканный, сложный контрапункт придавал опере ска­зочную красоту и драматизм.

Вся опера, от начала до финальных аккордов, проникну­та демоническим обаянием великого обольстителя. Не­смотря на то что остальные персонажи обличают и про­клинают его, героем невозможно не восторгаться, пусть даже он до конца упорствует в своем грехе, насмехается над адом, бросая ему вызов, и отказывается раболепство­вать перед власть имущими. «Дон Жуан» не был похож ни на одну написанную до него оперу — ни своим ли­бретто, ни музыкой — и, возможно, слишком намного опередил свое время. Публика приняла спектакль холод­но, многие говорили, что он ужасен, музыка неприятна для слуха, раздражал безумный, неистовый темп, смуща­ла и нравственная неоднозначность, за которую оперу называли аморальной.

Продолжая трудиться в лихорадочном темпе и не давая себе отдыха, Моцарт буквально сгорел. Он скончался в 1791 году в возрасте тридцати пяти лет, через два меся­ца после премьеры «Волшебной флейты», последней сво­ей оперы. Лишь много лет спустя слушатели научились по-настоящему слышать и понимать поразительную му­зыку таких его шедевров, как «Дон Жуан», который во­шел в пятерку самых популярных и наиболее часто ис­полняемых опер в истории.

Ключи к мастерству

Непосредственный разум — Заурядный разум — Многогранный разум — Толкование истории Моцарта — Три обязательных этапа

Бывает, мы так глубоко погружаемся в воспоминания о своем детстве, что не просто вспоминаем события, но будто ощущаем, каким все было тогда. В такие минуты мы осознаем, насколько отличалось наше тогдашнее вос­приятие мира от нынешнего. Мы были непредвзятыми и простодушными, а в голове роились свежие, оригиналь­ные идеи. То, что сегодня кажется нам простым и само собой разумеющимся — привычные вещи вроде ночно­го неба или отражения в зеркале, — вызывали наши вос­торги и удивление. У нас постоянно возникали вопросы решительно обо всем, что нас окружало. Еще даже не научившись говорить как следует, не умея выразить мысль словами, мы уже думали, выражая мысль в образах и ощущениях. Оказавшись в цирке, на стадионе или в кино, мы буквально впитывали впечатления, глядя во все глаза и слушая во все уши. Краски тогда казались более яркими и сочными. Нам отчаянно хотелось превратить все вокруг в игру, играть с самими обстоятельствами жизни.

…Кое-что у меня в голове проясни­лось — и вдруг меня осенило, какая черта прежде всего отличает подлинного мас­тера, особенно в области литера­туры (ею в высшей мере обладал Шекспир). Я имею в виду Негативную Способность, а именно то состояние, когда человек предается сомнениям, неуверенности, догадкам, не гоняясь нудным образом за факта­ми и не придержи­ваясь трезвой рас­судительности…

Джон Китс

Назовем это качество непосредственным разумом.  Такой разум воспринимал жизнь напрямую — не через слова или чужие мысли. Он был гибким и чрезвычайно вос­приимчивым к новой информации. Возрождая память об этом своем непосредственном разуме , мы невольно ощущаем ностальгию по временам, когда мы так активно и напряженно исследовали мир. Но годы идут, и напря­жение неизбежно ослабевает. Мы уже видим мир через ширму слов и мнений; то, что мы видим, окрашивается прежним опытом, который наслаивается на настоящее. Мы больше уже не воспринимаем вещи такими, как есть, не замечаем деталей, не задаемся вопросом, почему эти вещи вообще существуют. Наш разум постепенно косне­ет. Мы настороженно относимся к миру, который боль­ше не кажется удивительным и прекрасным, цепляемся за свои представления и убеждения и огорчаемся, если они подвергаются нападкам.

Назовем такой образ мышления заурядным разумом.  Под давлением обстоятельств, когда надо как-то зарабатывать на жизнь и сообразовываться с обществом, мы поневоле обуздываем свой ум, загоняя его во все более и более жесткие рамки. Мы бережно храним память о вольном духе детства, иногда позволяя ему прорываться в игре или участвуя в каких-нибудь развлечениях, которые освобождают нас, позволяя выйти за рамки заурядного разума.  Иной раз, оказавшись за границей, где обстанов­ка не так привычна и знакома, как дома, мы снова ощу­щаем себя немного детьми, готовыми удивляться новиз­не и свежести всего, что они видят. Но из-за того, что наш разум не полностью и не до конца отдается этим ощущениям, из-за своей мимолетности они не проника­ют глубоко. Это недостаточно вдохновляющие, не твор­ческие ощущения.

Мастера и те, кто обладает высоким уровнем творческой энергии, — это просто люди, сумевшие удержать в себе существенную порцию духа детства, невзирая на давле­ние и претензии взрослого возраста.

Этот дух проявля­ется в их произведениях и в образе мышления. Дети на­делены естественной способностью к творчеству. Актив­но преображая все вокруг себя, они играют с идеями и обстоятельствами, удивляя нас неожиданными высказы­ваниями и поступками. Но творческие способности де­тей ограничены — они не увенчиваются открытиями, изобретениями или по-настоящему значимыми произ­ведениями искусства.

Мастера не просто сохраняют свежесть непосредственно­го разума,  но дополняют его годами ученичества и спо­собностью глубоко концентрироваться на задаче или идее. Именно это поднимает их творческий потенциал на новые высоты. Хотя эти люди обладают глубочайши­ми познаниями в своей области, ум их остается по-детски открытым для того, чтобы рассматривать проблемы под непривычным углом зрения и предлагать неожиданные решения. Они сохранили способность задавать простые вопросы, мимо которых обычные люди проходят, не об­ращая внимания, но в то же время они дисциплинирова­ны и умеют трудиться, и это помогает им доводить нача­тое дело до конца. То, что они не утратили способности восхищаться и радоваться, помогает воспринимать тяже­лую кропотливую работу как удовольствие. Подобно де­тям, эти люди могут мыслить не только словами — их мышление образно, пространственно, интуитивно, — а значит, для них открыт широкий доступ к доречевым и подсознательным формам ментальной активности. Воз­можно, именно этим объясняются их удивительные про­зрения, самобытные произведения и идеи.

Некоторым людям удается сохранить детскую непосред­ственность и открытость, но их творческая энергия рас­пыляется, направленная на тысячу разных дел. Им вечно не хватает терпения и дисциплины для того, чтобы прой­ти серьезное ученичество. Другим дисциплины не зани­мать, они овладевают знаниями и становятся экспертами в своей области, но, лишенные гибкости разума, они не способны выйти за пределы заурядности, не способны на настоящее творчество. Мастера умудряются сочетать в себе то и другое — дисциплину и душу ребенка, кото­рые, сливаясь, дают то, что мы назовем многогранным разумом.  Такой разум ничем не связан, его не ограничи­вают ни рамки общепринятых представлений, ни недо­статок опыта. Он свободно движется в любом направле­нии и тесно соприкасается с действительностью. Он способен обнаруживать и исследовать самые разные гра­ни мира. Заурядный разум  пассивен — он потребляет информацию, отдавая ее во все тех же привычных фор­мах. Многогранный разум  активен, преобразуя все, что получает извне, в нечто новое и оригинальное, занима­ясь творческим созиданием  вместо потребления.

Трудно точно сказать, почему мастерам удается сохра­нить непосредственную детскую душу, почему это не мешает им приобретать глубокие знания, в то время как для большинства такое оказывается трудным, если не не­возможным. Возможно, им просто труднее выйти из детства, а может, благодаря озарению они понимают, ка­кую силу могут обрести, сохраняя детские черты и ис­пользуя их в творчестве. В любом случае, достичь много­гранности разума  отнюдь не так просто. Нередко дет­скость дремлет в мастерах, никак не проявляясь на этапе ученичества, пока они упорно и терпеливо познают все тонкости своего дела. А потом этот дух внезапно возвра­щается, и они обретают свободу и возможность активно применять знания и умения, которыми овладели за это время. Часто это приобретает черты настоящей борьбы, и

мастеров ждут нелегкие испытания, когда окружающие требуют, чтобы они не оригинальничали и вели себя как все. Подчас, уступая этому нажиму, они подавляют в себе творческое начало, и все же оно берет свое, вспы­хивая с удвоенной силой.

Следует понимать: мы все обладаем врожденной творче­ской силой, которая пробивается наружу, стремясь дей­ствовать. Нам дан непосредственный разум , в котором и заложен этот потенциал. Человеческий ум предрасполо­жен к творчеству по своей природе, он так устроен, что постоянно ищет взаимосвязи между предметами и явле­ниями. Он стремится исследовать, открывать в мире все новые стороны, изобретать. Мы все горячо хотим реали­зовать эту творческую силу и страдаем, когда это нам не удается. Убивает же эту творческую силу не возраст и не отсутствие таланта, а наш собственный настрой, наше собственное отношение. Нам становится слишком удоб­но и комфортно на уровне, достигнутом за время учени­чества. Нам довольно полученных знаний, мы страшим­ся изменений, нам не хочется развивать новые идеи, лень прикладывать для этого усилия. Смелость мысли чревата риском — мы можем провалиться, опозориться и стать посмешищем. Мы выбираем возможность жить в уют­ном мирке знакомых идей и привычных подходов, но платим за это дорогую цену: без новизны, без движения вперед ум наш мертвеет. Мы достигаем потолка, а даль­ше от нас уже ничего не зависит, ведь, утратив самобыт­ность, мы становимся заурядными и легкозаменяемыми.

С другой стороны, однако, это означает, что мы всегда можем возродить в себе эту врожденную творческую силу, и неважно, сколько нам лет. Пережить возвраще­ние этой творческой силы невероятно полезно — такое возрождение оказывает на нас поистине целительное воздействие и благотворно сказывается на всех сторонах нашей жизни. Поняв, как действует многогранный разум  и что способствует его процветанию, мы получаем шанс восстановить гибкость ума и повернуть процессы его за­тухания вспять. Могущество, которое способен прине­сти многогранный разум,  практически безгранично, а до­стичь этого способен почти каждый человек.

Обратимся к примеру Вольфганга Амадея Моцарта. Не­редко его преподносят как ярчайший пример детской ге­ниальности, этакого чудо-ребенка, непостижимую игру природы. Как еще можем мы объяснить его невероятные способности, проявленные в столь раннем возрасте, и бурный творческий взрыв в последнее десятилетие его жизни, плодом которого стало невероятное число нова­торских, оригинальных и всеми любимых произведе­ний? В действительности гений и творческие силы Мо­царта вполне объяснимы, что отнюдь не принижает за­слуг этого великого музыканта и композитора.

Погруженный в стихию музыки с первых дней жизни и навсегда зачарованный ею, Моцарт с самого начала от­носился к учебе и занятиям с поразительной собранно­стью и прилежанием. В четыре года ум ребенка более восприимчив и пластичен, чем даже у ребенка, который старше всего на несколько лет. Главной причиной тако­го внимания и старательности была глубокая, страстная любовь к музыке. И играл мальчик по собственному же­ланию, а не по обязанности или принуждению, так что эти занятия были для него возможностью расширить кругозор, научиться большему, исследовать все новые музыкальные возможности. К шести годам он уже про­вел за инструментом вдвое больше времени, чем любой самый прилежный ученик того же возраста. Турне по Европе позволило ему ознакомиться со всеми существо­вавшими на то время музыкальными достижениями и веяниями. Детский ум впитывал все, как губка, глубоко усваивая весь спектр музыкальных форм и стилей.

Повзрослев, Моцарт испытал типичный творческий кри­зис, подобный тем, которые нередко разрушают, уничто­жают менее стойких. Без малого восемь лет, находясь под давлением отца, архиепископа и зальцбургского двора, обремененный заботами о содержании семьи, он вынуж­ден был подавлять в себе творческие устремления, не да­вая им воли. В такой сложной ситуации он мог сдаться, погаснуть и до конца дней пробавляться сочинением ми­лых, но легковесных придворных пустячков, пополнив когорту малоизвестных композиторов XVIII века. Вме­сто этого Моцарт восстал и, стряхнув оцепенение, сумел вновь пробудить яркость восприятия мира, свою детскую душу — то самое стремление сделать музыку своим голо­сом, выразить себя через нее, перевести волнующие его чувства и переживания на язык оперы. Сдерживаемая столько лет энергия, долгое ученичество, глубочайшее знание и понимание своего предмета — все это соедини­лось самым естественным образом и привело к тому, что сразу же после своего разрыва с семьей Моцарт букваль­но взорвался творчеством. Стремительность, с которой он мог сочинять свои шедевры, говорила не о таинствен­ном даре небес, а скорее о том, насколько органично было для него мыслить музыкальными образами, кото­рые он легко переносил на бумагу. Моцарт был совсем не капризом природы, а ярчайшим образцом полного ис­пользования того творческого потенциала, что изначаль­но заложен в каждого из нас.

Для раскрытия многогранного разума  существуют два важ­нейших условия. Первое — высокий уровень знаний о своем предмете или области, второе — открытость и гиб­кость, необходимые, чтобы применять эти знания новыми и оригинальными путями. Знаниями, которые готовят почву для творческой активности, мы в основном воору­жаемся на этапе серьезного ученичества, в ходе которого овладеваем всеми основами. Освободившись от необхо­димости учиться этим основам, разум может уже сосредо­точиться на более высоких, творческих задачах. Опасность для всех нас заключается в том, что те познания, которые мы приобретаем во время ученичества, включая много­численные правила и методики, могут превратиться в плен. Мы оказываемся заложниками определенных подхо­дов и методов мышления, часто однобоких и схематич­ных. Чтобы избежать этого, необходимо освободить свой ум от консервативных наклонностей, стремиться сделать его активным, пытливым и готовым к поиску нового.

Для того чтобы пробудить многогранный разум  и начать движение по пути творчества, необходимо пройти три обязательных этапа: первый — выбор творческой задачи,  некой деятельности, в которой максимально раскрылись бы наши умения и знания; второй — раскрепощение ума через определенные творческие стратегии ; третий — создание оптимальных ментальных условий для озарения  или интуиции.  И еще, проходя через все эти этапы, мы должны быть начеку и не забывать про эмоциональные ловушки  — беспечность, скуку, претенциозность и им подобные, — которые постоянно подстерегают нас, угрожая встать на пути нашего прогресса. Если мы суме­ем пройти через все эти этапы и избежать ловушек, то просто не можем не высвободить мощные творческие силы, дремлющие в нас.

Этап первый: творческая задача

Изменение вашего представления о творчестве — Погоня за Великим Белым Китом — Томас Эдисон, Рембрандт, Марсель Пруст — Основной закон движущих сил творчества — Пробудить в себе бунтарский дух — Сохранять реалистичный взгляд на вещи — Забыть о стабильности и защищенности

Вы должны начать с изменения самого представления о творчестве и попытки увидеть его под новым, непривыч­ным углом. Чаще всего творчество ассоциируется у лю­дей с чем-то интеллектуальным, представляется им осо­бым образом мышления. На самом же деле творческая активность затрагивает всю личность целиком — наши чувства, энергию, характер, а также  интеллект. На то, чтобы сделать открытие, изобрести нечто, вызывающее отклик у окружающих, создать незаурядное произведе­ние искусства, необходимы усилия и время. Часто при­ходится экспериментировать годами, терпя неудачи и провалы, но не опуская рук и не отступая. Вам потребу­ются терпение и вера в то, что вы делаете нечто в самом деле важное. Вы можете обладать великолепным умом, блистать глубокими познаниями и искриться идеями, но, выбрав неверный объект или проблему, рискуете вы­дохнуться или потерять интерес. В этом случае весь ин­теллектуальный блеск ни к чему не приведет.

Задача, которую вы выбираете, должна обладать для вас притяга­тельностью на грани навязчивой идеи.

Подобно делу жизни  она должна затрагивать какие-то струны в глубине вашей души. (Для Моцарта это, например, была не вся музыка, а опера — именно она захватывала его полностью, без остатка.)

Постарайтесь уподобиться капитану Ахаву из «Моби Дика» Германа Мелвилла — моряку, одержимому идеей выследить Великого Белого Кита и сразиться с ним. Лишь подобная глубинная заинтересованность, захва- ченность предметом позволит вам одолеть все препоны, выстоять в дни неудач и сомнений, справиться с тяжким трудом, без которого немыслимо никакое творчество. Так вы сумеете противостоять скептикам и критикам. Вы ощутите личную заинтересованность в решении постав­ленной задачи и не успокоитесь, пока не решите ее.

Вы должны понимать: мастер делает именно то, на что предпочитает направить свою творческую энергию.

То­мас Эдисон, впервые увидев демонстрацию сверкающей вольтовой дуги, в то же мгновение понял с ясностью озарения, какую задачу хочет и будет решать, обрел ту цель, на которую в результате и направил всю энергию своего творчества. Чтобы придумать, как получить элек­трический свет — не просто в качестве эффектного фо­куса, а для практического использования и замены газо­вых светильников на электролампы, — потребовался не один год интенсивного труда, но это изобретение изме­нило мир, как ни одно другое. Эта невероятная загадка идеально подходила Эдисону в творческом смысле, толь­ко ему она была по силам. Живописцу Рембрандту по­требовалось время, чтобы найти определенные темы, вдохновившие его, — полные драматизма эпизоды из Библии, мифологии и другие сцены, демонстрирующие темные и трагичные стороны жизни, — благодаря кото­рым он достиг высот и изобрел совершенно новые прие­мы в живописи и в передаче света. Писатель Марсель Пруст мучился не один год, не в силах найти подходя­щую тему для романа. Наконец он осознал, что его соб­ственная жизнь и неудачные попытки написать великое произведение и есть тема, которую он искал столько вре­мени, — и тогда вдохновение нахлынуло на него, вы­плеснувшись на страницы величайшего романа «В поис­ках утраченного времени».

Постарайтесь глубоко усвоить Основной закон движу­щих сил творчества  и никогда не забывать его: степень вашей эмоциональной вовлеченности в дело не может не отразиться на всем, что вы делаете. Если вы трудитесь неохотно, без огонька, то с трудом доведете дело до кон­ца, а результаты едва ли окажутся блестящими. Когда де­лаешь что-то исключительно ради денег, не вкладывая в это себя, то и на выходе получается нечто обезличенное и лишенное души. Сами вы можете этого даже не почув­ствовать, но должны понимать, что окружающие это за­метят обязательно и примут вашу работу с такой же про­хладцей, с какой относились к ней вы.

Если же вы ис­кренне увлечены своим делом, горите вдохновением, это проявится даже в мелочах. Все, что исходит из недр души, несет на себе отпечаток вашей личности.

Это в равной мере касается и науки, и бизнеса, и искусства. От вас, скорее всего, не потребуется такого, близкого к ма­ниакальному, уровня одержимости своей творческой за­дачей, как у Эдисона, но хоть какая-то увлеченность присутствовать должна, иначе вся затея обречена на про­вал. Ни в коем случае не следует просто приступать к ка­кой бы то ни было творческой работе, слепо полагаясь только на опыт или способности, даже самые блестящие. Необходимо правильно, безошибочно выбрать цель, на­щупать точку приложения творческой энергии и своих наклонностей.

Чтобы добиться в этом успеха, иногда бывает целесо­образно поискать какое-нибудь нестандартное и ориги­нальное дело, способное пробудить дремлющий в душе бунтарский дух. Возможно, вам захочется потрудиться над раскрытием такой темы или исследованием предме­та, который люди обычно игнорируют или даже высмеи­вают. Тогда надо помнить, что работа, которую вы рису­ете себе в воображении, кому-то придется не по вкусу, вызовет определенное непонимание, противодействие. Если ваш выбор падет на что-то, к чему вы чувствуете глубокое личное расположение, можете не сомневаться, работа начнет продвигаться активно, причем направле­ние этого движения вряд ли окажется стандартным и ба­нальным. Постарайтесь увязать это с желанием идти против течения, ниспровергая привычные представле­ния. Наличие врагов или сомневающихся способно по­служить мощнейшим стимулом, наполнит вас творче­ской энергией, поможет собраться.

Необходимо помнить о двух важных обстоятельствах. Во-первых,  выбранное дело должно быть реальным и осуществимым. Для его выполнения должны подходить знания и умения, приобретенные вами за время учени­чества. Разумеется, чтобы достичь поставленной цели, придется подучиться кое-чему новому, но вы должны уже достаточно твердо владеть основами и неплохо ори­ентироваться в избранной области, чтобы иметь возмож­ность сконцентрироваться на более серьезных пробле­мах. С другой стороны, всегда лучше выбирать задание немного выше своего уровня, пусть даже из-за такого выбора вы покажетесь кому-то выскочкой. Так действует Закон творческой динамики  — чем выше цель, тем боль­ше энергии вы сумеете извлечь из глубин своей натуры.

Вынужденно карабкаясь вверх, потому что иначе не смо­жете достичь цели, вы будете открывать в себе скрытые ранее творческие возможности, о которых и не догады­вались.

Во-вторых,  о привычке к стабильности и защищенно­сти придется забыть. Творческая деятельность по опре­делению не обеспечивает надежности. Даже ясно пред­ставляя, что именно собираетесь делать, вы не можете знать, куда приведут ваши усилия. У человека, которому важно, чтобы все в жизни было размеренно и безопас­но, такая неопределенность способна вызвать серьезную тревогу. Тому, кого волнует, что подумают и скажут окружающие или как может пошатнуться его положе­ние в группе, никогда не создать ничего творческого. Не отдавая себе в этом отчета, вы будете чувствовать скованность, ограничивать себя какими-то условностя­ми, начнете топтаться на месте, рождая плоские, выму­ченные идеи. Боясь возможных неудач или перспективы пройти через период нервной или финансовой неста­бильности, вы нарушаете Основной закон движущих сил творчества , и ваши страхи пагубно отразятся на ре­зультатах.

Думайте о себе как о первооткрывателе. Вы не откроете ничего нового, если так и будете робко топтаться на берегу.

Этап второй: стратегии творчества

Вообразите, что разум — это мышца, которая со време­нем утрачивает гибкость, если не разминать и не трени­ровать ее постоянно. Причины этого одеревенения дво­яки. Прежде всего, мы обычно предпочитаем возвра­щаться к одним и тем же уютным мыслям, используем привычные, проторенные пути рассуждений, так как это дает ощущение устойчивости и осведомленности. Ис­пользование одних и тех же методов подчас позволяет сэкономить массу сил. Мы — дети привычки. Во-вторых, когда мы бьемся над решением задачи или проблемы, то, разумеется, концентрируемся только на ней, так что круг мыслей и представлений неизбежно сужается. Это озна­чает, что чем дальше мы продвигаемся в работе над реше­нием творческой задачи, тем меньше альтернативных ва­риантов или точек зрения принимаем в расчет.

Этот процесс утраты гибкости постепенно охватывает все наше существо, так что лучше вовремя заметить и признать в себе этот порок. Единственное противо­ядие — вовремя взяться за исполнение стратегий, спо­собных раскрепостить разум и открыть глаза на возмож­ность альтернативных точек зрения. Это не только важно для творчества, но и оказывает целительное воздействие на душу. Изложенные ниже пять стратегий, позволяю­щих добиться такого раскрепощения, извлечены из жиз­неописаний мастеров прошлого и настоящего, людей в высшей степени творческих. Было бы весьма благоразу­мно постараться применить к себе все пять, дабы размять и раскрепостить разум во всех направлениях.

А. Культивируйте негативную способность

Китс о творчестве — Определение негативной способности — Моцарт и Бах — Эйнштейн и негативная способность — Шекспир как иде­ал — Фарадей о смирении — Негативная способность как средство раскрепощения мозга

В 1817 году двадцатидвухлетний поэт Джон Китс напи­сал письмо брату, в котором делился с ним своими не­давними размышлениями о творчестве. Мир вокруг нас, писал он, намного сложнее, чем мы можем себе предста­вить. Наши несовершенные чувства и сознание лишь скользят по поверхности, давая представление о жалких крупицах реальности. Все во Вселенной находится в со­стоянии постоянного движения. Обычным мыслям и словам не под силу уловить всю ее сложность и подвиж­ность. Единственное решение для человека просвещен­ного — позволить разуму погрузиться в ощущения, от­казавшись от любых трезвых суждений о том, что все это значит. Следует позволить разуму как можно дольше предаваться сомнениям и неуверенности. Оставаясь в та­ком состоянии и глубоко вникая в тайны Вселенной, он будет порождать более объемные, многогранные и ре­альные мысли, чем если мы торопимся с выводами и слишком рано выносим суждения. Чтобы добиться этого, писал Китс, мы должны научиться отрицать соб­ственное эго. Все мы по натуре существа неуверенные и боязливые, опасаемся всего непривычного или неизвест­ного. Пытаясь уравновесить этот недостаток, мы само­утверждаемся, высказывая разумные мнения и выдвигая идеи, помогающие нам почувствовать себя сильнее и увереннее. Большая часть этих мнений вовсе не является результатом собственных глубоких и зрелых размышле­ний, а, совсем наоборот, опирается на то, что говорят другие люди. Мало того, если уж мы высказали эти мыс­ли, эго и тщеславие потом мешают нам признать их оши­бочность.

По-настоящему творческие люди, независимо от того, чем именно они занимаются, могут временно спрятать самомнение в карман и просто воспринимать то, что видят, не пытаясь немедленно интерпретировать увиденное, воздерживаясь от этого как можно дольше.

Они готовы отказаться даже от самых своих заветных суждений, если те противоречат реальности. Такую спо­собность принимать неизвестность и неопределенность и даже приветствовать их Китс назвал негативной спо­собностью.

Все истинные мастера наделены негативной способно­стью, она и является для них источником вдохновения и творческой энергии. Это свойство позволяет им прини­мать в расчет куда более широкий спектр идей и пред­ставлений, а это, в свою очередь, делает их произведения богатыми, разнообразными и изобретательными. Мо­царт на всем протяжении своей творческой деятельности не высказывал каких-то определенных суждений о музы­ке. Напротив, он охотно впитывал стили и течения, ко­торые слышал вокруг себя, и применял, окрашивая своей индивидуальностью. Уже будучи зрелым музыкантом, он впервые познакомился с произведениями Иоганна Себастьяна Баха — музыкой, очень отличной от его соб­ственной и в чем-то намного более сложной. Многие художники в такой ситуации начинают доказывать свое преимущество и с презрением критикуют соперников, посягнувших на их авторитет. Моцарт, наоборот, отнес­ся к новым возможностям без предубеждения, около года он изучал применение контрапункта у Баха и искал пути включения его в собственный творческий арсенал. Это придало его музыке свежесть и новизну.

Альберта Эйнштейна, совсем еще юного, поразил явный парадокс, возникающий при изучении потока света дву­мя наблюдателями, один из которых движется вместе с лучом со скоростью света, а другой наблюдает с непод­вижной точки, находясь на Земле, — удивительно, что с точки зрения обоих происходящее выглядит совершен­но одинаково. Вместо того чтобы попытаться опроверг­нуть или объяснить это с помощью уже существующих физических теорий, Эйнштейн долгие десять лет иссле­довал парадокс, пребывая в состоянии негативной спо­собности.  Действуя таким образом, он перебрал практи­чески все возможные варианты решений, пока наконец один из них не помог сформулировать теорию относи­тельности. (Более подробно об этом — в шестой главе.)

Концепция Китса может показаться причудливым поэ­тическим образом, но в действительности это не так, а выработка у себя негативной способности — едва ли не самое важное условие, залог вашего успеха как творче­ски мыслящего человека. В науке у вас может возникнуть искушение отдавать предпочтение идеям (независи­мо от их истинности), в которые вам хочется верить и которые соответствуют вашим убеждениям или пред­ставлениям. Ища способы подтверждения правильности этих идей, вы и сами не заметите, как эта необъектив­ность повлияет на решение — такое явление известно, как предвзятость подтверждения.  С подобным отноше­нием вы начнете ставить только такие эксперименты и отбирать такие данные, которые подтверждают ваши умозаключения. (Для многих ученых невыносима не­определенность, при которой исход эксперимента зара­нее неизвестен.) В искусстве и литературе на ваши мыс­ли могут оказать влияние политические догмы, предвзя­тые мнения, а заканчивается все это зачастую тем, что вы выражаете суждение , вместо того чтобы правдиво наблю­дать и изображать реальность. Для Китса идеалом был Уильям Шекспир, потому что он не судил своих персо­нажей, а открывался навстречу их мирам и честно изо­бражал даже тех, которые считались отрицательными. Тяга к бесспорности и безусловности — одна из самых серьезных опасностей, угрожающих разуму..

Для того чтобы на практике применять негативную спо­собность , вам необходимо развить сдержанность, дабы не спешить выносить авторитетные суждения обо всем, что встретится на пути.

Научитесь оценивать и даже мгновенно принимать мнения, не совпадающие с вашим или противоположные ему.

Примерьте их на себя, при­киньте, каковы они. Подолгу наблюдайте за людьми и событиями, намеренно воздерживаясь от оценок и ста­раясь не формировать мнения. Ищите того, с чем мало знакомы, к примеру читайте книги незнакомых вам ав­торов, на непривычные темы или относящиеся к другим научным школам. Прилагайте все усилия, чтобы изме­нить привычный строй рассуждений, откажитесь от мысли, будто истина вам уже известна.

Чтобы нейтрализовать или подавить собственное само­мнение, вам придется научиться смиренному отноше­нию к знаниям. Великий физик Майкл Фарадей сказал об этом так: «Научное знание не стоит на месте, оно постоянно развивается». Величайшие теории современ­ности в будущем могут оказаться ошибочными и будут ниспровергнуты или подвергнутся корректировке. Че­ловеческий разум слишком слаб, так что мы не способ­ны полно и объективно воспринимать реальность. Идея или теория, которые вы формулируете в данный мо­мент, которая кажется вам такой оригинальной, свежей, такой верной, почти наверняка будет осмеяна или упразднена через несколько десятилетий или столетий. (

Мы нередко посмеиваемся над людьми из прошлого, которые не верили в теорию эволюции, считая, что мир был создан шесть тысяч лет назад. Но кто знает, не бу­дут ли так же веселиться потомки по поводу наивных верований людей XXI века!

) Именно поэтому лучше об этом не забывать — не стоит влюбляться в собственные гипотезы и идеи, не стоит безгранично верить в их ис­тинность.

Негативная способность ни в коем случае не должна стать вашим постоянным состоянием. Чтобы выполнить любую работу, необходимо определять границы для предмета, рассмотрением которого вы занимаетесь. Мы должны организовать свои мысли в достаточно целост­ные блоки и в результате сделать какие-то выводы. В ко­нечном счете мы просто обязаны прийти к определен­ным умозаключениям и суждениям. Негативная способ­ность — инструмент, который мы применяем временно, чтобы раскрепостить свой ум и открыться новым воз­можностям. После того как с помощью этого приема нам удастся направить мысли в творческое русло, мы мо­жем придать им более ясные очертания и постепенно на­чать развивать, возвращаясь к раскрепощающему отно­шению всякий раз, как почувствуем, что буксуем или зашли в тупик.

Б. Допускайте возможность счастливых прозрений

Мозг — двухпроцессорная система обработки данных — определение серендипности — Уильям Джеймс и ментальный импульс — Сохра­нять свежесть восприятия — Луи Пастер и серендипность — Томас Эдисон, серендипность и звукозапись — Живой ум — Стратегии Энтони Бёрджесса и Макса Эрнста — Культивирование серендип­ности — Ассоциативный образ мыслей и Галилей

Мозг — инструмент, будто специально созданный для того, чтобы сопоставлять и устанавливать связи между предметами. Он действует как двухпроцессорная систе­ма обработки данных, в которой каждая крупица посту­пающей информации сравнивается с другими. Мозг не­прерывно исследует сходство, различие и взаимоотно­шения между обрабатываемыми данными. Ваша задача развивать эту естественную предрасположенность, обе­спечивать для нее оптимальные условия, чтобы возника­ли новые и оригинальные ассоциации между идеями и опытом. И один из лучших способов этого добиться — ослабить контроль сознания и допустить участие в про­цессе случайности.

Зачем это нужно? Причина проста. Когда мы поглоще­ны каким-то проектом, наше внимание суживается, так как мы полностью сосредоточены на деле. Напряжение растет. В таком состоянии наш ум реагирует особым об­разом, стремясь ограничить количество внешних раздра­жителей.

Мы буквально отгораживаемся от мира для того, чтобы сконцентрироваться на самом важном.

Это может привести к нежелательным последствиям: в таком состоянии труднее замечать новые возможности, сохра­нять свежесть и непредвзятость восприятия, творчески подходить к своим задачам. Когда мы не так сфокусиро­ваны на чем-то и больше расслаблены, наше внимание естественным образом расширяется, и мы можем вос­принять больше раздражителей.

Немало открытий из числа наиболее удивительных, ин­тересных и глубоких были сделаны, когда ученый не ду­мал сосредоточенно о своей проблеме, а, скажем, отхо­дил ко сну, ехал в автобусе или слушал анекдот, — в мгновения, когда внимание рассеяно, когда что-то неожиданное вторгается в сферу умственной деятельно­сти, давая толчок совершенно новым, плодотворным ас­социациям. Для обозначения таких случайных связей и ассоциаций даже имеется особый термин серендип- ностъ  — внезапное появление каких-то неожиданных факторов, приводящее к интуитивным озарениям и от­крытиям. Хотя, разумеется, сама природа этих озарений такова, что мы не можем заставить их появляться плано­мерно и по нашему желанию, однако попытаться подма­нить их к себе мы можем. Для этого нужно совершить два несложных шага.

Первый шаг  — использовать для своего исследования максимально широкий охват. На исследовательской ста­дии своего проекта обращайтесь к большему количеству разных источников, чем это обычно принято. Интере­суйтесь тем, что происходит в смежных областях, впиты­вайте любую информацию, хоть отдаленно связанную с вашим предметом. Если у вас имеется своя гипотеза или теория относительно данного явления, старайтесь поды­скать столько разных примеров, подтверждающих и, воз­можно, опровергающих ее, сколько позволят вам силы. Эта работа может показаться утомительной и неэффективной, но вы должны отнестись к ней с доверием. Оби­лие и многообразие информации заставляет мозг рабо­тать с нарастающей интенсивностью. По выражению Уильяма Джеймса*, мозг «переключается, перескакивает с одной мысли на другую, порождая неслыханные ком­бинации элементов и тончайшие ассоциации; перед нами словно предстает кипящий котел идей, которые бурлят и клокочут в нем с ошеломляющей энергией». Возникает своего рода ментальный импульс, при кото­ром самая незначительная случайность может вспыхнуть яркой искрой, породив плодотворную идею.

* Джеймс, Уильям (1842-1910) – из­вестный амери­канский философ и психолог.

Второй шаг  — сохранять и поддерживать открытость и раскованность восприятия.

В периоды сильного напряже­ния и сосредоточенности непременно позволяйте себе хотя бы ненадолго расслабиться.

Гуляйте, занимайтесь своим хобби (Эйнштейн, например, играл на скрипке) или просто думайте о чем-то другом, пусть даже это бу­дут размышления на самые будничные и тривиальные темы. Если в эти мгновения вас посетит свежая и неожи­данная мысль, не отбрасывайте ее, пусть даже она пока­жется нелогичной или не будет вписываться в рамки вашей работы. Напротив, вы должны уделить ей самое серьезное внимание и разобраться, куда она может вас привести.

Пожалуй, наиболее яркой иллюстрацией этого можно считать сделанное основоположником иммунологии Луи Пастером открытие возможности предотвращения инфекционных заболеваний с помощью прививок. Па­стер в течение многих лет занимался доказательством того, что возбудителями многих заболеваний являются микробы и бациллы, — идея для того времени новая и непривычная. Разрабатывая эту свою теорию, француз­ский микробиолог расширял познания в разных обла­стях медицины и химии. В 1879 году Пастер занимался исследованием куриной холеры. Он готовил культуру возбудителей этого заболевания, но вынужден был пере­ключиться на другие проекты, так что возбудители про­стояли в лаборатории несколько месяцев. Вернувшись к работе, Пастер все же сделал цыплятам инъекции и был поражен тем, что все они перенесли болезнь необычно легко. Поняв, что культуры утратили вирулентные свой­ства из-за того, что долго хранились в ненадлежащих условиях, ученый заказал новые образцы, которые сразу же ввел и тем же цыплятам, и нескольким новым. Все птицы, получившие инъекцию возбудителя повторно, выжили, зато новые погибли.

В прошлом нечто подобное не раз наблюдали и другие врачи, но не обращали на это внимания, сочтя случайно­стью, либо при всем желании были неспособны сделать правильные выводы о причинах такого явления. Пастер же, с его обширными и глубокими познаниями в меди­цине и биологии, не мог пройти мимо такого феномена. Анализируя и обдумывая причины, по которым выжили цыплята, ученый понял, что стоит на пороге открытия нового витка в медицине — лечения ряда заболеваний путем введения в организм небольших доз возбудителя. Эрудиция, широта познаний и непредвзятость сужде­ний позволили ученому сопоставить факты, сделать вы­воды и прийти к «случайному» открытию. Как говаривал сам Пастер: «Случай благоприятствует только хорошо подготовленному уму».

Случай благопри­ятствует только хорошо подготов­ленному уму.

Луи Пастер

Подобные счастливые случайности в науке и технике не редкость. В список, помимо сотен других, необходимо включить открытие икс-излучения Вильгельмом Рентге­ном и пенициллина Александром Флемингом, а также изобретение Иоганном Гутенбергом печатного пресса.

Пожалуй, один из самых ярких случаев произошел с ве­ликим изобретателем Томасом Эдисоном. Эдисон долго и упорно бился, пытаясь усовершенствовать механизм протягивания бумаги, на которой пропечатывались точ­ки и тире в телеграфном аппарате. Работа буксовала, но особенно изобретателя раздражал звук, издаваемый ма­шиной при прохождении бумаги, — «тихий, музыкаль­ный, ритмичный звук, напоминавший неотчетливую че­ловеческую речь».

Эдисон хотел каким-то образом избавиться от этого зву­ка, но уже прекратил работу над телеграфом. Однажды изобретатель снова вспомнил о звуке, и тут его поразила мысль: а что, если он случайно набрел на способ записы­вать звук и человеческий голос? На несколько месяцев Эдисон погрузился в изучение науки о звуке, что при­вело его к первым опытам и дальнейшему созданию фо­нографа, записывавшего человеческий голос, — при этом он использовал устройство, очень напоминавшее тот самый телеграф.

Изобретение Эдисона открывает для нас самую суть твор­ческого ума. В таком уме любой раздражитель, воздей­ствующий на мозг, подвергается обработке, анализу и пе­реоценке. Ничто не принимается без доказательства. Стрекочущий звук — это не что-то нейтральное, не про­сто звук, а некий материал для интерпретации, потенци­альная возможность, знак. Десятки подобных потенциаль­ных возможностей приведут в никуда, но для открытого и живого ума их не только стоит просчитать и оценить — исследования подобного рода доставляют огромное удо­вольствие. Сам процесс обдумывания является приятной и радостной интеллектуальной разминкой.

Одна из причин того, почему счастливые прозрения игра­ют настолько важную роль в изобретениях и открытиях, состоит в том, что у нашего ума имеются определенные ограничения. Мы не в состоянии исследовать все варианты и вообразить все возможности. По идее, во времена Эди­сона невозможно было додуматься до конструкции фоно­графа — кому бы в трезвом уме пришло в голову предста­вить, что звук можно записать на рулонную бумагу? Слу­чайные внешние сигналы вызывают у нас ассоциации, которые не могли бы возникнуть просто в результате раз­мышлений. Им, как спорам, плавающим в пространстве, необходима почва в виде прекрасно подготовленного и не­предубежденного ума — здесь они могут пустить корни и дать росток в виде яркой идеи.

Стратегии озарений играют значительную роль не толь­ко в научном исследовании, но и в литературе и искус­стве. Например, писатель Энтони Бёрджесс, пытаясь освободить свой ум от груза старых идей и представле­ний, не раз решал использовать для разработки сюжета романа слова, случайно выбранные из справочника, — они вызывали ассоциации и порождали образы. Оттол­кнувшись от таких, набранных почти наудачу, отправ­ных позиций, воображение Бёрджесса начинало рабо­тать и перерабатывало их в прекрасные, невероятно тонкие произведения с поразительной композицией.

Художник-сюрреалист Макс Эрнст проделал что-то по­хожее, создавая ряд картин, навеянных глубокими канав­ками в старых деревянных половицах. Он прижимал к половицам листы намазанной графитом бумаги, после чего делал с них оттиски. Дорабатывая оттиски, Эрнст создал серию сюрреалистичных рисунков, напомина­ющих галлюцинации.

Эти примеры показывают, как шальная, выбранная на­угад идея может подстегнуть воображение, заставляя его создавать новые ассоциации и высвобождая творческие силы. Такая смесь абсолютной случайности с осознан­ной и тщательной проработкой нередко порождает ин­тересные, неожиданные и невиданные доселе эффекты.

Чтобы культивировать в себе эту способность, всегда дер­жите при себе тетрадку. Как только в голову придет инте­ресная мысль или наблюдение, записывайте их. Ложась спать, кладите тетрадь у изголовья, чтобы быть наготове и успеть записать мысли, посещающие вас на зыбкой гра­нице сна и бодрствования — когда только начинаете за­сыпать или перед самым пробуждением. В заветную эту тетрадочку заносите любой обрывок пришедшей в голову мысли, а также рисунки, цитаты из книг — все, что сочте­те нужным. Это даст вам определенную свободу и позво­лит апробировать любые, самые абсурдные идеи. Сопо­ставление множества случайных фрагментов может вы­звать к жизни разнообразные ассоциации.

В общем, вам нужно усвоить более ассоциативный, осно­ванный на сопоставлениях образ мыслей, чтобы макси­мально использовать соответствующие силы разума.

Мышление в категориях аналогий и метафор может ока­заться чрезвычайно полезным для процесса творчества. Например, в XVI и XVII веках в доказательство того, что Земля не вращается, приводили в качестве довода камень, который, падая с вершины башни, приземляется у ее основания. Если бы Земля вращалась, говорили тогдаш­ние ученые, он упал бы на расстоянии. Галилей, отличав­шийся образным, ассоциативным мышлением, предста­вил себе Землю в образе корабля, несущегося в простран­стве. Сомневающимся он разъяснял, что камень, упавший с мачты плывущего корабля, все равно упадет на палубу у ее основания.

Подобные аналогии могут быть строгими и логичными, как пришедшее Ньютону сравнение яблока, упавшего с яблони в его саду, с Луной, падающей в космическом пространстве. Они могут быть свободными и порой ир­рациональными, как у джазового музыканта Джона Кол- трейна, сравнивавшего свои композиции с соборами звука. В любом случае вам необходимо выработать у себя навык постоянного поиска аналогий, который поможет вам формулировать и развивать свои мысли.

В. Перенаправляйте мыслительные процессы по принципу переменного тока

Чарлз Дарвин — Принцип переменного тока — Определение «пере­менного тока» мысли — Наши древние предки — Короткое замыка­ние — Артефакты Бакминстера Фуллера — Почему важно создавать

осязаемые объекты — Обратная связь

В 1832 году, путешествуя вдоль побережья Южной Аме­рики и совершая вылазки внутрь материка, Чарлз Дарвин начал вести дневниковые записи, в которых описывал многочисленные необъяснимые находки: кости давно вы­мерших животных, следы морских существ на вершинах гор в Перу, животных на островах, похожих на сородичей с материка, но в то же время заметно отличающихся от них. В своих дневниках Дарвин начал строить предполо­жения насчет того, что все это могло означать. По всему выходило, что Земля явно намного старше, чем говорится в Библии, и ему становилось все труднее поверить, что весь этот мир был создан единократным действием.

Опираясь на свои наблюдения и рассуждения, Дарвин стал внимательнее присматриваться и к современным растениям и животным вокруг себя. Теперь он замечал в природе еще больше странностей и аномалий и пытался обнаружить в этом какие-то закономерности. Когда, ближе к концу путешествия, корабль причалил к Галапа­госским островам, Дарвин обнаружил такое обилие раз­нообразных форм жизни на небольшом пространстве, что закономерность наконец открылась ему — он при­шел к идее эволюции.

В течение последующих двадцати лет Дарвин продолжал двигаться в том же направлении, разрабатывая выдвину­тую в юности гипотезу и ища новые доказательства. Раз­мышляя о том, как могло происходить видообразование, он, дабы проверить свои идеи на практике, занялся раз­ведением разных пород голубей. Теория эволюции, над доказательством которой он трудился, казалась ему на­прямую связанной с распространением растений и жи­вотных на необъятных просторах земного шара. Проще было представить этот процесс в отношении животных, чем растений, — как, например, могла появиться такая пышная растительность на относительно молодых остро­вах вулканического происхождения? В те времена счита­лось, что это произошло в результате Божественного акта творения и с тех пор оставалось неизменным. Пыта­ясь доказать обратное, Дарвин приступил к серии экспе­риментов. Он замачивал семена в соленой морской воде, чтобы проверить, сколько времени они могут находить­ся в этой среде, не теряя всхожести. Результаты удивили ученого: жизнестойкость семян оказалась намного выше, чем он предполагал. Изучив океанические течения, Дар­вин высчитал, что семена многих видов способны нахо­диться в воде более сорока дней, могли за это время про­плыть более тысячи миль и все равно дать всходы.

Гипотеза Дарвина принимала более четкие очертания, и, желая окончательно подтвердить или опровергнуть свои предположения, ученый занялся изучением одной из групп ракообразных — усоногих рачков, — посвятив работе с этим объектом следующие восемь лет жизни. Исследование помогло ему обосновать и подкрепить свои идеи и добавить новые убедительные доказательства.

Убежденный, что стоит на пороге действительно серьез­ного и значимого открытия, Дарвин, наконец, опублико­вал результаты своего труда, посвященного эволюционно­му процессу, который он назвал естественным отбором.

Теория эволюции, сформулированная Чарлзом Дарви­ном, представляет собой одно из самых поразительных достижений человеческого творческого мышления, яв­ляясь ярчайшим свидетельством могущества разума. Эволюцию невозможно увидеть или пронаблюдать на­глядно. На это способно лишь человеческое воображе­ние — только благодаря творческой фантазии можно представить, что происходило на Земле на протяжении миллионов лет, в немыслимо долгий период времени, долгий настолько, что наше сознание не в силах этого вместить. Только благодаря полету фантазии можно было представить и допустить, что этот процесс проте­кает самопроизвольно, без руководства высшей духов­ной силы. Дарвин мог вывести свою теорию только ло­гически, прослеживая последовательность событий, изу­чая доказательства, мысленно проводя аналогии, увязывая факты между собой и приходя к выводам и заключениям. Его теория эволюции прошла испытание временем, став основой современных концепций во многих отраслях знания. Благодаря мыслительному процессу, который можно фигурально уподобить переменному току , Чарлз Дарвин сумел сделать видимым для нас то, что прежде было полностью скрыто от глаз человека.

Преимущество такого типа интеллектуальной деятель­ности, который мы можем уподобить переменному току, состоит в том, что мысли постоянно меняют направле­ние движения, благодаря чему и набирают силу. Мы на­блюдаем какое-то явление, которое привлекает наше внимание и заставляет задуматься, что оно может озна­чать. Размышляя об этом, мы выдвигаем различные вер­сии, его объясняющие. Вновь наблюдая тот же феномен, мы воспринимаем его уже в несколько иной плоскости, так как применяем к нему гипотезы, до которых додума­лись. Тогда мы проводим эксперименты, желая подтвер­дить или опровергнуть свои предположения. После этого, вновь обратившись к тому же явлению спустя недели или месяцы, мы начинаем замечать его новые, ранее скрытые от нас аспекты, а это заставляет нас менять и уточнять направление движения.

Если не размышлять о возможном значении увиденного, наши наблюдения останутся просто наблюдениями и ни­куда нас не приведут. Если размышлять и выдвигать гипо­тезы, но не проверять их и не продолжать наблюдений, эти гипотезы останутся просто набором домыслов. Но

если постоянно переходить от наблюдений и экспери­ментов к доказательствам и обратно, мы получим возмож­ность все глубже и глубже вгрызаться в познание истины

подобно сверлу, которое, непрерывно двигаясь, проника­ет в глубь куска древесины. Переменный ток  представляет собой непрерывный диалог между нашими мыслями и окружающим нас реальным миром. Если удается доста­точно глубоко войти в этот процесс, мы получаем шанс соприкоснуться со знанием, выходящим далеко за преде­лы ограниченных возможностей наших органов чувств.

Переменный ток мысли  — это интенсификация мощных основных сил человеческого сознания. Наши древние примитивные предки сразу замечали все необычное или неуместное — сломанную ветку, пережеванные листья, отпечаток копыта или лапы. Благодаря развитому вооб­ражению они догадывались, что это означало: мимо про­шел зверь. Можно было проверить предположение, пройдя по следам. Таким образом, нечто невидимое гла­зу (пробежавшее животное) становилось видимым. В дальнейшем это умение совершенствовалось и оттачи­валось, развивалась способность к абстрагированию, пока не достигла уровня, при котором стало возможным по­нимание скрытых законов природы, таких как законы эволюции и относительности.

У многих людей можно наблюдать короткое замыкание  этого переменного тока. Наблюдая некое явление в куль­туре или природе, они приходят в волнение и начинают высказывать взятые с потолка предположения, но практи­чески никогда не дают себе труда выдвинуть возможные объяснения, достоверность которых можно было бы подтвердить дальнейшими исследованиями. Такие люди теряют связь с реальностью и потому позволяют себе фантазировать, как им угодно. С другой стороны, неред­ко — особенно в среде научных и технических работ­ников — мы видим тех, кто копит груды информации, данных исследований и статистики, но не отваживается подумать о более широком применении этих сведений или о том, чтобы осмыслить их или даже увязать в общую теорию. Такие исследователи не выдвигают догадок, опа­саясь обвинения в субъективном или ненаучном подхо­де. Они даже не понимают, что гипотезы и догадки — это основа основ, то, на чем зиждется человеческий раз­ум, наш способ связи с реальностью, наше умение видеть невидимое. По их мнению, нужно держаться фактов, не расширяя свой микроскопический кругозор. Такая стра­тегия видится им более безопасной, чем риск опозорить себя, выдвинув догадку, которая может оказаться лож­ной.

Иногда этот страх маскируется под научный скепти­цизм. Это мы можем заметить в людях, которые в заро­дыше разбивают в пух и прах любую теорию или интер­претацию, не давая им ни малейшего шанса. Они пыта­ются выдать свой скептицизм за признак высокого интеллекта, но на самом-то деле они идут легкой дорож­кой —

Ничего нет проще, чем критиковать чужие результаты с позиции сторон­него наблюдателя. Вы, наоборот, должны следовать путем всех творче­ски мыслящих людей, то есть двигаться в проти­воположном направлении.

Мало просто размышлять — необходимо смело и дерзко высказывать предположения, всерьез тру­диться над доказательством или опровержением своих гипотез, вгрызаясь в познание реальности. Как сказал ве­ликий физик Макс Планк, ученый «должен обладать жи­вым воображением и интуицией, ибо новые идеи нахо­дят не с помощью дедукции, а лишь художественным творческим воображением».

Переменный ток  имеет применение, далеко выходящее за рамки науки. Великому изобретателю Бакминстеру Фуллеру постоянно приходили в голову идеи новых изобретений и технологических усовершенствований. Еще в начале своей деятельности Фуллер заметил, что великолепные идеи рождаются у многих людей, просто большинство боится внедрять и вообще как-либо про­двигать их. Они предпочитают участвовать в дискуссиях, критиковать других или писать о своих фантазиях, но так и не доводят их до реализации. Не желая стать одним из таких бесплодных мечтателей, Фуллер разработал стратегию штамповки своих изобретений, или, как он предпочитал их называть, «артефактов». Обдумывая свои идеи, которые иногда казались довольно странными, чтобы не сказать безумными, он создавал модели тех ве­щей, которые представлял. Если модель казалась хоть сколько-нибудь целесообразной и приемлемой, Фуллер продолжал работу над изобретением, используя натур­ную модель как прототип. Преобразуя свои выдумки в осязаемые объекты, он мог таким образом понять, что у него получилось, — нечто, потенциально представляю­щее интерес, или просто бессмыслица. В наши дни мно­гие его выдумки уже не кажутся бредовыми, они давно стали реальностью. Фуллер поднимал прототипы на но­вый уровень, конструируя артефакты для демонстрации публике, чтобы видеть реакцию.

Один из таких артефактов назывался «автомобиль Ди- максион» и был представлен публике в 1933 году. Было заявлено, что по КПД, маневренности и аэродинамиче­ским свойствам он намного превосходит любой совре­менный автомобиль. «Димаксион» представлял собой трехколесную машину необычной каплевидной формы, и его дополнительным достоинством была необыкно­венная простота сборки. Готовя модель для демонстра­ции, Фуллер выявил серьезные недочеты в проекте и пе­реконструировал ее. Эта модель так и не была внедрена в массовое производство, в частности из-за яростного со­противления тогдашних лидеров автомобилестроения. Однако впоследствии «Димаксион» оказал большое вли­яние на конструкторов автомобилей, заставив подверг­нуть серьезному сомнению и изменить тогдашние взгляды, царившие в этой отрасли. Подобную стратегию Фуллер распространял на все свои идеи, включая самую, пожалуй, знаменитую — геодезический купол.

Артефакты Фуллера — превосходная модель не только для любого нового изобретения, но и для новых идей в бизнесе и коммерции. Предположим, вы придумали но­вый продукт. Вы можете собственноручно разработать его, довести до ума, после чего приступить к реализации. Однако нередко при этом вы замечаете разрыв, несоот­ветствие между вашим собственным уровнем восхище­ния продуктом и довольно холодным, безразличным приемом со стороны публики. Вы не вступили в диалог с реальностью, а ведь это — необходимое условие страте­гии переменного тока.  Лучше, если вместо этого вы соз­дадите прототип — в каком-то смысле аналог гипоте­зы — и посмотрите, как окружающие станут на него реа­гировать. Опираясь на полученные оценки, вы сможете исправить ошибки, переделать работу и запустить ее сно­ва, повторяя этот цикл много раз, пока не достигнете со­вершенства. Реакция окружающих вынудит вас серьезнее и глубже продумать то, что вы собираетесь производить.

Подобная обратная связь поможет вам увидеть то, что обычно остается незамеченным: объективную, реальную значимость вашей работы, ее достоинства и недостат­ки — как если бы посмотрели на нее глазами многих лю­дей. Переход от идей к артефактам и обратно поможет вам создать нечто действительно новое, нужное и эф­фективное.

Г. Меняйте угол зрения. Типичные шаблоны, которые следует изменить

Представим себе мышление как развитую и расширен­ную форму зрения, позволяющую нам больше видеть, а творчество — как способность проникать этим сверхзре­нием за пределы обычного.

Когда мы воспринимаем объект, глаза видят его лишь схематично, в общих чертах и сообщают об этом мозгу, который дополняет картину, быстро выдавая нам отно­сительно точную оценку увиденного. Глаза не уделяют пристального внимания каждой детали, но выделяют основные закономерности.

В наших мыслительных процессах используются такие же сокращения, как и в зрительном восприятии. Когда происходит какое-то событие или мы знакомимся с но­вым человеком, мы не задерживаемся ради детальной оценки всех аспектов и деталей, а обращаем внимание на общие схемы или шаблоны, которые вписываются в наши представления и ожидания. Мы относим человека или событие к определенной категории. Как и в случае со зрением, необходимость углубленно размышлять о каждом новом событии или объекте очень скоро исто­щила бы мозг. К сожалению, мы склонны применять подобную схематизацию почти ко всему. Такая склон­ность — типичное свойство заурядного разума.  Мы можем убеждать себя, что поведем себя иначе, решая дей­ствительно серьезную проблему или обдумывая разум­ную и ценную идею, но, к сожалению, мы сами не заме­чаем, как соскальзываем на ту же колею схематичного, шаблонного мышления.

Люди творческие умеют не поддаваться этому искуше­нию. Они способны рассматривать явление с разных то­чек зрения, замечая в нем то, чего не видим мы, потому что воспринимаем явление прямолинейно.

Как часто, когда какое-либо открытие или изобретение становится общим достоянием, мы удивляемся тому, насколько все это очевидно — буквально лежит на поверхности, — нас поражает, что до сих пор никто до этого не додумался.

А объясняется это тем, что творческие люди смотрят на то, что скрыто от прямолинейного взгляда, и не торопят­ся обобщать и навешивать ярлыки. Наделены они этой способностью от природы или научились ей, значения не имеет: можно выучиться раскрепощать свой ум и не по­зволять ему соскальзывать на колею рутины. Вы просто должны помнить о типичных ситуациях, в которые мы рискуем попасть, и понимать, как можно из них вырвать­ся, сознательным усилием изменив угол восприятия. Начав уделять этому внимание, вы удивитесь обилию идей и творческих сил, высвобожденных в результате.

Расскажем о некоторых, наиболее распространенных схемах и трафаретах и о том, как можно их избежать. Вот эти схемы.

Привычка обращать внимание на «что» вместо «как»

Избегать поверхностного подхода — Сосредоточиться на структуре — Получить целостное представление — Важность взаимосвязей в науке

Предположим, в некоем проекте что-то пошло не так. Чаще всего мы ищем какой-то конкретной причины или простого объяснения, способного помочь справиться с проблемой. Если не получается книга, которую мы пи­шем, мы говорим об отсутствии вдохновения или о том, что заложенная в основу концепция была ошибочной. Или, если фирма, в которой мы служим, не добивается удовлетворительных результатов, мы начинаем разби­раться с продуктом, который разрабатываем или произ­водим. Хотя такой подход кажется нам вполне осмыс­ленным, надо признать, что проблемы, как правило, ока­зываются более сложными и всеобъемлющими. Мы же упрощаем дело, повинуясь привычке мозга следовать примитивным схемам.

Обращать внимание на «как» вместо «что» означает со­средоточиваться на структуре — на том, как отдельные части соотносятся с целым. В случае с книгой, например, работа над рукописью может буксовать из-за того, что была неверно организована, а скверная организация — это отражение идей, не продуманных как должно: если в голове у нас каша, это не может не сказаться на работе. Взглянув на это таким образом, мы поневоле начинаем обращать более серьезное внимание на отдельные части и на то, как они относятся к общей концепции.

Улучше­ние структуры приведет к улучшению произведения в целом.

В случае с фирмой необходимо обратить при­стальное внимание на всю ее организацию — хорошо ли члены коллектива ладят друг с другом, достаточно ли четко налажена передача информации? Если люди не об­щаются между собой, не находят общего языка, никакие улучшения выпускаемого продукта, никакие маркетин­говые ходы не поправят положения.

В мире все имеет структуру, части любого целого соот­носятся друг с другом, но часто эта структура подвижна и переменчива, поэтому нам совсем не просто разо­браться и понять, как именно все это действует. Нам свойственно стараться раскладывать все на составные элементы, разделять вещи, мыслить в категориях суще­ствительных, а не глаголов. Словом,

старайтесь уделять больше внимания связям между предметами, так как это позволит объемнее и лучше понять картину в целом.

Так, исследование взаимосвязей между явлениями электриче­ства и магнетизма привело к настоящему перевороту в научном мышлении, приведшему от Майкла Фарадея к Альберту Эйнштейну и к разработке теорий поля. По­добный переворот, пусть и меньшего масштаба, может и должен произойти в нашем образе мыслей.

Привычка торопиться с обобщениями и пренебрегать деталями

Переключение с макро- на микроуровень — Чарлз Дарвин и скрупулезное

изучение рачков — Внимание леонардо да винчи к деталям — тщатель­но прорабатывайте детали

Наш разум вечно спешит обобщать, нередко делая выво­ды на основе минимума информации. Мы поспешно вы­носим суждения, подстраивая их под свои же предыдущие выводы, но к деталям относимся с полным пренебреже­нием. Чтобы сломать этот стереотип, необходимо пере­ключиться с макро-  на микроуровень : научиться сосредо­точенности, обращать пристальное внимание на мелочи.

Дарвин, стремясь доказать правильность своей гипотезы, посвятил восемь долгих лет жизни подробнейшему изуче­нию усоногих рачков. Изучая эту, казалось бы, мелкую и незначительную группу организмов, ученый смог найти убедительное подтверждение истинности своей теории.

Леонардо да Винчи в поисках нового художественного языка в живописи, отличавшегося реалистичностью и эмоциональностью, придавал огромное значение проработке мельчайших деталей. Он проводил бесконечно долгие часы, экспериментируя с разными источниками света и направляя его на всевозможные геометрические тела, чтобы разобраться в том, как освещение изменяет внешний облик предметов. Изучению разных градаций теней во всевозможных сочетаниях посвящены сотни страниц в его дневниках. Не менее внимательно изучал он и складки на тканях, фактуру волос, старался схватить едва заметные, мимолетные изменения выражения лица. Любуясь рисунками и живописными полотнами Лео­нардо, мы не задумываемся об этих его титанических усилиях, а просто восторгаемся точностью и реалистич­ностью изображения, будто художник сумел перенести на картину кусочек настоящей жизни.

В общем и целом старайтесь подходить к решению лю­бой проблемы с максимальной открытостью и непред­взятостью. Тщательная проработка деталей должна иг­рать определяющую роль в любых ваших размышлениях и мысленных построениях. Любое явление природы, любое событие в мире представляйте как каплю воды, ничтожную по размеру, но отражающую целый мир. Погружение в детали поможет вашему мозгу справить­ся с пагубной тенденцией к поспешным обобщениям и приблизит вас к реальности.

Старайтесь, однако, не погрязнуть в мелочах, чтобы не утратить того самого отраженно­го в них целого и не потерять масштабного видения.

Это на самом деле оборот­ная сторона той же болезни.

Привычка утверждать общепринятые парадигмы, игнорируя аномалии

Привычка цепляться за парадигмы — Значение аномалий — Мария Кюри и феномен радиоактивности — Разработчики системы Google и аномалии, с которыми они столкнулись — Отклонения как двигатель эволюции

В любой области неизбежно существуют свои парадиг­мы — системы воззрений, общепринятые способы объ­яснения действительности. Это необходимо, без таких парадигм мы не смогли бы осмыслить происходящее в мире. Но иногда такие системы воззрений превращают­ся в закосневшие догмы, не позволяющие нам выйти за их рамки. Мы рутинно ищем вокруг себя привычные схемы, подтверждающие те парадигмы, в которые уже верим. То, что в них не вписывается — аномалии, — мы стараемся игнорировать или отделываемся поверхност­ными объяснениями. А ведь на самом деле подобные аномалии несут в себе богатейшую информацию. Часто они позволяют выявить пробелы и неточности в наших парадигмах, позволяют открыть новый взгляд на окру­жающий мир. Вы должны превратиться в детектива, раскрывающего тайны и выявляющего те самые анома­лии, на которые люди стараются закрывать глаза.

В конце XIX века многие исследователи, изучавшие уран и другие редкие металлы, замечали странное самопроиз­вольное излучение: флуоресцентные лучи неизвестной природы исходили от этих металлов и их солей даже без воздействия на них солнечного света. Однако никто не обращал на это серьезного внимания, надеясь, что рано или поздно будет найдено объяснение, которое впишет­ся в общие теории строения материи. Но вот исследова­тельница Мария Кюри сочла эту аномалию заслужива­ющей самого пристального внимания. Ученая почув­ствовала, что в этом загадочном явлении может таиться огромный потенциал для расширения представлений о строении вещества. Четыре долгих года Мария и ее муж Пьер посвятили изучению этого феномена, получивше­го название радиоактивности. Сделанное в результате открытие кардинально изменило отношение науки к ма­терии в целом. Ранее материю веками рассматривали как состоящую из статичных и неизменных элементарных частиц — оказалось же, что ее структура намного более подвижна и сложна.

Когда Ларри Пейдж и Сергей Брин, разработчики информационно-поисковой системы Google, изучали поисковые службы, существовавшие в мире в середине 1990-х годов, они сфокусировались на, казалось бы, мел­ких недочетах таких систем, как AltaVista, на аномалиях.

Эти поисковые службы, на тот момент наиболее совре­менные и популярные, в основном ранжировали запро­сы по одному критерию — по количеству упоминаний ключевых фраз в той или иной статье. Такой подход не­редко давал недостоверные или просто бесполезные ре­зультаты. Однако эти недостатки либо считали сбоями системы, которые надеялись устранить при доработке, либо относились к ним как к неизбежным и неустрани­мым издержкам, с которыми придется мириться. Внима­тельно изучив эту аномалию, Пейдж и Брин поняли, что имеют дело не с мелким сбоем, и сумели выявить уязви­мое звено самой концепции, после чего разработали принципиально другой алгоритм ранжирования, осно­ванный на количестве ссылок на данную статью. Это полностью изменило принцип поиска, повысив его эф­фективность и сделав удобнее для пользователей.

Чарлз Дарвин дошел до сути своей теории в результате изучения мутаций, этих странных и случайных измене­ний в природе, благодаря которым вид может начать эволюционировать в новом направлении. Относитесь к аномалиям и отклонениям от нормы как к творческой форме таких мутаций. Часто они указывают путь в буду­щее, хотя на первый взгляд кажутся нам странными и даже уродливыми. Их изучение поможет вам пролить свет на будущее раньше, чем это сделает кто-то другой.

Привычка обращать внимание на то, что есть, игнорируя то, чего нет

Шерлок Холмс и негативные сигналы — Гоуленд Хопкинс, негативные подсказки и цинга — Изучение неудовлетворенных потребностей — Генри Форд, негативные подсказки и сборочная линия — Изменение эмоцио­нального угла зрения — Препятствия как благоприятные возможности

В новелле Артура Конан Дойла «Серебряный» Шерлок Холмс решает загадку, обратив внимание на событие, которое не произошло, — собака не залаяла. Это означа­ло, что преступление совершил кто-то, кого собака зна­ла. Для нас эта история иллюстрирует ту идею, что обыч­ный, средний человек, как правило, не обращает внима­ния на то, что можно назвать негативными сигналами,  на то, что должно было бы случиться, но не случилось. Это естественно для нас всех — фиксировать исключи­тельно позитивную информацию, замечать только то, что мы видим и слышим. Нужно быть человеком весьма творческим, таким как Холмс, чтобы мыслить шире и ло­гичнее, тщательно обдумывать, какой информации не­достает, замечая это отсутствие так же легко, как мы ви­дим присутствие чего-либо.

Столетиями врачи считали причиной возникновения болезней исключительно факторы, атакующие организм извне: болезнетворные микроорганизмы, холодный воз­дух, гнилостные испарения-миазмы и тому подобное. Лечение состояло в подборе лекарства, способного про­тивостоять вредоносному воздействию этих факторов. Но вот в начале XX века биохимик Фредерик Гоуленд Хопкинс, изучая цингу, взглянул на проблему под дру­гим углом и пришел к интересным выводам. Причиной конкретной болезни, предположил он, является не то, что атакует организм извне, а то, чего ему, организму, не хватает,  — в данном случае речь шла о витамине С. По­дойдя к этому вопросу творчески, Хопкинс обратил вни­мание не на то, что есть, а как раз на то, чего недостава­ло, и именно так сумел найти решение. Это привело его к открытию витаминов, полностью перевернувшему наши представления о здоровье.

В бизнесе естественной тенденцией является изучение рынка и всех продуктов на нем с тем, чтобы выпустить свой продукт, более дешевый или лучшего качества. Но высший пилотаж — эквивалентный видению негативных сигналов — умение сосредоточиться на некоей потреб­ности, в настоящее время рынком не удовлетворяемой, на том, чего недостает. Для этого требуется более глубокое обдумывание — к таким выводам куда сложнее прийти, зато выигрыш, если удастся выявить эту неудовлетворен­ную потребность, может превзойти все ваши ожидания.

Существует интересный способ, позволяющий начать мыслить в нужном направлении, — искать повсюду но­вые (уже внедренные) технологии и представлять самые разные, самые неожиданные их применения, пытаясь удовлетворить потребности, которые, как мы чувствуем, существуют, но не слишком бросаются в глаза. Если по­требность чересчур очевидна, над ней уже наверняка ра­ботают другие.

В конечном счете способность изменить угол зрения, ра­курс, под которым мы рассматриваем проблему, зависит от нашего воображения.

Нам необходимо научиться представлять множество разных вариантов и возможно­стей — больше, чем мы обычно принимаем в расчет, — при этом необходимо стараться мыслить как можно рас­кованней и шире.

Это важно для предпринимателей и изобретателей не меньше, чем для художников. Приме­ром может служить Генри Форд, в высшей степени твор­чески мыслящий человек. На заре эры автомобилестрое­ния Форд представил совершенно иной принцип ведения бизнеса, чем существовал до него. Он решил наладить массовое производство автомобилей и тем способство­вал созданию потребительской культуры, приближение которой предвидел. Однако для выпуска одного автомо­биля на его заводах требовалось в среднем двенадцать с половиной часов — это было слишком медленно, такие темпы не позволяли Форду достичь намеченной цели.

Однажды, размышляя о том, как же можно повысить тем­пы производства, Форд шел по цехам, наблюдая за сбор­щиками, — рабочие толкались вокруг стоящего на воз­вышении автомобиля. Форд сосредоточился не на том, как усовершенствовать инструменты, как заставить рабо­чих двигаться быстрее или не стоит ли ему нанять еще больше сборщиков, — эти и подобные мелочи не спо­собны были кардинально решить проблему. Вместо это­го он вообразил вдруг нечто совершенно другое. Он представил, как машины движутся, тогда как люди стоят на месте, причем каждый рабочий выполняет одну не­сложную операцию на подъезжающих к нему по очереди машинах. Уже через несколько дней, подготовив и опро­бовав эту систему, Форд осознал, что набрел на золотую жилу. К 1914 году, когда заводы Форда были полностью оборудованы, на сборку одной машины уходило всего девяносто минут. С годами этот процесс был еще уско­рен, что дало просто невероятный выигрыш во времени.

Работая над тем, чтобы раскрепостить и освободить свой разум, позволив ему воспринимать мир с разных точек зрения, помните о следующем: чувства, которые мы ис­пытываем, определяют наше восприятие мира, окраши­вают его определенным образом. Если нам страшно, то в любом действии видятся потенциальные опасности и риск. Если мы настроены решительно, то склонны игно­рировать возможные рискованные ситуации. Нам необ­ходимо научиться изменять не только мысленный угол зрения, но и эмоциональный. Если, к примеру, вас пре­следуют неудачи, работа продвигается трудно, постарай­тесь увидеть в ней что-то по-настоящему позитивное, поверить, что ваши усилия непременно принесут плоды.

Сложности закаляют вас, помогают выявить недостатки, которые необходимо исправить.

В физических упражне­ниях сопротивление — это способ укрепить тело, сделать его сильнее. В ментальной сфере дело обстоит точно так же. Такой же принцип применяйте и в случае удачи и ве­зения — обратите внимание на опасность расслабиться, привыкнуть к успеху и т. д. Подобные перевертыши рас­крепощают воображение, позволяя видеть больше воз­можностей, которые будут влиять на то, что вы делаете. Относясь к препятствиям и сопротивлению как к благо­приятным возможностям, вы с большей вероятностью добьетесь реального успеха.

Д. Обратитесь к древнейшим формам мышления

Интеллект наших примитивных предков — Человеческий мозг как многофункциональный инструмент — Грамматика как ограничива­ющий фактор — Мышление без речи — Примеры мышления образами у великих людей — Ограничения памяти — Использование диаграмм и моделей — Шиллер, Эйнштейн, Сэмюел Джонсон и синестезия

Как уже обсуждалось во введении, у наших древнейших предков были развиты разные формы умственной дея­тельности, предшествовавшие появлению членораздельной речи. Это позволило им победить в борьбе за вы­живание в суровых условиях. Мыслили они по преиму­ществу зрительными образами и были чрезвычайно наблюдательны, замечая все важные детали окружающей обстановки и малейшие отклонения от типичной карти­ны. Бродя по обширным открытым пространствам, они обрели способность к пространственному мышлению, научились ориентироваться на местности по положению солнца и заметным, бросающимся в глаза объектам. На­шим предкам было свойственно и техническое мышле­ние, они мастерили орудия, обладая превосходной коор­динацией в системе «глаз — рука».

С появлением речи возможности интеллекта безмерно возросли. Мысля словами, наши предки получили спо­собность точнее и богаче воспринимать окружающий мир, представлять себе больше разных возможностей, которые затем можно было обсуждать и претворять в действие. В результате такого долгого пути развития че­ловеческий мозг превратился в многофункциональный, невероятно гибкий инструмент, способный мыслить на разных уровнях, сочетая различные формы интеллекту­альной деятельности с развитыми чувствами.

Но в какой-то момент возникло осложнение. Мы посте­пенно утратили былую пластичность, в нашем мышлении произошел перекос в сторону слов, языковых представле­ний. В процессе была утрачена связь с чувствами — зре­нием, обонянием, осязанием, — которые раньше играли куда более существенную и важную роль в нашей интел­лектуальной деятельности. Язык — система, предназна­ченная в первую очередь для общения с себе подобными. Он основан на неких допущениях, известных всем. Его структура стабильна и в чем-то жестка, но именно это и позволяет нам общаться друг с другом с минимумом по­мех. Но, учитывая невообразимую сложность и изменчи­вость жизни, язык нередко подводит нас.

Уже сама грамматика формирует жесткие структуры, определяя логику и направление мысли. Как сказал од­нажды писатель и философ Сидни Хук: «Аристотель, разрабатывая таблицы категорий, которые представляли в его понимании грамматику всего сущего, по сути про­ецировал грамматику греческого языка на космос». Лингвисты выделяют огромное число понятий, для опи­сания которых в английском языке нет специальных слов. Но если для того, чтобы назвать или описать кон­цепцию, не существует слов, мы, как правило, о ней и не задумываемся. Таким образом, язык — это инструмент зачастую ограниченный и жесткий по сравнению с раз­нообразными многоуровневыми возможностями разу­ма, которым мы наделены от природы.

За последние несколько столетий, с быстрым развитием науки, технологий и искусства мы, люди, просто вынуж­дены использовать мозг на полную мощность, чтобы ре­шать задачи все возрастающей сложности. Те же, кто от­личается творческими способностями, развивают в себе умение мыслить не только в категориях языка, но и про­никать в глубины подсознания, обращаясь к тем древ­нейшим формам мышления, что служили человечеству миллионы лет назад.

По утверждению великого французского математика Жака Адамара, большинство математиков мыслят образа­ми, визуально представляя себе теорему, которую соби­раются доказать. Майкл Фарадей обладал мощным образ­ным мышлением. Когда, предвосхищая теории поля XX века, Фарадей сформулировал концепцию электро­магнитных силовых линий, он буквально увидел эти ли­нии своим мысленным взором и лишь потом описал. Хи­мик Дмитрий Менделеев увидел структуру своей перио­дической системы во сне — элементы лежали перед ним, образуя четкую и наглядную схему. Список великих му­дрецов, мысливших образами, огромен, а величайшим из всех был, пожалуй, Альберт Эйнштейн, написавший од­нажды: «Язык или слова, написанные или произнесен­ные, похоже, не играют никакой роли в механизме моего мышления. Физические сущности, кажется, служащие элементами мышления, — это определенные знаки и бо­лее или менее ясные образы, которые можно „доброволь­но” воспроизводить и комбинировать».

Изобретатели, такие как Томас Эдисон и Генри Форд, мыслили не просто зрительными образами, они пред­ставляли трехмерные модели. Рассказывают, что великий Никола Тесла — физик, инженер, изобретатель в обла­сти радиотехники и электротехники — мог в мельчай­ших деталях вообразить механизм со всеми движущими­ся частями и затем дорабатывал изобретение в соответ­ствии с тем, что ему представилось.

Причина такого «отступления» к зрительным, образным формам мышления проста. Оперативная память у чело­века ограничена. Мы можем сохранять в памяти лишь определенный объем информации. Образ позволяет нам мгновенно вообразить множество разных вещей одно­временно.

В отличие от слов, которые могут быть без­ликими, зрительный образ — то нечто, что создаем мы сами, нечто, отвечающее нашим насущным нуждам и способное более выразительно и живо передать нашу мысль, чем обыкновенные слова.

Зрительные образы, ис­пользуемые для познания мира, возможно, наидревней­шая и самая примитивная форма мышления, но имен­но она способна помочь, словно по волшебству, вызвать в воображении идеи, которые позднее мы можем облечь в слова. Слова — это тоже абстракция, зрительный об­раз, картина или модель, они придают нашей мысли кон­кретность, удовлетворяя потребность видеть вещи и ощу­щать их с помощью всех наших чувств.

Даже те, кому не свойствен подобный тип мышления, со­гласятся наверняка, что использование, скажем, диаграмм, графиков и моделей намного облегчает понимание и продвижение творческого процесса. На раннем этапе ис­следовательской деятельности Чарлзу Дарвину, не отли­чавшемуся природным образным мышлением, явился, тем не менее, образ, который помог ему наглядно предста­вить суть эволюции, — это было дерево с несимметрич­ными ветвями. Образ читался так: вся жизнь началась с одного семени; существование некоторых, коротких вет­вей прервалось, другие же продолжали расти, выбрасывая новые побеги. Дарвин зарисовал это дерево в своем днев­нике. Образ оказался очень полезным, и ученый впослед­ствии не раз возвращался к нему. Еще пример: молекуляр­ные биологи Джеймс Д. Уотсон и Фрэнсис Крик создали трехмерную интерактивную модель молекулы ДНК, ко­торую можно было изменять. Модель эта сыграла важную роль в их открытии и описании ДНК.

Использование зрительных образов, моделей, диаграмм и графиков способно помочь и вам нащупать закономер­ности и указать новое направление движения, которое было бы невозможно представить, думай вы только и ис­ключительно словами.

Выразив свою мысль с помощью сравнительно простой диаграммы или модели, вы вдруг ясно, словно в луче прожектора увидите всю концепцию.

Это поможет упорядочить большие массивы информации, придаст глубину вашей идее, добавит новые измерения.

Такой концептуальный образ или модель могут быть ре­зультатом напряженного обдумывания, как у Уотсона и Крика, работавших над трехмерной моделью ДНК, или прийти как озарение в минуту полного покоя — во сне или полудреме. В последнем случае это требует от вас умения расслабляться. Если вы слишком сосредоточенно размышляете над проблемой, решение может оказаться чересчур буквальным. Дайте волю фантазии, поиграйте с разными гранями своей концепции, позвольте образам прийти к вам.

Майкл Фарадей в молодости брал уроки рисования и живописи. Умение рисовать потребовалось ему, чтобы воссоздать некоторые эксперименты, которые демон­стрировались на различных лекциях. Со временем, одна­ко, ученый понял, что рисование позволяет ему мыслить более полно и объемно. Связь руки и мозга глубоко уко­ренена в нас. Пытаясь что-то зарисовать, мы должны внимательно присмотреться и разглядеть этот предмет, и буквально кончиками пальцев ощущаем, как вдохнуть жизнь в изображение. Подобные упражнения способны помочь нам мыслить зрительными образами, освобождая разум от привычки постоянно облекать любую мысль в слова. Для Леонардо да Винчи рисование и размышле­ние были синонимами.

Однажды писатель и энциклопедист Иоганн Вольфганг Гёте сделал любопытное открытие, касавшееся творче­ской кухни его друга, великого немецкого поэта Фри­дриха Шиллера. Как-то Гёте явился к Шиллеру с визи­том и узнал, что хозяина нет дома, однако он должен скоро вернуться. Дожидаясь друга, Гёте подсел к пись­менному столу Шиллера, желая записать пришедшую в голову мысль. Вскоре, однако, он почувствовал стран­ную дурноту, голова закружилась. Гёте отошел к окну и сразу почувствовал себя лучше. С изумлением он вдруг понял, что из ящика стола исходит неприятный, тошно­творный запах. Открыв ящик, он с изумлением обнару­жил, что тот полон гниющих яблок, некоторые из них уже почти полностью разложились. В комнату вошла жена Шиллера, и недоумевающий Гёте задал ей вопрос о зловонных яблоках. Женщина ответила, что сама регу­лярно заполняет ящики яблоками, так как Фридриху этот запах очень нравится. Более того, не вдыхая этого запа­ха, он вообще не может заниматься творчеством.

Другие художники и мыслители тоже нередко изобрета­ли подобные специфические средства, стимулирующие творческий процесс. Напряженно размышляя над теори­ей относительности, Альберт Эйнштейн любил сжимать в руке резиновый мячик. Писатель Сэмюел Джонсон, приступая к работе, требовал, чтобы на столе перед ним лежали ломтик апельсина и кот, которого он время от времени гладил, чтобы услышать мурлыканье. Видимо, только эти, такие разные, сенсорные раздражители мог­ли правильно настроить его на творческий лад.

Все эти примеры связаны с феноменом синестезии — явлением, при котором воздействие на один орган чувств стимулирует другой. Например, мы слышим определен­ный звук, а в воображении при этом возникает какой-то цвет. Исследования показали, что синестезия особенно свойственна художникам и глубоко мыслящим людям. Предполагают, что синестезия свидетельствует о высо­ком уровне согласованности между разными отделами мозга — свойства, также очень существенного для ум­ственного развития.

Творческие люди думают не только словами, они ис­пользуют все свои чувства, вовлекают в процесс мышле­ния весь организм. Они находят сенсорные раздражите­ли, будь то сильный запах или тактильные ощущения от сжимания резинового мяча, способные стимулировать мыслительные процессы на многих уровнях. Это озна­чает, что такие люди более открыты для различных, аль­тернативных способов мышления и творчества, широ­чайшего спектра чувственного познания мира.

Вы тоже должны, насколько можете, расширить свои представления о мышлении и творчестве за пределы слов, логических построений и философствования. Воз­действуя на мозг и органы чувств с помощью разно­образных раздражителей, вам удастся разблокировать свой природный творческий потенциал и оживить свой подлинный ум.

Этап третий: творческий прорыв — напряжение и прозрение

Высочайшие внутренние стандарты мастеров — Передышка — Эйн­штейн, пауза и гениальное открытие — Рихард Вагнер видит во сне финал оперы — Как мозг достигает вершин активности — Блокады и последующие озарения — Вспышка гениальности у Эвариста Галуа — Роль напряжения — Ставьте себе сроки — Роль давления в работе То­маса Эдисона

Изучая творческую жизнь великих мастеров, мы почти всегда обнаруживаем одну и ту же закономерность: они приступают к выполнению задуманного, пережив инту­итивное прозрение и ощущая подъем при мысли о ре­зультате, успехе, который их ждет. Обычно это бывает связано с чем-то глубоко личным и крайне значимым для них, и они принимают это весьма близко к сердцу.

Нервное возбуждение уже с самого начала вдохновляет мастера, подсказывает направление движения, затем он начинает придавать работе очертания, сужая круг поис­ков и направляя энергию на реализацию идей, принима­ющих все более отчетливые формы. Наконец, мастер вступает в фазу чрезвычайной сосредоточенности.

Однако мастерам безоговорочно присуще и еще одно качество, затрудняющее рабочий процесс: они крайне редко бывают удовлетворены тем, что делают. Безуслов­но способные чувствовать волнение и радость, они ис­пытывают также и сомнения в качестве своей работы. Их внутренние стандарты, требования к самим себе неверо­ятно высоки. Продолжая трудиться, они начинают заме­чать огрехи и слабые места первоначальной идеи, кото­рые не сумели предвидеть сразу.

По мере того как процесс становится менее интуитив­ным и более осознанным, идея, некогда такая близкая и интересная мастеру, увядает и теряет часть привлекатель­ности.

Равнодушно отнестись к этому довольно трудно, поэтому мастер энергичнее прежнего окунается в рабо­ту, стараясь найти решение проблемы. Чем упорнее ста­рания, тем сильнее внутреннее напряжение и даже отча­яние. Растет ощущение застоя, топтания на месте. В на­чале работы разум кипел бесконечными ассоциациями, теперь, кажется, он обречен двигаться узким путем, мыс­ли больше не искрятся, ежеминутно рождая новые обра­зы. Наступает момент, когда те, кто послабее, могут сдаться, опустить руки — остановиться на достигнутом, удовольствовавшись среднего качества работой, выпол­ненной лишь наполовину. Но мастера сильны. Подоб­ное состояние им уже хорошо знакомо, сознательно или нет, но они понимают, что должны двигаться дальше, преодолевая отчаяние и ощущение тупика.

Когда напряженность достигает наивысшей точки и ста­новится невыносимой, мастер устраивает краткую пере­дышку. Например, просто прекращает работу и ложится спать. А может, решает поехать отдохнуть или временно переключается на другой проект. В такие-то моменты почти неизбежно случается нечто очень важное: к масте­рам приходит решение,  блестящая идея, позволяющая за­вершить дело, довести его до конца.

Посвятив десять долгих лет непрерывной работе над проблемой относительности, Альберт Эйнштейн од­нажды решил, что сдается. С него довольно. Это выше его сил. Он вышел из-за стола, рано лег спать, а когда проснулся, в голову пришло то самое долгожданное ре­шение. Композитор Рихард Вагнер усердно трудился над написанием оперы «Золото Рейна», но вдруг почув­ствовал, что работа зашла в тупик. Утомленный, отчаяв­шийся, Вагнер уехал из города, гулял, подолгу бродил по лесам. Однажды, не то заснув, не то погрузившись в лихорадочный бред, он ясно ощутил, что очутился в быстрой реке. Шум воды складывался в музыкальные аккорды. Композитор проснулся в ужасе, задыхаясь, ему казалось, что он тонет. Поспешив домой, он перенес на бумагу приснившиеся ему созвучия, которые велико­лепно передавали характер бурной водной стихии. Эти созвучия были использованы в оркестровом вступлении к «Золоту Рейна» для лейтмотива бегущей воды и стали одним из самых блестящих и выразительных музыкаль­ных фрагментов, когда-либо им написанных.

Подобные истории, а таких немало, иллюстрируют что- то существенно важное в работе нашего мозга, припод­нимают завесу над тем, как мастер достигает вершин сво­ей активности, открывая шлюзы творчества. Попытаемся определить это следующим образом: оставайся мы в со­стоянии возбуждения с начала до конца проекта, над ко­торым трудимся, не давая угаснуть брызжущему интуи­тивными догадками вдохновению, мы никогда не сумели бы отдалиться от своей работы на расстояние, необходи­мое, чтобы увидеть и исправить все ее недостатки, усо­вершенствовать. Утрата этого начального воодушевле­ния помогает нам продолжать трудиться, дорабатывая и перерабатывая первоначальную идею. Она принуждает нас двигаться дальше, не останавливаясь слишком рано, не удовлетворяясь легкими решениями. Нарастающее разочарование и стесненность, ощущение нехватки творческого воздуха, порожденные зацикленностью на одной теме или проблеме, естественно подводят к пере­ломному моменту.

Мы сознаем, что не можем сдвинуть­ся с мертвой точки. Подобные моменты служат нам сиг­налом, дают понять, что мозгу требуется передышка

 — короткая или на продолжительный период, и люди творческие сознательно и бессознательно понимают и принимают это.

Выбросив работу из головы, мы не догадываемся, что под поверхностью сознания продолжают бурлить идеи и ассоциации. Между тем как только скованность и уста­лость отступают, мозг мгновенно возвращается в исход­ное состояние оживленного возбуждения, многократно усиленное благодаря всей проделанной нами тяжелой работе. Теперь мозг получает возможность сделать пра­вильные выводы, выявить то, что нам не удавалось раз­личить из-за слишком большого напряжения. Как знать, может быть, тема воды в «Золоте Рейна» давно возникла в мозгу Вагнера и только искала выхода. Лишь прекратив напряженные поиски, сраженный сном композитор су­мел установить связь с собственным подсознанием и по­зволил кипевшим внутри музыкальным идеям выйти на­ружу в форме сновидения.

Главное на этом этапе — помня о том, как протекает процесс, дать волю сомнениям, заняться доработками и переделками, не оставлять напряженных усилий, пока хватает сил, понимая важность и значение творческой усталости и ощущения тупика, которые вы испытываете. Представьте, что сейчас вы сами себе наставник дзен. Та­кие наставники нередко третируют учеников, доводя их до предела отчаяния и внутреннего напряжения, по­скольку знают, что подобные состояния часто предше­ствуют просветлению.

Среди тысяч историй великих прозрений и открытий одна из самых необычных — история Эвариста Галуа, талантливого французского студента-математика, кото­рый уже подростком демонстрировал блестящие способ­ности в алгебре. В 1831 году двадцатилетний Эварист вступился за честь женщины и был вызван на дуэль. В ночь перед поединком, предчувствуя, что его ждет ско­рая гибель, Галуа решил подвести итог всем своим раз­мышлениям по поводу алгебраических уравнений, кото­рые занимали его в течение нескольких лет. Вдруг на­хлынуло вдохновение, в голову приходили все новые мысли. Юноша записывал их всю ночь с лихорадочной скоростью. На следующий день он, как и предвидел, по­гиб на дуэли, но его записи, впоследствии прочитанные и опубликованные, вызвали настоящий переворот в выс­шей математике. В этих торопливых заметках были на­мечены направления развития математики, настолько опережающие время, что трудно даже предположить, ка­ким образом Галуа мог дойти до них.

Это, разумеется, удивительный, беспрецедентный при­мер, но в нем можно видеть яркое подтверждение гипо­тезы о важнейшей роли напряжения в творчестве.

Ощу­щение, что мы располагаем неограниченным запасом времени и нам некуда спешить, не только расхолажива­ет, но и лишает нас сил.

Внимание рассеивается, притуп­ляется острота мысли. Недостаток собранности мешает совершить финальное усилие, прийти к каким-то выво­дам. Связи, необходимые для этого, не формируются. Вот почему крайне важно всегда ставить себе опреде­ленные сроки, будь то реальные или условные. Когда времени до конца проекта остается всего ничего, разум начинает работать в усиленном режиме. Идеи фонтани­руют, мысли рождаются одна за другой. Мы не можем позволить себе роскошь впадать в отчаяние. Каждый день несет новые вызовы, каждое утро может быть на­полнено оригинальными идеями и неожиданными ассо­циациями, подталкивающими нас вперед.

Если над вами нет никого, кто ставил бы вам сроки, уста­навливайте их сами. Изобретатель Томас Эдисон знал, что под давлением ему работается намного лучше. Он намеренно рассказывал журналистам о каком-то своем изобретении как о уже завершенной работе. Возникал резонанс, начиналось обсуждение вариантов возможно­го использования изобретения. Прекрати Эдисон работу или затяни ее слишком надолго, это означало бы, что по­страдает его репутация. Поэтому изобретатель прилагал все усилия, чтобы не допустить этого. В подобных случа­ях можно уподобить наш мозг армии, которая дошла до берега моря или цепи неприступных гор, и больше от­ступать ей некуда. Чувствуя близость смерти, солдаты будут сражаться яростнее, чем когда бы то ни было.

Эмоциональные ловушки

Подойдя к этапу активного творчества в своей профес­сиональной деятельности, мы оказываемся перед новы­ми испытаниями, лежащими не только в интеллекту­альной сфере. Нам предъявляют все более высокие тре­бования, мы получили самостоятельность и теперь предоставлены сами себе, между тем ставки растут. Те­перь мы больше на виду, нашу работу придирчиво оце­нивают и критикуют. Мы можем выступать с самыми что ни на есть блестящими предложениями, чувствовать в себе силы справляться с самыми серьезными интеллекту­альными задачами, но, не проявив достаточной осторож­ности, можем попасть в эмоциональные западни. Нас охватывает неуверенность, мы проявляем повышенный интерес к мнению окружающих или, наоборот, стано­вимся заложниками чрезмерной самоуверенности. Или же нам становится скучно, пропадает вкус к трудной ра­боте, без которого все теряет смысл. Попав в одну из по­добных ловушек, мы не всегда можем выбраться из нее самостоятельно: мы теряем способность видеть пробле­му в верном ракурсе, а потому не способны понять, в чем ошибаемся. Лучше заранее знать о существовании таких опасностей и стараться в эти капканы не попадать. Ниже описаны шесть наиболее типичных эмоциональных ло­вушек, которые могут встретиться на нашем пути.

Самоуспокоенность.

В детстве мир представлялся нам чем-то волшебным. Все вокруг казалось ярким, объем­ным, вызывало восхищение и ощущение чуда. Теперь, став взрослыми, мы считаем тот детский восторг прояв­лением наивности и простодушия, которое мы, умные и опытные, давно переросли. Слова «очарование» или «чудо» вызывают у нас презрительную усмешку. Но пред­ставьте на минутку, что на самом-то деле все обстоит иначе. Тот факт, что жизнь зародилась много миллиар­дов лет назад, что вид разумных животных появился, су­мел выжить и развиться до своей современной формы, что люди совершили полет на Луну и пришли к понима­нию фундаментальных законов физики, ну и так далее, — все это не может не вызывать восхищения, смешанного с трепетом. А все эти скептические, циничные усмешечки способны закрыть перед нами дверь к множеству инте­реснейших и важных вопросов, да и к самой реальности.

Пройдя путь усердного ученичества и начиная пробо­вать свои силы в творчестве, мы, разумеется, не можем не чувствовать удовлетворения, ведь мы столькому нау­чились и так далеко продвинулись. Мы сами не замечаем, как начинаем считать банальными и примитивными представления, которым нас учили, и идеи, которые раз­вивали сами. Потом мы перестаем задавать вопросы, ко­торые раньше нас занимали, — ведь все ответы мы уже знаем. Мы чувствуем свое превосходство. Незаметно со­знание наше сужается, коснеет по мере того, как в душу закрадывается самоуспокоенность, и, хотя наши былые заслуги, возможно, помогут добиться признания, твор­ческие силы уйдут и никогда не посетят нас вновь.

Не позволяйте себе скатываться до этого, противьтесь опасной тенденции, старайтесь сохранить способность удивляться чудесам.

Постоянно напоминайте себе о том, как мало мы на самом деле знаем и какое это удивитель­ное и таинственное место — мир, в котором мы живем.

Консерватизм.

Достигнув на этом этапе хотя бы не­большого успеха или внимания, вы подвергаетесь серьез­нейшей опасности впасть в консерватизм. Опасность консерватизма проявляется в различных формах. Вы на­чинаете проникаться любовью к идеям и стратегиям, ко­торые сослужили вам хорошую службу и в прошлом хо­рошо себя оправдали. К чему рисковать, менять что-то или пробовать новые подходы в работе? Безопаснее и надежнее держаться того, что проверено и испытано. О репутации тоже придется заботиться — лучше не го­ворить и не делать ничего такого, что может раскачать лодку. Вы постепенно привыкаете к материальным удоб­ствам, комфорту, пришедшим вместе с положением. Не­заметно для себя вы становитесь сторонником идей, в которые, как вам кажется, искренне верите, но которые на самом деле просто помогают понравиться аудитории, спонсорам или кому бы то ни было.

Творчество по природе своей связано со смелостью и бунтарством. Не успокаивайтесь на достигнутом, не ми­ритесь с существующим положением вещей или обще­принятым мнением. Играйте по правилам, которым учи­лись, экспериментируя и исследуя границы возможного. Мир жаждет храбрости и бунтарского духа, людей, кото­рые не боятся исследовать и пробовать. Ползучий кон­серватизм сужает границы кругозора, стреноживает ваше воображение, предлагая придерживаться уютных, хоро­шо знакомых представлений и толкая двигаться вниз по наклонной, — творческие порывы больше не посещают вас, вы все сильнее цепляетесь за старые, отжившие идеи, прошлые заслуги и потребность поддерживать свой ста­тус.

Пусть вашей целью станет не комфорт и уют, а твор­чество, и в будущем вы достигнете неизмеримо больших успехов.

Зависимость.

На этапе ученичества вы полагались на наставников и старших по опыту и положению в вашей области. Но при неосторожности можно перенести эту потребность в одобрении с их стороны и на следующий этап. Вместо того чтобы полностью доверяться настав­нику в оценке того, что делаете, вы — испытывая все возрастающую неуверенность в себе и своей работе — начинаете всецело полагаться на мнение более широкой аудитории. Мы не предлагаем вам полностью игнориро­вать оценки других людей, но нужно сначала как следует потрудиться над выработкой внутренних эталонов и не­зависимости суждений. Научитесь смотреть на плоды своих рук отстраненно, как бы с некоторого расстоя­ния, — вы это можете. Слыша реакцию окружающих, научитесь отделять то, на что полезно обращать внима­ние, от того, что следует отбросить за ненужностью. Ваша конечная цель — научиться слышать голос своего наставника внутри себя, как если бы стали сразу и учите­лем, и учеником. Если этого не произойдет, у вас не воз­никнет внутренней шкалы для оценки своей работы. В этом случае вас все время будет швырять в разные сто­роны в зависимости от разных оценок случайных людей, и вы рискуете так и не обрести себя.

Нетерпение.

Возможно, эта ловушка самая коварная из всех. Это качество свойственно нам всем, какими бы дисциплинированными и сдержанными мы ни были. Вы станете убеждать себя, что работа уже закончена и сдела­на хорошо, на самом же деле это будет голос вашего не­терпения, окрашивающего оценку.

Со временем мы теряем энергию, которая била ключом, пока мы были молодыми и задорными. Не сознавая того, мы начинаем повторяться — вновь и вновь исполь­зуем старые идеи, ходы, идя проторенными тропами. К сожалению, творчество не терпит этого, требуя по­стоянных усилий и стремления вперед. Каждое дело, проект или проблема отличается от всех остальных. Спешка, стремление поскорее закончить работу или подсунуть старые идеи обычно приводят к весьма сред­неньким результатам.

Леонардо да Винчи превосходно понимал опасности, таящиеся в таком нетерпении. Его девизом было выра­жение ostinato rigore, что можно перевести с итальян­ского, как «упрямая строгость» или «неотступные уси­лия». Начиная каждый из своих проектов — а к концу жизни их насчитывались тысячи, — он повторял себе эти слова, после чего принимался за работу с не меньши­ми, чем в молодости, энтузиазмом и рвением.

Лучший способ нейтрализовать наше природное нетер­пение — учиться находить радость и даже своего рода удовольствие в боли. Подобно атлетам, полюбите суро­вые и утомительные тренировки, превозмогая себя и не поддаваясь искушению следовать простыми путями.

Мания величия.

Порой в успехе и похвалах кроется опасность не меньшая, чем в нападках. Если научиться правильно реагировать на критику, она может закалить нас, помогая устранить недостатки работы. Восхваления вредны практически всегда. Медленно, постепенно ак­цент перемещается от радости творчества к жажде вни­мания и к нашему раздутому самомнению. Не осознавая того, мы меняем и формируем свою работу, чтобы с ее помощью привлекать к себе столь желанное внимание.

Мы не понимаем, что успех зачастую несет в себе элемент случайно­сти, везения — возможно,он достался нам просто потому, что по случайному стечению обстоятельств мы оказались в нужное время в нужном месте.

Вместо того чтобы помнить об этом, мы внушаем себе, что это наша гениальность притягивает успех и внима­ние, начинаем верить, что и в самом деле обречены на общее признание. По мере того как самомнение разду­вается все больше, нам грозит вернуться на грешную землю только в результате провала, громкой неудачи, а такой исход ранит очень больно.

Чтобы избежать плачевной участи,

необходимо уметь взглянуть на себя критически. Каким бы талантливым вы себя ни чувствовали, всегда можно найти более гениаль­ных, чем вы сами.

Определенную роль в этом, разумеет­ся, играет удача, но не менее важна также помощь на­ставника и всех тех, кто в прошлом проторил и вымостил вам путь. Главным стимулом для вас должно стать само дело и творчество. Публичное внимание на самом деле только мешает и отвлекает от дела. Такое отношение — единственная защита против опасности попасть в капкан собственного эго.

Негибкость.

Творческая деятельность подразумевает на­личие некоторых парадоксов. Вы должны разбираться в своем деле, знать его вдоль и поперек, но все же не утра­тить способности задавать вопросы, подвергая сомне­нию самые устоявшиеся истины, аксиомы. Вам следует сохранять определенную наивность и сочетать ее с опти­мистичной уверенностью, что сумеете решить все про­блемы. Вместе с тем вы должны постоянно сомневаться в том, что достигли цели, и подвергать свою работу жест­кой самокритике. Все это требует незаурядной гибкости и подвижности ума — это означает, что нельзя подолгу застревать, зацикливаться на одном состоянии или умо­настроении. Умейте подчиняться требованию момента и принимать соответствующие моменту решения.

Развить в себе гибкость весьма непросто. Вы увидите, как трудно перестроиться, чтобы на смену радости и на­деждам пришло более критичное отношение к собствен­ной работе. Подвергнув результаты беспощадной кри­тике и разобрав работу по пунктам, вы почувствуете, как теряете оптимизм и любовь к своему делу. Для того что­бы научиться избегать таких проблем, требуется практи­ка и некоторый опыт — если вы пережили сомнения в прошлом, в следующий раз преодолевать их будет про­ще. Как бы то ни было, вам следует избегать эмоцио­нальных крайностей и нащупывать путь к тому, как на­учиться испытывать и оптимизм, и сомнения одновре­менно — чувство нелегкое, его трудно описать словами, но многим мастерам оно знакомо не понаслышке.

Все мы ищем способа почувствовать тесную связь с реаль­ностью — с окружающими нас людьми, с временами, в которых живем, с миром природы, с собой и собствен­ной неповторимостью. Наша культура так или иначе все больше тяготеет к отдалению от реального мира. Одни ищут забвения в алкоголе или наркотических средствах, другие занимаются экстремальными видами спорта или идут на ненужный риск просто, чтобы пощекотать нервы, выйти из дремотного состояния будничной жизни, острее ощутить связь с реальностью. Впрочем, наилучший и самый мощный способ почувствовать эту связь — заня­тия творчеством. В это время мы ощущаем подъем, все наши чувства обостряются, а все потому, что мы делаем что-то, производим, а не потребляем, в этот момент мы — властелины небольшой сотворенной нами реальности.

Занимаясь творче­ством, мы на самом деле творим себя.

Хотя творчество требует жертв и часто заставляет стра­дать, радость и наслаждение от этого процесса настолько сильны, что мы непременно хотим пережить их снова. Потому-то люди творчества вновь и вновь возобновля­ют свои усилия, несмотря на все возникающие при этом сомнения и тревоги. Так природа вознаграждает нас за усилия; не получая такой награды, люди не стали бы за­ниматься ничем подобным, и человечество в результате понесло бы непоправимые потери. Радость творчества станет и вашей наградой, в той степени, в какой вы су­меете отдаться ему.

Стратегии этапа активного творчества

Заканчивая ученичество, все будущие мастера оказыва­ются перед дилеммой: никто на самом деле не обучил их процессу творчества как такового, да и не существует ни книг, ни учителей, способных этому научить. Стараясь, как могут, более активно и с фантазией применять полу­ченные знания, они развивают собственный творческий путь, собственную манеру — ту, что наилучшим обра­зом соответствует их темпераменту и той области, в ко­торой они трудятся.

В процессе творческого развития мастеров мы можем различить некоторые закономерности и извлечь полез­ные для всех нас уроки. Девять описанных ниже историй раскрывают девять разных подходов, девять разных спо­собов приблизиться в одной и той же цели. Изложенные методы применимы к любой области человеческой дея­тельности, потому что связаны с творческими силами мозга, которые даны всем нам. Постарайтесь проник­нуться каждой из них, обогатив свое понимание процес­са обретения мастерства и расширяя собственный твор­ческий арсенал.

1. Самобытный голос. Джон Колтрейн

С детства Джон Колтрейн, мальчишка из американской Северной Каролины, относился к музыке как к хобби. Беспокойному парню требовался выход для энергии, буквально распиравшей его. Сначала он научился играть на альтгорне, потом перешел на кларнет, но в итоге оста­новился на альт-саксофоне. Джон играл в школьном ор­кестре и, по воспоминаниям тогдашних знакомых, ни­чем не выделялся среди прочих участников.

Не задумывайтесь о том, почему задаете вопросы, просто не пере­ставайте их задавать. Не вол­нуйтесь, если на что-то не можете ответить, и не пытайтесь объяс­нить то, чего не знаете. У любо­пытства свои резоны. Разве  вас не восхищает созерцание тайн вечности, жизни, чудесной структу­ры, лежащей в основе реально­сти? И таково чудо человеческого разума — исполь­зовать его по­строения, концеп­ции и формулы как инструменты, чтобы объяснить, что человек видит, чувствует и ося­зает. Постарайтесь каждый день узна­вать чуть больше. Не теряйте святой любозна­тельности.

Альберт Эйнштейн

В 1943 году семья Колтрейнов переехала в Филадельфию. Вскоре после этого Джону случилось побывать на кон­церте великого джазового саксофониста Чарли Паркера, создателя стиля бибоп. Игра Паркера заворожила его. Никогда раньше ему не доводилось слышать ничего подобного, он и представить не мог, что в музыке есть та­кие возможности. У Паркера была своеобразная манера: его пальцы буквально летали над клавишами саксофона, а во время игры он не то пел, не то гудел, так что звук инструмента смешивался со звуком человеческого голо­са. Слушая, как играет Паркер, можно было, казалось, почувствовать то же, что чувствует сам музыкант.

С этого момента Джон Колтрейн точно помешался. Стать последователем Паркера, научиться играть так же, но по-своему — отныне это стало целью его жизни.

Колтрейн, разумеется, не был уверен, что сумеет достичь в игре на саксофоне таких же высот, но знал, что Пар­кер уделял большое внимание изучению теории музыки и неутомимо упражнялся на инструменте. Колтрейн и в этом был на него похож — он не отличался общительно­стью и больше всего, пожалуй, любил учиться, расширяя свои познания. Парень стал брать уроки сольфеджио и теории музыки в небольшой частной консерватории. А кроме того, он теперь играл днем и ночью, в каждую свободную минуту, с таким рвением, что мундштук ино­гда становился красным от крови. В свободное от заня­тий время Джон заходил в местную фонотеку и слушал там классическую музыку, жадно впитывая звуки. С фа­натичным упорством он разучивал гаммы, доводя всю семью до безумия. Взяв за основу учебник игры на фор­тепьяно, он разучивал все эти упражнения на своем сак­софоне, осваивая тонкости западной музыки.

Позже Джон стал выступать с оркестрами в Филадель­фии, добившись первого громкого успеха в оркестре Диззи Гиллеспи. Гиллеспи предложил Колтрейну перей­ти на тенор-саксофон, чтобы звук больше напоминал Чарли Паркера, и Джон за несколько месяцев, в результа­те долгих часов занятий, овладел новым инструментом.

В последующие пять лет Колтрейн переходил из орке­стра в оркестр, каждый со своим стилем и репертуаром. Переходы сказались на нем благотворно — это была воз­можность познакомиться и впитать, кажется, все мысли­мые музыкальные стили. Но одновременно проявились и некоторые проблемы. Когда подходило время соло, Джон нервничал и зажимался. Он тяготел к рваному, синкопированному ритму, который не вполне подходил к стилю большинства оркестров, где ему приходилось играть. Чувствуя неуверенность в себе, всякий раз, соли­руя, он начинал имитировать чужую манеру исполне­ния. Если суммировать, Джон постоянно эксперименти­ровал с новым звучанием. Многим начинало казаться, что во всех этих метаниях молодой Колтрейн так никог­да не обретет собственного лица.

В 1955 году Майлс Дэвис, лидер самого знаменитого джаз-квартета того времени, решил пригласить Колтрей- на в свой коллектив. Разумеется, он знал, что этот моло­дой человек занимается на саксофоне часы и дни напро­лет и потому владеет блестящей техникой. Но Дэвис уловил в игре Колтрейна что-то необычное, сумел услы­шать рвущийся наружу новый, неповторимый голос. Он всячески подбадривал Колтрейна, убеждая его смело и без оглядки идти своим путем. Временами Дэвис жалел о своем выборе — музыкант, которого он взял, с трудом вписывался в его команду. У Колтрейна была странная, изломанная, угловатая манера, не похожая на текучий стиль остальных музыкантов. Быстрые пассажи он чере­довал с протяжными звуками, когда подолгу тянул ак­корды, так что создавалось впечатление, будто саксофон звучит одновременно несколькими разными голосами. Никто прежде не достигал подобного эффекта. Окраска звука тоже была совершенно необычной; Колтрейн за­хватывал мундштук каким-то особым способом, очень плотно, и слушателям казалось, что к звуку инструмента примешивается низкий голос самого музыканта. В его игре чувствовались тревога, агрессия, придававшие му­зыке особую напряженность.

Хотя многих это необычное новое звучание отпугивало, некоторые критики находили в нем что-то притягатель­ное, волнующее. Один критик в своем описании игры Колтрейна заметил, что из его саксофона вылетают «пла­сты музыки», как если бы Джон проигрывал одновре­менно множество нот, целые группы, неразделимые в едином потоке, сметающем слушателя. Но, даже обретя признание и известность, Колтрейн не почивал на лав­рах. Он продолжал сомневаться и искать. Все эти годы, не оставляя постоянных упражнений и музыкальных экс­периментов, он искал что-то неуловимое, что едва ли мог передать словами. Он яростно пытался сделать звук своего инструмента уникальным, неповторимым, стре­мился передать через него самую суть своей личности, немедленно выразить все, что чувствует, что бурлит у него внутри, — зачастую это были переживания духов­ные и трансцендентальные, облечь которые в слова вряд ли возможно.

Временами Колтрейна охватывало чувство бессилия от невозможности заставить саксофон звучать, как собст­венный голос.

Возможно, помехой были глубокие зна­ния, которые стесняли и ограничивали музыканта. В 1959 году Колтрейн расстался с Майлсом Дэвисом и ор­ганизовал собственный квартет. Теперь ничто не препят­ствовало ему почти все время экспериментировать и про­бовать, пока он не нашел наконец звук, которого искал.

Его композиция «Гигантские шаги» из первого альбома с тем же названием разрушала все существующие музы­кальные условности. Сложные переходы тональностей, отстоявших друг от друга на терцию, создавали впечат­ление лихорадочных скачков. (Такие переходы тональ­ностей через терцию получили название «замены Кол­трейна», их теперь используют в джазовых импровиза­циях музыканты по всему миру.)

Альбом был принят с оглушительным успехом, многие пьесы из него стали настоящим стандартом джаза, но самого Колтрейна экс­перимент оставил почти равнодушным.

Теперь ему хо­телось вернуться к мелодичной музыке, найти что-то свободное и более выразительное. В поисках он неожи­данно для себя обратился к музыке своего раннего дет­ства — негритянским спиричуэлс. В 1960 году Колтрейн создал невероятно популярный хит, расширенную вер­сию композиции «Мои любимые вещи» из нашумевшего бродвейского мюзикла «Звуки музыки». Он исполнил ее на сопрано-саксофоне в необычном стиле, напоминавшем и о музыкальной культуре Вест-Индии, и о спири­чуэлс, но с характерными «колтрейновскими» измене­ниями гармонии и тональных планов. Это была причуд­ливая смесь экспериментальной и популярной музыки, не похожая ни на что, сделанное до него.

Колтрейн превратился в своего рода алхимика, соверша­ющего почти невозможное путешествие в поисках самой сущности музыки. Он всей душой желал заставить музы­ку глубже и точнее передавать бушующие в нем чувства, с ее помощью установить связь с подсознанием. И он мало-помалу продвигался к своей цели. В балладе «Ала­бама», написанной в 1963 году в ответ на акцию куклукс­клановцев, взорвавших негритянскую церковь в городе Бирмингем, штат Алабама, Колтрейну удалось передать свою боль и смятение. Казалось, это не просто музыка, а настоящее воплощение тоски и безысходности.

Годом позже вышел новый альбом Колтрейна «Высшая любовь». Записан он был за один день, одухотворенная музыка звучала как религиозное откровение. Здесь было все, к чему так долго стремился музыкант, — длинные, гипнотизирующие слушателя импровизации (для джаза тогда это было в новинку), но вместе с тем динамичная игра, интенсивный звук и блестящая техника, которой он так славился. В этом альбоме Колтрейну удалось вы­разить ту духовную составляющую, которую невозмож­но было передать словами. Мгновенно став сенсацией, он привлек к музыке Колтрейна внимание множества новых почитателей.

Те, кому довелось побывать на его живых концертах в то время, восторженно рассказывали о неповторимости ис­пытанных впечатлений. Вот как описал это саксофонист Джо Макфи: «Я думал, что умру от переполнявших меня чувств… думал, что вот-вот взорвусь, прямо на месте. Все шло по нарастающей, возбуждение росло, и я подумал: Боже Всемогущий, я этого не вынесу!» Публика сходила с ума, охваченные волнением люди плакали, настолько напряженным и глубоким было звучание. Казалось, сак­софон Колтрейна напрямую подключен к его душе, пе­редавая самые глубинные его чувства и переживания. Он вел за собой аудиторию, куда хотел.

Ни одному джазо­вому музыканту не удавалось творить такого со своими слушателями.

Внимание к феномену Колтрейна было всеобщим, что бы он ни делал, немедленно принималось и входило в музыкальную практику как новейшее веяние — долгие композиции, большие группы, использование бубнов и колоколов, влияние Востока и многое другое. Человек, десять долгих лет изучавший и впитывавший всевозмож­ные стили и направления в джазе и вообще музыке, те­перь сам стал законодателем для других. Головокружи­тельная карьера Джона Колтрейна была, к сожалению, недолгой, она оборвалась в 1967 году, когда сорокалет­ний музыкант умер от рака печени.

В эпоху Колтрейна джаз был настоящим торжеством личности в музыке. Благодаря таким мастерам, как Чарли Паркер, соло стало центральной частью любой джазовой композиции. Именно в сольных партиях музыкант вы­плескивал свой собственный неповторимый голос. Но что это за голос, так ясно и отчетливо звучащий в произ­ведениях великих мастеров? Словами это передать слиш­ком трудно, почти невозможно. Музыкантам удается до­нести до слушателей что-то глубинное, передать часть своей личности, неповторимого психологического скла­да, даже своего подсознания. Это чувствуется в стиле игры, в уникальных, неповторимых ритмах и интонаци­ях. Но этот голос не начнет звучать лишь на том основа­нии, что кто-то чувствует себя личностью и раскованно держится. Если человек пытается играть и выразить себя, но не обладает ничем, кроме этих двух качеств, он не из­влечет из инструмента ничего, кроме шума. Джаз или любое другое направление в музыке — это язык со своей грамматикой и словарем. Поразительный парадокс за­ключается в том, что людям, стремящимся выразить в му­зыке свою индивидуальность — и Джон Колтрейн тому ярчайший пример, — сначала приходится полностью подавлять, подчинять себя во время длительного учениче­ства. В случае Колтрейна этот процесс был разделен на две почти равные части — за десятью с лишним годами усердного учения последовал настоящий взрыв, десяти­летний период поразительного творчества, продолжав­шийся до конца его жизни.

Посвятив так много времени обучению, отработке тех­ники, перенимая всевозможные стили и манеры игры, Колтрейн овладел богатейшим словарем. Пропустив все это через себя, он сроднился с инструментом настолько, что мог теперь сосредоточиться на более высоких целях. Он стремительно перерабатывал освоенные стили, пре­ломляя их своей индивидуальностью. При такой откры­тости к новому и готовности экспериментировать и пробовать Колтрейн, будто по наитию, совершал одно музыкальное открытие за другим, используя любые идеи, которые ему импонировали. Терпеливый честный труд дал плоды, вместе со звуками музыки этот артист совер­шенно естественно выплескивал свою душу. Его инди­видуальностью было отмечено все, за что он ни брался, от блюзов до мелодий бродвейских шоу. Неповторимый голос Колтрейна — тревожный, напряженный — отра­жал всю его врожденную уникальность, однако обрести этот голос удалось в результате длительного и сложного процесса. Обнажая скрытые обычно переживания и эмо­ции и открывая их слушателям, Колтрейн добивался по­трясающей силы воздействия.

Важно понять: худший враг творчества — ваше нетерпение, почти неизбежно возни­кающее желание подтолкнуть, ускорить процесс, выполнить дело наспех и побы­стрее добиться громкого успеха.

В этом случае вы лишаете себя возможности изучить основы, не успевае­те как следует освоить язык профессии, почувствовать себя в ней, как рыба в воде. То, что мы ошибочно при­нимаем за творческие силы и оригинальность, нередко оказывается копированием манеры других либо соб­ственными потугами, за которыми, увы, ничего не стоит. Однако публику обмануть очень трудно. Она безошибочно чувствует отсутствие искры, подража­тельность, желание привлечь к себе внимание — и от­ворачивается или, похвалив снисходительно, через минуту забывает своего кумира.

Гораздо эффективнее последовать примеру Колтрейна и учиться с удоволь­ствием и охотой ради себя же самих.

Любой, посвятив десяток лет освоению правил и приемов в своей обла­сти, отрабатывая их, овладевая ими, исследуя их и сродняясь с ними, неизбежно обретет собственный непо­вторимый голос и непременно сумеет создать что-то неповторимое и талантливое.

2. Факт, таящий богатые возможности. В. С. Рамачандран

Сколько себя помнил, В. С. Рамачандран (род. 1951) приходил в восторг, замечая любые странные явления в природе. Как рассказывалось в первой главе, еще школь­ником он полюбил собирать морские ракушки на побе­режье неподалеку от своего дома в Мадрасе. Рассматри­вая их, мальчик обращал внимание на самые необычные, удивительные раковины, такие как у плотоядной улитки мурекса. Он с удовольствием пополнял экземплярами свою коллекцию.

Став старше, мальчик не утратил интерес к аномальным явлениям, перенеся его на химию, астрономию и анато­мию человека. Вероятно, интуитивно он догадывался, что аномалии в природе существуют не случайно, что все, не вписывающееся в рамки, способно поведать мно­го любопытного. Может, в чем-то он и себя ощущал та­ким же феноменом, аномалией — со своим страстным увлечением наукой он не был похож на прочих мальчи­шек, самозабвенно гонявших мяч. Как бы то ни было, юноша взрослел, но его увлеченность необычным и странным не ослабевала.

В 1980-е годы, уже будучи преподавателем психологии зрительного восприятия в Калифорнийском универси­тете Сан-Диего, Рамачандран узнал о явлении, которое вызвало его глубочайший интерес, — речь идет о так на­зываемом синдроме фантомной конечности. Люди с ампутированной конечностью нередко продолжают чув­ствовать ее и даже испытывать боль в утраченной ноге или руке. Занимаясь научными исследованиями в обла­сти психологии зрения, Рамачандран специализировался на оптических иллюзиях — случаях, когда мозг неверно оценивает и перерабатывает информацию, получаемую от глаз. Фантомные конечности тоже представлялись ил­люзией, но куда более масштабной, при которой мозг посылал сигналы в несуществующее место. Почему мозг посылает такие сигналы? Что вообще феномен фантом­ной конечности способен поведать нам о работе мозга? И почему до сих пор таким поразительно странным яв­лением почти никто не заинтересовался? Эти вопросы не давали Рамачандрану покоя; погрузившись в их изу­чение, он прочел практически все, что было написано на данную тему.

Однажды — уже в 1991 году — Рамачандран узнал об эксперименте доктора Тимоти Понса, сотрудника На­ционального института здравоохранения. Возможные перспективы эксперимента поразили его. Работа Понса основывалась на исследованиях, проведенных в 1950-е го­ды канадским нейрохирургом Уайлдером Пенфелдом, составившим карту человеческого мозга и наметившим на ней области, ответственные за чувствительность раз­личных частей тела. Оказалось, что такая же схема при­ложима и к приматам.

Понс работал с обезьянами, у которых были поврежде­ны двигательные нервные волокна, идущие от мозга к одной из передних конечностей. Тестируя активность разных областей мозга, исследователь, прикасаясь к ки­сти больной конечности, не отметил в соответствующей части мозга нервной активности, которую ожидал уви­деть. Зато, когда он дотрагивался до морды обезьян, от­вечали не только те нейроны, что соответствовали лице­вой зоне. Клетки мозга, отвечавшие за поврежденную лапу, тоже внезапно резко активировались. Получалось, что нервные клетки, управлявшие чувствительностью лапы, каким-то образом перебрались в область, отвечав­шую за морду. Конечно, узнать это наверняка было не­возможно, но создавалось впечатление, что обезьяны ис­пытывают какие-то ощущения в парализованной лапе при прикосновении к морде.

Вдохновленный этим открытием Рамачандран решил провести опыт, поразительный по своей простоте. Он разыскал молодого парня, потерявшего левую руку по локоть в результате автомобильной аварии, теперь па­рень страдал фантомными болями в ампутированной ко­нечности. Рамачандран дотрагивался до ног и живота пациента ватной палочкой. Тот реагировал совершенно адекватно, ощущая все прикосновения. Но, когда иссле­дователь прикоснулся к щеке, молодой человек одновре­менно почувствовал касание и к большому пальцу ампу­тированной руки. С помощью ватной палочки удалось обнаружить и другие области на лице, соответствовав­шие разным местам на руке, которой не было. Результа­ты удивительно точно совпадали с данными эксперимен­та Понса.

У этого простого опыта оказались далекоидущие послед­ствия. В нейробиологии всегда считалось, что связи моз­га формируются при рождении или в первые годы жиз­ни и сохраняются неизменными навсегда. Результат, по­лученный Рамачандраном, опровергал это мнение. По всему выходило, что после травмы мозг парня сумел из­мениться, создав за сравнительно короткое время заново целые системы связей. Это означало, что наш мозг мо­жет быть куда более пластичным, чем полагали ученые. Что, если удастся научиться использовать эту способ­ность к изменениям на благо, для излечения?

После проведенного им эксперимента Рамачандран ре­шил расширять свои познания. Он перевелся на отделе­ние нейробиологии в Калифорнийский университет Сан-Диего и теперь посвящал все свое время изучению необычных неврологических расстройств. Спустя неко­торое время он решил провести следующий опыт с фан­томными конечностями. Многие пациенты с ампутиро­ванными конечностями испытывают странные, чрезвы­чайно неприятные ощущения сродни параличу. Они

ощущают отсутствующую руку или ногу, хотят пошеве­лить ею, но не могут, чувствуя при этом, как ее сводит мучительно болезненной судорогой. Исследователь предположил, что еще до ампутации конечности мозг начинает воспринимать ее как парализованную и впо­следствии продолжает воспринимать ее именно так. Воз­можно ли, учитывая высокую пластичность мозга, убе­дить его «отучиться» от этого воображаемого паралича? И Рамачандран провел еще один невероятно простой эксперимент, чтобы проверить свои догадки.

Он сконструировал аппарат, используя для этого зерка­ло, которое нашлось у него в кабинете. Отрезав крышку от большой картонной коробки, он проделал в передней стенке два отверстия для рук. Потом поставил внутрь зеркало. Пациентам велели просовывать в одно отвер­стие здоровую руку, а в другое — культю ампутирован­ной руки. Далее зеркало переставляли, пока отражение здоровой руки не оказывалось на месте культи. Двигая здоровой рукой и наблюдая за ее отражением на месте ампутированной, пациенты почти сразу испытывали об­легчение — чувство, что рука парализована, проходило! Большинство больных, повторяя дома сеансы с коробкой и зеркалом, к немалому своему облегчению, окончатель­но излечивались от фантомного паралича.

И снова значение небольшого открытия оказалось гро­мадным. Мозг не просто оказался пластичной структу­рой — выяснилось, что различные ощущения куда силь­нее связаны между собой, чем считалось до сих пор. Мозг не представлял набор отдельных модулей, разных для каждого ощущения — вместо этого все они, оказы­вается, пересекались друг с другом. В данном случае чи­сто зрительный стимул преобразовался в тактильные и осязательные ощущения. Но помимо этого эксперимент ставил под сомнение всю концепцию боли. Выходило, что боль — своего рода субъективное представление ор­ганизма о том, что именно он испытывает, о том, на­сколько он здоров. Таким мнением можно манипулиро­вать, организм можно обмануть, и опыт с зеркалом это подтверждал.

Рамачандран продолжил эксперименты. Теперь пациент видел вместо своей руки отражение руки студента, бла­годаря системе зеркал, подставленных на место культи. Больному не объясняли, что именно делается и с какой целью, но студент шевелил рукой, и наступало облегче­ние, паралич проходил. Эффект возникал при одном взгляде на движение руки. Такой результат заставлял за­думаться о том, что боль — вещь чрезвычайно субъек­тивная и с ней можно справиться.

В последующие годы Рамачандран совершенствовал твор­ческий подход к своим опытам, доведя их до уровня на­стоящего искусства и став одним из ведущих нейробиоло­гов мира. За это время им была разработана целая страте­гия. Он занимался поиском любых аномалий и отклонений в нейробиологии и смежных областях, таких, которые явно бросали вызов здравому смыслу и общепринятым в науке представлениям. Единственным критерием отбора была возможность доказать, что феномен реален (штуки вроде телепатии в эту категорию не входили), может быть объяснен в терминах современной науки и имеет важные смыслы, выходящие за пределы одного поля. Если другие исследователи не обращали внимания на такое явление, считая его слишком странным или необъяснимым, — тем лучше, тогда все в его руках, и никаких конкурентов.

И еще.

Рамачандран подбирал идеи, которые можно было бы проверить с помощью простейших эксперимен­тов, не требующих дорогостоящего и громоздкого обо­рудования. Он давно заметил, что ученые, получающие большие гранты на свои исследования, нуждающиеся в разнообразной и сложной технологической оснастке, вынуждены заниматься политическими играми, так как не могут результатами работы оправдать потраченные на них средства.

Эти люди — рабы методик, полагающиеся на аппаратуру, а не на собственный интеллект. Очень быстро они становятся воинствующими консерватора­ми, не желая ставить под удар свой покой и нарушать устойчивое состояние неожиданными выводами. Сам он предпочитал работать с ватными палочками и зеркалами, ведя долгие и подробные беседы со своими пациентами.

Так он узнал о еще одном интригующем неврологиче­ском расстройстве, апотемнофилии — странном стрем­лении физически здорового человека к ампутации ко­нечности (многие из них действительно добиваются операций). Одни исследователи считали, что это рас­стройство — не что иное, как крик о помощи, желание обратить на себя внимание, другие интерпретировали его как форму сексуального извращения или объясняли, что в детстве больной мог видеть ампутированную ногу или руку, и это произвело на него такое сильное впечат­ление, что стало идеалом. Все объяснения сводились к тому, что истинная причина — нарушение психики, ни­кто не допускал возможности того, что в основе могут лежать реальные, возможно, весьма болезненные ощуще­ния.

Побеседовав с множеством таких пациентов, Рамачан­дран пришел к неожиданным выводам, опровергающим устоявшиеся представления. Во всех случаях речь шла об ампутации левой ноги — уже достаточно курьезное наблюдение. Из разговоров с больными Рамачандран сделал уверенный вывод, что они не преследуют цель обратить на себя внимание, не являются сексуальными извращенцами, а скорее действительно испытывают реальное физическое желание совершить действие, объяснимое неким очень реальным ощущением. Все они указывали авторучкой на ноге совершенно опреде­ленное место выше колена, с которым хотели бы рас­статься.

Проведя простейший тест на чувствительность кожи на раздражение электротоком (исследование, при котором отмечается реакция на слабый болевой раздражитель), Ра­мачандран обнаружил, что везде реакция совершенно нор­мальна, за исключением участка кожи на той самой ноге, от которой человек хотел избавиться. Чувствительность зашкаливала, реакция перехлестывала через край! Пациент воспринимал эту часть ноги, мягко говоря, слишком явно, слишком интенсивно, и это утомляло настолько, что ам­путация казалась единственным избавлением.

Рамачандран продолжал работать с этой проблемой и сумел обнаружить повреждение в отделе мозга, ответ­ственном за то, как мы ощущаем свое тело. Это повреж­дение ведет к нарушению «схемы тела» и бывает врож­денным или возникает в младенчестве. Получается, мозг человека с неповрежденным телом способен создать об­раз, не соответствующий реальной картине. Стало ясно, что наше восприятие самих себя намного более субъек­тивно и непостоянно, чем всегда считалось. То, как мы ощущаем собственное тело, — это ментальное построе­ние, конструкция, созданная мозгом, которая может сло­маться или расшататься. Это значит, что и

наше воспри­ятие собственной личности, возможно, тоже некая кон­струкция или иллюзия, которую создает мозг, пытаясь соответствовать нашим запросам

, и эта конструкция тоже может выйти из строя. Последствия открытия, сде­ланного Рамачандраном, выходят далеко за рамки ней­робиологии, простираясь в область философии.

Всех животных можно условно разделить на две катего­рии — назовем их «специалистами» и «оппортунистами»*. «Специалисты», такие как ястребы или орлы, наделены од­ним доминирующим навыком, от которого зависит их вы­живание. В тот период, когда они не охотятся, они могут переходить в режим полной релаксации. «Оппортунисты» не обладают столь четкой специализацией. Вместо этого у них имеется другой навык: искать всякую возможность и хвататься за нее, приспосабливаясь к любым изменениям среды. Они пребывают в постоянном напряжении, чутко реагируют на различные внешние стимулы.

* Автор вкладыва­ет здесь в слово «оппортунист» не привычный смысл «соглашатель», а другой — от английского opportunity (возможность) — тот, кто действует, используя пред­ставляющиеся возможности.

Мы, люди, — крайнее выражение этого второго типа, эволюционные «оппортунисты», наименее специализи­рованные из всех представителей животного мира. Вся наша нервная система и мозг заточены под поиск благо­приятных возможностей и удобных случаев. Вряд ли наш древний и примитивный предок начинал с того, что мысленно планировал создать орудие, помогающее охо­титься или собирать пищу. Скорее он просто набредал на необычный камень, острый или длинный (аномалию), и относился к этому как к возможности. Когда он под­бирал камень с земли и крутил в руке, в голову приходи­ла идея использовать его как орудие. Такой склад челове­ческого ума — источник и основа наших творческих сил, и развить их мы можем только благодаря свойству наше­го мозга.

Но часто мы встречаем людей, подходящих к творчеству с неверных позиций. Обычно это те, кто совсем молод и не обладает опытом, — они начинают с того, что ставят перед собой амбициозные цели: развить бизнес, совер­шить открытие или изобрести что-то. Им кажется, что такой подход сулит деньги и признание. Потом они на­чинают искать способы достижения поставленной цели. Такой поиск может пойти в тысячах разных направле­ний, на каждом из которых можно преуспеть, но можно и истощить силы, так и не найдя ключа к поставленной всеохватной, помпезной цели: уж слишком от многих условий зависит успех.

Люди опытнее, мудрее, такие как Рамачандран, относят­ся к категории «оппортунистов», то есть тех, кто дей­ствует по возможностям, предоставляемым им жизнью. Они начинают не с постановки какой-то расплывчатой цели, а с поиска неких событий или явлений, за которы­ми улавливается перспектива, — это может быть наблю­дение, странный факт, не вписывающийся в рамки обще­принятых представлений и при этом интригующий. Та­кие факты привлекают их внимание, притягивают к себе, как заостренный камень необычной формы. Они не зна­ют наверняка, какая перед ними стоит цель, не придумы­вают сразу же применение факту, значение которого разгадали, но готовы без предубеждения следовать туда, куда приведет их открытие. Глубоко копнув, они обна­руживают что-то, бросающее вызов прежним представ­лениям и открывающее бесконечные перспективы для дальнейших теоретических исследований и практическо­го применения.

Занимаясь поиском таких событий, чреватых богатыми возможностями, необходимо выполнить ряд условий. Хотя начинать вам предстоит в определенной области, в которой вы уже поднаторели и прекрасно разбира­етесь, не позволяйте себе привязываться именно к дан­ной отрасли. Наоборот, непременно читайте книги и журналы, посвященные другим направлениям. Может статься, в совершенно иной отрасли вас привлечет инте­ресная аномалия, и вы выявите ее последствия, имеющие значение для вашей собственной специальности. Вам следует сохранять полную открытость и непредвзя­тость — ни одна деталь не должна ускользнуть от ваше­го внимания как мелкая или неважная.

Если явная ано­малия идет вразрез с вашими представлениями или убеждениями — тем лучше. Размышляйте, смело выдви­гайте предположения о том, что это может означать, и пусть ваши догадки помогают наметить дальнейшее на­правление вашей работы, но не становятся причиной преждевременных выводов.

Если вам кажется, что сде­ланное вами открытие может иметь большие перспекти­вы, упорно старайтесь довести дело до конца, утроив усилия. Лучше проверить десяток таких явлений и толь­ко в одном случае сделать важное открытие, чем разра­ботать два десятка идей на вид успешных, но тривиаль­ных. Представьте, что вы — превосходный охотник, бдительный, постоянно всматривающийся в мир в поис­ках факта или явления, приоткрывающего завесу над скрытой доселе реальностью и имеющего далеко идущие последствия.

3. Техническое мышление. Братья Райт

С детства братья Уилбур (1867-1912) и Орвилл (1871— 1948) Райты проявляли повышенный интерес к движу­щимся частям любых механизмов, особенно затейливых механических игрушек, которые их отец, епископ еван­гелической церкви, часто привозил из путешествий. Мальчики с огромным воодушевлением разбирали игрушки, стараясь понять, что же заставляет их двигать­ся. Потом они снова собирали их, причем зачастую еще и вносили усовершенствования в конструкцию.

Хотя мальчики неплохо успевали, школьного аттестата ни один из них не получил. Им хотелось жить в мире машин, а из наук их всерьез интересовали лишь те, что были связаны с конструированием новых механизмов. Братья Райт были сугубыми практиками.

В 1888 году их отцу потребовалось срочно напечатать брошюру для церкви. Чтобы помочь ему, братья соб­ственноручно смастерили небольшой печатный пресс, использовав шарнир от складного верха старой коляски, ржавые рессоры и прочий утиль. Пресс работал велико­лепно. Вдохновленные успехом, братья усовершенствова­ли модель, подобрав более качественные детали, и откры­ли собственную типографию. Люди, сведущие в книго­печатании, поражались превосходному печатному станку, который сконструировали братья, — он позволял печа­тать до тысячи страниц в час, вдвое больше обычного.

Но Райты не хотели останавливаться на достигнутом. Неугомонный дух не давал им почить на лаврах, и в 1892 году Орвилл нашел, наконец, отличное приложе­ние их силам. С изобретением безопасного велосипеда (первая модель велосипеда с двумя колесами одного раз­мера) Америку охватила настоящая велосипедная лихо­радка. Братья тоже приобрели по велосипеду, участвова­ли в гонках и стали настоящими фанатами велоспорта. Вскоре, однако, велосипеды потребовали ремонта. Видя, как они возятся во дворе, друзья и знакомые стали обра­щаться к ним с просьбами починить их машины. За не­сколько месяцев братья досконально изучили конструк­цию и решили открыть в родном Дейтоне (штат Огайо) собственное заведение по продаже, ремонту и даже мо­дификации новейших моделей велосипедов.

Казалось, лучшего для двух чудо-механиков и придумать нельзя. Они вносили в конструкцию велосипедов раз­личные изменения, проводили испытания, выявляли уда­чи и неудачи, а потом придумывали все новые модифи­кации. Братья стремились сделать свои велосипеды более маневренными, обтекаемыми, улучшить их настолько, чтобы это кардинально изменило технику езды, давая ощущение уверенности.

Недовольные новейшими разработками, Райты решили, что пришла пора сделать новый, логичный шаг: собрать велосипед собственной конструкции. Задача была не из простых и требовала месяцев упорного труда: им пред­стояло многому научиться, чтобы сконструировать ма­шину с соблюдением всех правил, — малейшее наруше­ние технологии грозило ужасными последствиями. Для того чтобы освоить дело до тонкости, братья приобрели новейшие инструменты, закупили одноцилиндровый мотор… и вскоре стали признанными велосипедных дел мастерами, выпускающими велосипеды под собственной торговой маркой. Те, кто ездил на велосипедах братьев Райт, мгновенно чувствовали преимущества их моделей, а предложенные ими технологические изменения вскоре стали промышленным стандартом.

В 1896 году, оправляясь после полученной травмы, Уил­бур прочитал газетную статью, которая вдохновила его, определив направление дальнейшей жизни на многие годы. Речь в публикации шла об Отто Лилиентале, веду­щем конструкторе летательных аппаратов, — сообща­лось, что он погиб при крушении своего планера. На фотографиях были изображены планеры конструкции Лилиенталя. Похожие на древних, распростерших кры­лья птиц, планеры заворожили Уилбура. Наделенный мощным воображением, он представил себя в полете, и у него захватило дух. Но больше его поразило другое: в статье говорилось, что за долгие годы испытаний, со­вершив сотни полетов, Лилиенталь так и не сумел суще­ственно увеличить длительность пребывания в воздухе и внести необходимые исправления в конструкцию — воз­можно, именно это в итоге и стоило ему жизни.

Через несколько лет газеты запестрили сообщениями о пионерах авиации, многие из которых уже вполне, каза­лось, приблизились к цели создать летательный аппарат с мотором. Теперь процесс напоминал гонки — кто ско­рее добьется успеха? Уилбуру становилось все интерес­нее, и он обратился в Смитсоновский институт в Ва­шингтоне с просьбой выслать ему всю доступную ин­формацию и публикации по аэронавтике и летательным аппаратам. Получив литературу, он несколько месяцев изучал ее, знакомился с математическими и физически­ми выкладками, чертежами Леонардо да Винчи и проек­тами планеров XIX века. К этому добавились учебники по орнитологии: Уилбур стал внимательно изучать птиц и наблюдать за их полетом. Чем больше он читал, тем больше проникался странной уверенностью в том, что они с братом имеют все шансы победить в этой гонке.

На первый взгляд идея казалась абсурдной. Созданием ле­тательных аппаратов занимались серьезные специалисты, эксперты с невероятным опытом и хорошим техническим образованием, дипломами колледжей и университетов. Все это давало им неоспоримое преимущество перед не­доучками Райтами. Конструирование и строительство ле­тательного аппарата было к тому же дорогостоящей зате­ей, в которую пришлось бы вложить сотни тысяч долла­ров, а закончиться все могло крушением. Фаворитом пока был Сэмюел Лэнгли, секретарь Смитсоновского инсти­тута, получивший колоссальный правительственный грант и уже совершивший успешный запуск беспилотного аэро­плана с паровым двигателем.

Братья не могли похвалиться блестящим образованием, а единственные средства, которы­ми они располага­ли, представляли собой доход от их велосипедного магазина- мастерской.

Но у них имелось то, чего не хватало всем остальным, полагал Уилбур, — практической сметки и интуиции касательно того, как действует любой механизм.

Авиаторы того времени исходили из предпосылки, что самое главное — поднять машину в воздух с помощью какого-нибудь мотора помощнее, считая, что остальное можно подработать в процессе, добившись первых успе­хов. Полет, если он состоится, произведет впечатление, поможет привлечь внимание общественности и добить­ся финансирования. Однако такое видение проблемы вело к многочисленным крушениям, постоянным пере­делкам, поискам других, более совершенных двигателей, новых материалов и новым крушениям. Поиски ни к чему не приводили, а причина этого была проста. Уил­буру было прекрасно известно: когда что-то конструируешь, залог успеха — многократное повторение. Лишь пропустив через свои руки множество велосипедов, чиня их, переделывая, а потом обкатывая, чтобы почувство­вать их в работе, — лишь после всего этого братья суме­ли разработать новую конструкцию велосипеда, превос­ходившую все прочие. Летательные аппараты никак не могли провести в воздухе более минуты, и потому их конструкторы оказывались заложниками порочного кру­га — не имея возможности как следует полетать, чтобы в полной мере опробовать свои машин, почувствовать, что в них нужно улучшить, они были обречены на провал.

В рассуждениях конструкторов Уилбур обнаружил еще один изъян, шокировавший его: проблема устойчивости решалась в корне неверно. Все они представляли что-то вроде корабля, парящего в воздухе. Любой корабль изна­чально сконструирован так, чтобы двигаться как можно более ровно, любая качка может оказаться смертельно опасной для него. Опираясь на эту аналогию, конструк­торы придавали крыльям своих аппаратов слегка изогну­тую форму, напоминающую букву V, стремясь таким об­разом компенсировать резкие порывы ветра и помочь летящей машине держаться прямо. Но Уилбур чувство­вал, что аналогия с морскими кораблями ошибочна. Го­раздо точнее и правильнее было бы сравнение с велоси­педом. Велосипед неустойчив по определению, от крена его удерживает ездок. Пилот летающей машины, пред­ставил Райт, должен иметь возможность без всякого ри­ска для себя делать виражи, накренять ее, поворачивать, направлять вверх или вниз, не придерживаясь обязатель­ного горизонтального положения. Попытки обезопа­сить машину от порывов ветра на самом деле оборачива­лись серьезным риском, так как лишали пилота возмож­ности выровнять аппарат и лететь дальше.

Вооруженному такими знаниями Уилбуру было неслож­но убедить брата в том, что следующим этапом в их рабо­те должна стать летающая машина. Он предложил вло­жить в проект все деньги, которые приносил им велоси­педный магазин. Денег было немного, но это только подстегивало — от них требовалась большая изобрета­тельность, чтобы использовать подручные материалы, от­бракованные детали и даже лом, так как это позволяло не выходить за рамки скромного бюджета. Вместо того что­бы сразу начать с постройки аппарата для проверки своих идей, братья медленно и последовательно трудились, от­тачивая проект до мелочей, — в точности так же, как де­лали это в случаях с печатным прессом и велосипедом.

На первом этапе братья конструировали воздушные змеи, определяя с их помощью, какой должна быть иде­альная форма планера. Только после этого, взяв получен­ные результаты за основу, они приступили к работе над самим планером.

Им хотелось научиться летать самим. Общепринятый способ — запускать планер с вершины холма — они соч­ли слишком рискованным. Вместо этого было решено перенести испытания в долину Китти Хоук, Северная Каролина, место, известное на все Соединенные Штаты своими сильными, постоянно дующими ветрами. Там, на дюнах песчаного побережья, Райты могли поднимать­ся в воздух с небольших возвышений, летать невысоко над землей и приземляться на мягкий песок.

Только в 1900 году братья провели больше испытатель­ных полетов, чем Лилиенталю удалось провести за мно­го лет. Они продолжали постепенно отрабатывать кон­струкцию, подбирая все более совершенные материалы и конфигурации, — например, для увеличения подъемной силы изменили форму крыльев, сделав их длиннее и тоньше. К 1903 году сконструированный ими планер мог пролетать значительные расстояния, почти не от­клоняясь от курса. Он и в самом деле немного напоми­нал летающий велосипед.

Пришло время для финального этапа — добавления к проекту мотора и пропеллеров. Как и раньше, изучив проекты соперников, братья выявили в них еще один не­дочет: те копировали пропеллеры с пароходных винтов, стараясь добиться устойчивости. Проведя собственные исследования и расчеты, Райты решили изогнуть лопа­сти, взяв за образец птичье крыло, — такая форма могла увеличить подъемную силу. Подбирая легкий мотор для своего аппарата, изобретатели поняли, что не смогут уложиться в свой скромный бюджет. Тогда они собрали мотор сами, обратившись за помощью к механику, рабо­тавшему в их магазине. В целом летательный аппарат обошелся им меньше чем в тысячу долларов — несрав­нимо дешевле, чем у любого из их соперников.

Семнадцатого декабря 1903 года Уилбур поднял пило­тируемый аппарат над песками Китти Хоука на целых пятьдесят девять секунд, совершив первый в истории управляемый полет на летательном аппарате с мотором и с человеком на борту. В последующие годы проект дора­батывался, а время в полете неуклонно росло.

Для остальных конструкторов так и осталось загад­кой, как эти два парня, не имея ни инженерного обра­зования, ни опыта в аэронавтике, ни надежной финансо­вой поддержки, сумели обойти всех и прийти к финишу первыми.

Изобретение аэроплана представляется одним из вели­чайших достижений техники в нашей истории, имею­щим колоссальные последствия для человечества в буду­щем. Реальных прецедентов или моделей, на которые можно было бы опираться, конструируя летательный ап­парат, прежде вообще не существовало. Это была неве­роятная, труднейшая задача, которая требовала для свое­го выполнения высочайшего уровня изобретательности и мастерства.

В истории мы можем наблюдать два кардинально разных подхода к ее решению. С одной стороны, солидная груп­па инженеров и конструкторов с прекрасным образова­нием и опытом научной работы. Они рассматривали проблему умозрительно, воспринимая ее как череду тео­ретических задач: как запустить аппарат, как преодолеть сопротивление ветра и пр. Эти опытные люди сосредо­точились на технологии и занимались разработкой само­го, на их взгляд, важного: конструировали мощные дви­гатели, модифицировали дизайн крыла, основываясь на серьезных лабораторных исследованиях. Деньги для них не были проблемой. Огромную роль играла специализа­ция — для каждого отдельного элемента конструкции и для работы с разными материалами нанимали профессио­налов. Чаще всего конструктор не брал на себя роль пи­лота, испытательные полеты тоже проводили другие люди.

Но вот за дело взялись два молодых человека с совер­шенно другой историей. Для них главным удовольстви­ем и стимулом в работе была возможность делать и ис­пытывать все собственноручно. Они сами проектирова­ли аппарат, сами строили и испытывали его. Их проект зависел не от новейших достижений науки и техни­ки — для них залогом успеха стало громадное количе­ство практических испытаний, приводящее к оптималь­ному накоплению опыта и знаний. Работая, они на ходу выявляли недочеты и ошибки, чтобы тут же исправлять их, и, таким образом, имели возможность почувство­вать  свой аппарат, который вовсе не был для них аб­стракцией. Упор делался на не отдельные узлы кон­струкции, а на общее восприятие полета, не на мощ­ность мотора, а на управляемость машины в целом. Денег катастрофически не хватало, поэтому приходи­лось проявлять чудеса изворотливости и изобретатель­ности, чтобы добиться оптимальных результатов с ми­нимальными средствами.

Различие в двух этих подходах можно лучше понять, рас­смотрев аналогии, которые были использованы при раз­работке проектов. Абстрактные мыслители в качестве прообраза своей машины выбрали морское судно, объ­ясняя это тем, что оба устройства перемещаются в некой среде (в одном случае это вода, в другом — воздух), не опираясь на твердую почву. Это заставило их сделать основной упор на разработку проблемы устойчивости. Братья Райт выбрали велосипед, в первую очередь обра­щая внимание на роль ездока (или пилота), на удобство управления аппаратом и общую его функциональность. Акцент на пилоте, а не на среде позволил братьям выйти на правильное решение задачи, поскольку привел к соз­данию аппарата, которым можно было маневрировать в ходе полета. На основе этой машины впоследствии не­трудно было создавать и более мощные, сложно устро­енные аэропланы.

Вы должны понимать:

техническое мышление не явля­ется низшей или более примитивной формой интел­лекта по сравнению с мышлением абстрактным.

В дей­ствительности оно является источником многих наших логических построений и творческих решений. Наш мозг развился и увеличился до теперешних своих раз­меров именно благодаря сложным движениям рук. За­нимаясь изготовлением орудий, подчас из сложных для обработки материалов, наши предки научились ду­мать и выработали модель мышления, далеко вышед­шую за рамки исключительно ручного труда. Принци­пы, на которых базируется техническое мышление, можно свести к следующему: что бы ты ни создавал, над чем бы ни работал, необходимо самому провести испытания и испробовать свое творение в деле. Зани­маясь исключительно теоретическими выкладками и отделяя свое детище от себя, невозможно получить представление о ее функциональности. Вкладывая свой труд, не жалея усилий, вы чувствуете, что создаете. Кроме того, это позволит вовремя заметить и устра­нить ошибки и недочеты проекта. Не стоит уделять все внимание разработке отдельных узлов конструкции, самое важное — представлять, насколько согласовано они будут взаимодействовать, воспринимать конечное изделие как единое целое.

То, над чем вы тру­дитесь, не явится на свет как по вол­шебству в резуль­тате нескольких творческих вспле­сков вдохновения. Ваше детище будет и должно разви­ваться медленно. Это постепенный, поэтапный процесс, в ходе которого у вас есть возможность исправлять ошибки, доводя проект до совер­шенства.

В итоге вы победите, до­бившись успеха благодаря своей искусной работе, а не знанию конъюнктуры. Одним из критериев такой иску­сной работы является умение создавать вещи не гро­моздкие, а элегантные, простые и изящные из подручных материалов, а это высокий уровень творчества. Вышеупомянутые принципы задействуют естественные каче­ства вашего мозга, так что лучше и безопаснее с ними считаться и не нарушать их.

4. Природные силы. Сантьяго Калатрава

Окончив в 1973 году Школу архитектуры в родной Ва­ленсии, Сантьяго Калатрава ощутил беспокойство при мысли о том, что настало время приступать к работе в качестве архитектора. Раньше он представлял, что станет художником, но затем архитектура привлекла его более широкими возможностями — она позволяла творить что-то не менее интересное, чем скульптура, но при этом еще и функциональное, способное привлечь внимание широкой публики.

Архитектор — странная профессия. Когда дело доходит до реализации проекта, приходится считаться с множе­ством условий и ограничений — значение имеют и по­желания заказчика, и бюджет, и имеющиеся в наличии материалы, и природный ландшафт, и даже политическая ситуация. В законченных произведениях великих миро­вых архитекторов, например Ле Корбюзье, можно ви­деть отпечаток их индивидуальности, их личного стиля. Но многие и многие другие вынуждены идти на беско­нечные уступки обстоятельствам, отходя при этом от первоначального замысла.

Калатрава чувствовал, что еще не слишком свободно ори­ентируется в профессии, не владеет терминологией на­столько, чтобы суметь утвердить себя. Наниматься на работу в архитектурную фирму он не хотел из опасения, что бурлящие в нем творческие силы будут безвозвратно погребены под давлением рутины и коммерции.

Тогда молодой человек принял нетривиальное решение: поступить в Высшее техническое училище Швейцарской Конфедерации в Цюрихе и получить второе, на этот раз инженерное, образование. Он хотел стать инженером, чтобы самому разбираться в том, что и в каких пределах

допустимо при проектировании зданий и строительных конструкций.

Калатрава вынашивал идею о создании движущихся конструкций, что представлялось наруше­нием фундаментальных принципов архитектуры.

Желая приблизиться к своей цели, молодой человек стал изу­чать проекты космических спутников НАСА, разные части и детали которых могли складываться и разво­рачиваться для удобства использования в космическом пространстве. Для разработки подобных проектов тре­бовалось незаурядное знание принципов машинострое­ния и инженерного искусства.

Окончив училище в 1981 году и получив диплом инже­нера, он приступил наконец к практической деятельно­сти. Теперь он отлично ориентировался в технических аспектах ремесла, представляя, что требуется, чтобы до­вести проект до реализации, но тому, что касалось соб­ственного творчества, научить не мог никто. Пришлось самому нащупывать пути и учиться на собственных ошибках.

Первый большой заказ Калатрава получил в 1983 году: его попросили оформить стены уже существовавшего здания — огромного ангара для известной в Германии текстильной компании «Эрнстинг». Архитектор решил обшить все здание необработанным алюминием — это придало ангару единый и законченный вид. Падавшие с разных сторон солнечные лучи создавали разные световые эффекты, иногда совершенно поразительные. Основной частью композиции должны были стать огромные двери трех погрузочных эстакад, расположен­ных с разных сторон здания. Наличие дверей такого раз­мера давало Калатраве возможность испробовать свои идеи подвижных частей в зданиях.

Итак, не зная пока толком, с чего начать, молодой архи­тектор стал набрасывать эскизы дверей. Калатрава с дет­ства хорошо рисовал и постоянно делал какие-то набро­ски, в результате он мог быстро и очень точно изобра­зить все что угодно. Рисовал он почти с той же скоростью, что и думал, мгновенно перенося на бумагу приходящие в голову образы.

На своих акварельных набросках он почти безотчетно изображал все, что приходило на ум. Неизвестно почему ему представился выброшенный на берег кит, и он изо­бразил его. Отталкиваясь от этого образа, Калатрава пре­вратил кита в ангар; пасть кита открывалась, образуя ги­гантскую дверь.

Теперь архитектор понял, почему в голову ему пришел кит: словно кит, поглотивший библейского пророка Иону, ангар на его рисунке изрыгал из пасти груженые грузовики. На полях эскиза Калатрава нацарапал ремар­ку: «Здание как живой организм».

Рассматривая рисунок, Калатрава обратил внимание на глаз кита, довольно большой, сбоку от пасти-двери. Это показалось ему интересной метафорой, намечавшей со­всем новое направление, над которым стоило подумать. На полях эскиза стали появляться наброски всевозмож­ных глаз, постепенно превращавшихся в двери.

Рисунки становились все более проработанными, де­тальными и напоминавшими архитектурные сооруже­ния — теперь Калатрава изображал складское здание и двери в более точных пропорциях, но принцип открыва­ния и закрывания дверей по-прежнему напоминал мор­гание гигантского глаза. В итоге появился проект склад­ных поднимающихся дверей, которые округлыми очер­таниями в самом деле напоминали глазные веки.

Калатрава продолжал работать, на свет появилось мно­жество эскизов и набросков, а когда он разложил их по порядку, можно было увидеть интересное развитие его идей: от вольного, подчас неосознанного полета фанта­зии ко все более и более точным рисункам, уточняющим замысел.

Даже в окончательных, точных чертежах ангара сохранялись, впрочем, фантазийные, игровые элементы.

Рассматривая череду набросков, можно было почти так же ясно видеть, как проявляется творческая мысль, — сродни тому, как в лотке с химическими реактивами по­степенно проявляется фотография. Подобный подход очень импонировал Калатраве. Возникало ощущение, будто он творит что-то живое. Этот процесс пробуждал в нем бурю эмоций, позволял окунуться в мир всевоз­можных метафор, мифологических и фрейдистских.

Окончательный проект ангара оказался необычным и впечатляющим. Калатрава придал зданию вид греческого храма, неровная алюминиевая поверхность которого на­поминала колонны. Двери воспринимались как сюрреа­листические конструкции, а в сложенном виде усилива­ли сходство с храмовыми воротами. Весь дизайн при этом прекрасно соответствовал назначению постройки и ее функциональности. Проект имел большой успех и сразу же привлек общее внимание к создавшему его ар­хитектору.

Теперь крупные и престижные заказы следовали один за другим. Работая над все более и более масштабными проектами, Калатрава явно видел подстерегающие его впереди опасности. На выполнение такого проекта, от первых эскизов до постройки здания или конструкции, требовалось порой лет десять, а то и больше. За это время то и дело возникали непредвиденные обстоя­тельства и проблемы, каждая из которых грозила изме­нениями в исходном проекте, подчас искажая его до неузнаваемости. Дополнительные проблемы создавали большая стоимость проектов и необходимость испол­нять требования множества людей. В подобных усло­виях любая самобытность нивелировалась, а его стрем­лению выразить свое видение и выйти за рамки обще­принятого грозила серьезная опасность. Приходилось все время быть начеку. В какой-то момент Калатрава почувствовал потребность вернуться к тому способу работы над проектами, который он применял, работая над ангаром.

Архитектор даже сильнее развил свой метод. Он всегда начинал с рисунков. Рисование рукой казалось весьма необычным стилем работы в наступающую эру компью­терной графики, доминировавшую в архитектурном ди­зайне уже в середине 1980-х. Будучи квалифицирован­ным инженером, Калатрава прекрасно понимал, какие преимущества предоставляет компьютер при тестирова­нии устойчивости и прочности конструкций. Но, пола­гаясь только на компьютер на всех этапах работы, он не смог бы творить так же легко, как делал это с помощью карандаша или кисти. Использование монитора свело бы к нулю волшебный процесс рисования набросков, обе­спечивавший ему почти прямую и непосредственную связь с подсознанием. Рука и мозг Калатравы действова­ли согласованно, будто сообщники, и эту реальную, поч­ти первобытную связь невозможно было воспроизвести через компьютер.

Его наброски к каждому проекту исчислялись теперь сотнями. Он начинал все в той же вольной манере, не за­думываясь о том, что появляется на бумаге, строя много­численные ассоциации. Отталкиваясь от какого-то пере­живания, мысли, эмоции, он ждал, пока не забрезжит творческая идея. Затем возникал зрительный образ, сна­чала неясный и смутный. Например, когда он работал над проектом музея искусств в Милуоки, первым при­шедшим в голову и перенесенным на бумагу образом была взлетающая птица. Этот образ красной нитью про­шел через весь эскизный этап, и в конце концов крыша здания обрела два крыла — громадные ребристые солн­цезащитные панели, способные подниматься и опускать­ся в зависимости от интенсивности освещения, напоми­нают гигантскую доисторическую птицу, готовую вот- вот взлететь с озера Мичиган.

В основе большей части таких ранних вольных ассоциа­ций Калатравы лежат наблюдения за природой — расте­ния и деревья, человеческие фигуры в разных позах, ске­леты животных. Может, именно поэтому нетрудно было точно вписать здания в окружающий ландшафт. В про­цессе работы очертания конструкций постепенно выри­совывались, а общий замысел уточнялся, приобретая все более реалистичные черты. Уточняя детали, архитектор строил модели из глины и дерева, иногда совершенно абстрактные скульптурные формы, которые в последу­ющих вариантах приобретали очертания конструкции. Все эти рисунки и скульптуры были для него способом освободить подсознание и выразить те мысли, которые невозможно передать словами.

Неуклонно приближаясь к финальной стадии, к этапу строительства, Калатрава, разумеется, вновь вступал в стадию стандартов и ограничений, связанных, например, с выбором материалов и бюджетными расчетами. Одна­ко, начав работу по-своему, он и к этим жестким требо­ваниям относился как к творческой задаче: как подобрать материалы для выражения своих первоначальных замыс­лов, как сделать, чтобы все это заработало? Если, к при­меру, речь шла о вокзале, он думал над тем, как добиться, чтобы платформы и движение поездов были включены в общую картину, составляя единый образ. Подобные вы­зовы вдохновляли его.

Самой большой опасностью, с которой столкнулся Калатрава, было то, что вдохновение могло остыть, если работа над проек­том затягивалась на годы и годы, — он рисковал потерять остроту ощущения исходного образа.

Чтобы с этим справиться, он поддерживал в себе посто­янное недовольство. Рисунки всегда оказывались недо­статочно выразительными. Их необходимо было все время дорабатывать, совершенствовать. Стремясь к со­вершенству и постоянно подогревая в себе чувство не­удовлетворенности, Калатрава добивался того, чтобы проект постоянно жил, — всякий раз, как кисточка каса­лась бумаги, рождались новые ассоциации. Если Кала­трава чувствовал, что проект все равно утрачивает жиз­ненную энергию, это означало, что нужно что-то сроч­но менять или даже начинать все заново. Такой подход требовал от него не только безграничного терпения, но и мужества, потому что порой приходилось уничтожать результат многих месяцев работы. Однако сохранять и поддерживать в себе живые творческие силы было неиз­меримо важнее.

Через много лет, когда Калатрава подводил итог, огля­дываясь на все свои творения, он испытал странное чув­ство. Все, что было создано, казалось ему появившимся извне. Будто не он создал эти сооружения силой своего творческого воображения, а сама природа привела его к поразительно органичным и эффективным формам. Проекты пускали корни в его душе в виде эмоций или

идей, медленно прорастали в рисунках, всегда живые и изменчивые, как растущий и распускающийся цветок. Ощущая такую жизненную силу, он преображал это чув­ство, превращая в сооружения, вызывающие восторг и изумление у всех, кто видел их и пользовался ими.

Процесс творчества — вещь неуловимая, ускользающая, научить этому невозможно. Именно потому мы, как правило, остаемся с этой проблемой один на один и должны придумать что-то, соответствующее нашей ин­дивидуальности и профессии. Часто случается, впрочем, что мы берем неверное направление, особенно когда на нас давят, требуя быстрых результатов и угрожая не­устойками, так что страх отравляет нам душу. В рабочем процессе, который придумал для себя Сантьяго Калатра- ва, ясно различимы важные элементы и принципы, кото­рые могут иметь широкое применение, — элементы, опирающиеся на природные особенности и сильные стороны человеческого разума.

Прежде всего, для творческого процесса необходимо предусмотреть начальную стадию, не ограниченную сро­ками. Дайте себе время мечтать и искать, возьмитесь за дело в свободной, непринужденной манере. В этот пе­риод позвольте проекту заявить о себе в сильных эмоци­ях: пусть они естественным образом выплескиваются на­ружу, когда вы сосредоточенно обдумываете свои идеи. Позднее вы всегда успеете сузить круг идей и без труда сделаете проект реалистичным и рациональным. Но если начать работу под давлением и в спешке, думая только о том, как бы раздобыть денег, опередить соперников или произвести хорошее впечатление, ассоциативные силы мозга могут не включиться, и работа быстро превратится в безжизненное дело, обреченное на неудачу.

Желательно обладать широкими познаниями не только в своей, но и в других областях — это предоставит мозгу больше возможностей для создания ассоциаций и связей.

Кроме того, чтобы процесс творчества не умирал, ни в коем случае не позволяйте себе впадать в благодушное состояние, считая, что начальный этап подошел к концу. Напротив, поддерживайте в себе неудовлетворенность работой, постоянное стремление к совершенствованию своих идей, неуверенность в себе — вы не знаете точно, куда двигаться дальше, а неопределенность подстегивает творческий потенциал и сохраняет свежесть восприятия. Любое сопротивление или препятствие на пути нужно рассматривать как дополнительную возможность улуч­шить то, что вы делаете.

Наконец, вы должны научиться ценить неторопливость как добродетель.

Когда вы предпринимаете творческие усилия, время всегда относительно.

Неважно, месяцы или годы требуются на выполнение вашего проекта, вы всегда будете томиться нетерпением и желанием поско­рее добраться до конца. Сумев переломить эту ситуацию, превратить нетерпение в его же противоположность, вы окажете величайшую услугу себе и своим творческим силам. Научитесь испытывать радость и удовольствие от самого процесса работы, наслаждайтесь постепенным вынашиванием идеи — пусть она вызревает неторопли­во и естественно, пока не приобретет окончательные очертания. Не затягивайте этот процесс искусственно, чтобы не создавать ненужных проблем (нам всем нужны четкие сроки), и все же, чем дольше вы позволите проек­ту напитываться ментальной энергией, тем богаче и со­держательнее он станет. Представьте, как в будущем вы оглядываетесь назад, на сделанное за эти годы. В этом ракурсе несколько лишних недель, месяцев, даже лет, от­данных процессу творчества, не будут восприниматься так болезненно или мучительно. Все эти муки — иллю­зия, которая исчезнет, оставшись в прошлом. Время — ваш могущественный соратник.

5. Открытое поле. Марта Грэхем

Отец Марты Грэхем, доктор Джордж Грэхем, принадле­жал к числу врачей-новаторов, занимавшихся в 1890-е го­ды лечением психических заболеваний. В семье говорить о работе отца было не принято, но одну вещь все же об­суждали открыто, и Марту это очень заинтересовало, даже восхитило. Работая со своими пациентами, доктор Грэхем за много лет научился судить о состоянии их психики по мимике, позам и жестам. По тому, как они ходили, жестикулировали или что-то рассматривали, он мог догадаться о степени расстройства. «Тело не лжет», — часто говорил он дочери.

Учась в старших классах школы калифорнийского город­ка Санта-Барбара, Марта заинтересовалась театром. Но как-то раз, в 1911 году, Джордж взял семнадцатилетнюю дочь в Лос-Анджелес на представление знаменитой тан­цовщицы Рут Сен-Дени. С этого момента Марта забыла обо всем и мечтала только, чтобы тоже стать танцовщи­цей. Под впечатлением от рассказов отца она давно ин­тересовалась проблемой выражения чувств без слов, ис­ключительно с помощью движений и жестов. Узнав в 1916 году, что Сен-Дени вместе со своим партнером Тедом Шоном открыла школу танцев, Марта отправи­лась туда и стала одной из первых ее учениц. Хореогра­фия Рут и Теда по большей части представляла собой так называемый свободный танец, движения были неслож­ными и естественными. Девушки, иногда с шарфами, плавно двигались под музыку и принимали изящные позы, их пластика напоминала танцевальные номера Ай­седоры Дункан.

Поначалу Марта не подавала больших надежд. Она стес­нялась и в танцклассе предпочитала держаться на заднем плане. Телосложение ее тоже не было идеальным для танца (Марта была не такой хрупкой и грациозной, как следовало бы балерине), да и движения она усваивала до­вольно медленно. Но вот наконец ей поручили первый сольный танец, и ее учителя были искренне удивлены: девушка излучала энергию, которой от нее никто не ожидал. Она была обаятельна, обладала харизмой. Сен- Дени сравнила ее с «юным смерчем», вылетающим на сцену. Все, чему ее научили, трансформировалось в дру­гую пластику, не плавную, а более драматичную, даже воинственную.

Грэхем стала одной из лучших учениц, затем солисткой труппы, теперь она сама преподавала в школе «Дени- шон», получившей название по именам ее создателей. Однако со временем Марте стало тесно в рамках предла­гаемого стиля — он не соответствовал ее темпераменту. Решив на время расстаться со школой, она уехала в Нью- Йорк, где стала зарабатывать на жизнь уроками танцев по методу, усвоенному в школе. В 1926 году Тед Шон, который, по-видимому, так и не смог смириться с ухо­дом Марты из труппы, удивил ее неожиданным ультима­тумом: она должна заплатить 500 долларов за право пре­подавать, использовать методику школы и другие мате­риалы. В случае отказа ей под страхом уголовного преследования запрещалось демонстрировать любые на­работки Теда и Рут как на занятиях, так и на сцене.

Для Марты это означало серьезные осложнения. Ей ис­полнилось тридцать два — не тот возраст, чтобы начи­нать все сначала как танцовщице. Все ее сбережения со­ставляли не больше полусотни долларов, следовательно, о выполнении условия Теда нечего было и думать. Она уже пыталась заработать, танцуя в популярных бродвей- ских шоу, и это настолько ей не понравилось, что Марта поклялась никогда больше этого не делать. Однако, взве­сив все, она кое-что придумала. Ее воображение давно занимал некий танец, подобного которому в мире не было, через него она могла бы выразить все свои потаен­ные чувства — сразу как хореограф и танцовщица. Танец этот даже отдаленно не напоминал то, чему ее учили в школе («Пустое, выспреннее кривляние», — думала она), и был напрямую связан с ее представлениями о со­временном искусстве — экспрессивный, в чем-то проти­воречивый, полный мощи и ритма.

Размышляя о танце, Марта все чаще вспоминала отца и их беседы о теле, о языке поз и движений, распростра­ненном среди животных. Теперь она все ясней представ­ляла то, что хотела воплотить: танец был страстным, на­пряженным — полная противоположность расслаблен­ным колыханиям учениц «Денишон». У этого танца будет свой, выразительный язык.

Марту захватили волнующие образы. Второго такого шанса ей не представится. С возрастом она станет кон­сервативной, захочется комфорта и спокойствия. Чтобы создать что-то принципиально новое, ей нужно создать собственную школу и набрать свою труппу, разработать свою технику и систему.

Марта решила давать уроки, которые позволили бы ей опробовать новую хореографию. Она сознавала, что за­тея крайне рискованна и деньги, скорее всего, будут се­рьезной проблемой, но желание воплотить свою фанта­зию в жизнь подстегивало ее, заставляло идти вперед.

Первые шаги были сделаны уже через несколько недель после ультиматума Теда Шона. Марта сняла студию и обтянула стены мешковиной — будущие ученики долж­ны знать, что она собирается учить их совершенно но­вой хореографии. В отличие от традиционных танцклас­сов, в ее студии не было зеркал. Ученикам предстояло внимательно следить за ее движениями и уточнять свои собственные, ориентируясь только на ощущения тела, — Марте не хотелось, чтобы они привыкали рассматривать собственное отражение, она добивалась, чтобы танец был обращен напрямую к зрителю.

Поначалу все это казалось невозможным, невыполни­мым. Учеников было совсем немного, денег с трудом хватало, чтобы оплачивать помещение. Часто ученикам приходилось дожидаться, пока Марта придумает новые движения, которые они потом отрабатывали вместе. Од­нако первые выступления, хотя и не очень умелые, при­влекли в студию новых учеников, и Марта могла заду­маться о создании небольшой труппы.

От своих артистов Грэхем требовала железной дисци­плины. Они вместе создавали новый язык танца, а это требовало полной отдачи. Неделя за неделей Марта раз­рабатывала упражнения, помогавшие танцовщикам чув­ствовать себя увереннее и открывавшие перед ними со­вершенно новый мир хореографии. Вместе они могли целый год трудиться над отработкой одного несложного приема, пока он не становился привычным.

В отличие от других форм танца, Марта придавала осо­бое внимание работе с корпусом. Она говорила, что движения корпуса зарождаются в глубине таза. По ее мнению, самые выразительные движения человеческого тела появляются в результате сокращения диафрагмы и резких поворотов корпуса. Именно такие движения — движения корпусом — были в центре ее хореографии, а вовсе не руки и уж тем более не мимика (как ей пред­ставлялось, красивые жесты и «театральное» выражение лица придавали танцу излишнюю высокопарность). Со временем она разработала множество упражнений для корпуса и призывала артистов прислушиваться к глубин­ным эмоциям, возникающим при работе определенных групп мышц.

На начальном этапе Марту подстегивало желание соз­дать что-то такое, чего раньше на сцене никто не видел. В классической западной хореографии, например, со­вершенно исключено падение танцовщика — это вос­принимается как нонсенс, немыслимая, грубая ошибка: от пола можно отталкиваться, но ни в коем случае не ло­житься на него! Грэхем, напротив, придумала целую се­рию намеренных падений — движений, когда танцов­щик припадает к полу и снова поднимается в нарочито замедленном темпе. Такие па потребовали усиленных упражнений на развитие различных групп мускулатуры, непривычных для танцовщиков, а Марта продолжала развивать свои идеи: пол ей виделся как особое про­странство, на котором, подобно змее, извивается танцу­ющий артист. В ее новой системе колени артиста пре­вратились в выразительный инструмент — своего рода шарнир, на который можно опираться, балансируя, так что возникал эффект невесомости.

Постепенно работа продвигалась, и Марта видела, как танец, который она вынашивала в своем воображении, все больше превращается в реальность. Чтобы усилить впечатление новизны, она решила сшить артистам ко­стюмы по собственному дизайну. Костюмы эти, в основ­ном выполненные из эластичных материалов, превраща­ли танцовщиков в почти абстрактные фигуры, движения которых порой напоминали геометрические построе­ния. В противоположность традиционным балетным де­корациям, напоминающим волшебную сказку, спектакли труппы были оформлены в минималистском, энергич­ном стиле. Артисты выступали почти без грима. Все было направлено на то, чтобы фигуры в обтягивающих трико выделялись на фоне сцены, а выразительность дви­жений была максимально подчеркнута.

Реакция на первые выступления оказалась бурной. Зрите­лям никогда еще не приходилось видеть ничего подобно­го. Многие находили хореографию Грэхем отвратитель­ной, отталкивающей. Другим работа казалась излишне эмоциональной, извлекающей на свет чувства, о которых не принято было говорить на языке балета. Противопо­ложные мнения свидетельствовали о силе произведенно­го впечатления. С годами, когда к тому, что поначалу казалось грубым и уродливым, привыкли, стало очевид­но:

Марта Грэхем практически в одиночку создала но­вый жанр, новую хореографию — тот самый современ­ный танец, какой мы знаем сегодня.

Не желая допустить, чтобы новое и современное превра­тилось в очередную догму, Марта снова и снова поража­ла публику неожиданными решениями, никогда не по­вторяясь, постоянно меняя рисунок и тематику танца. Даже спустя почти шестьдесят лет после создания труп­пы она не утратила способности создавать ощущение новизны и мощи, к которому всегда стремилась.

Возможно, самая большая опасность для творчества та­ится в остывании, угасании, которое со временем насту­пает в любой профессии или сфере деятельности. В нау­ке или бизнесе определенные подходы или методы, однажды хорошо зарекомендовавшие себя, быстро ста­новятся общепринятыми. Люди забывают, с чего все на­чиналось и как была принята та или иная норма, теперь они просто выполняют некий набор инструкций. В ис­кусстве кто-то становится основоположником нового направления, стиля — актуального и животрепещущего, отражающего дух времени. Преимущество этого стиля в том, что он отличается от всего остального. Вскоре, од­нако, появляются подражатели. Новый стиль входит в моду, следовать ему становится престижно, к тому же само подражание может выглядеть ниспровержением и бунтарством. Так продолжается десять, двадцать лет, и вот уже новизна превращается в штамп, пустую форму, не наполненную реальным чувством. Подобных процес­сов не может избежать ни одно культурное явление.

Пусть даже сами того не замечая, мы изнемогаем от на­громождения омертвевших форм и стандартов, заполо­нивших культуру. Но эта проблема представляет гранди­озные возможности для творческих личностей, и ярким примером тому служит Марта Грэхем. Все происходит следующим образом: вы заглядываете внутрь себя и на­ходите нечто, что хотите выразить, — что-то уникальное и соответствующее вашим наклонностям. Прежде всего нужно удостовериться, что эта искра не вторична, не на­веяна модой или тенденцией, но исходит из вашей души. Например, особое звучание в музыке, история, которая не была еще рассказана, книга, не подпадающая под обычные форматы и жанры. Не исключено, что вам мо­жет прийти в голову оригинальная коммерческая идея. Позвольте этой мысли, звуку, образу укорениться в себе. Ощутив возможности нового языка или метода, вы должны принять осознанное и твердое решение двигать­ся против течения, против тех самых стандартов, кото­рые кажутся вам мертвыми и от которых вы стремитесь избавиться. Марта Грэхем не на пустом месте создала свою систему — она увидела и воплотила то, чего не да­вали ей ни классический балет, ни современная хорео­графия того времени. Она смело опрокинула устоявши­еся формы. Следуйте ее стратегии, и у вашей работы по­явится своего рода система координат, позволяющая уточнить и придать этой системе окончательный вид.

Грэхем не путала новизну со стихийным самовыражени­ем, не должны делать этого и вы.

Ничто не приедается и не отмирает так стремительно, как свободное самовыра­жение, если оно не подкреплено дисциплиной и не опирается на реальность.

Ваша новая идея должна опираться на все ваши познания в данной области — точнее, оттал­киваться от них и даже их опрокидывать, как это было у Грэхем с системой школы «Денишон». Иными словами, ваша задача — создать новое пространство в загромож­денной старыми представлениями культуре, чтобы потом суметь посадить и вырастить на этом новом пространстве какой-то достойный плод. Люди с восторгом восприни­мают все новое, все, что в необычной, оригинальной форме выражает дух времени. Если вам удастся это новое создать, у вас появятся своя аудитория и возможность до­стичь в своей сфере настоящих высот власти.

6. Высший УРОВЕНЬ. Йоки Мацуока

Йоки Мацуока всегда ощущала себя не такой, как все. Дело было не в том, как она выглядела или одевалась, а в интересах, отличных от интересов других. Девоч- ке-подростку в Японии 1980-х, ей следовало тяготеть к определенному кругу вопросов, главным образом име­ющих прямое отношение к будущей профессии. Но йоки росла, и круг ее интересов становился все шире. Она любила физику, математику, но биологией и физи­ологией увлекалась не меньше. Кроме того, она занима­лась спортом, отлично играла в теннис и собиралась де­лать профессиональную карьеру, пока этому не помеша­ла травма. В довершение всего девушка любила работать руками и постоянно что-нибудь мастерила.

Поступив в бакалавриат Калифорнийского университе­та Беркли, Йоки, к большой своей радости, обнаружила дисциплину, открывавшую широкие возможности для удовлетворения ее жадных, всеобъемлющих интере­сов, — довольно новую область робототехники. Закон­чив обучение в бакалавриате, она настолько заинтересо­валась этим предметом, что не захотела переключаться ни на что другое и подала документы в магистратуру по робототехнике Массачусетского технологического ин­ститута. В лаборатории искусственного интеллекта, куда поступила Йоки, ей было поручено участвовать в разра­ботке модели человекообразного робота, над которой трудились сотрудники. Вскоре задание было уточнено: девушке предстояло проектировать руки робота. Слож­ность и сила человеческой руки всегда вызывали ее вос­хищение, а шанс совместить в работе почти все свои ин­тересы (любовь к математике, физиологии и работе ру­ками) указывал на то, что Йоки наконец нашла свою нишу.

Начав работать, она, однако, в очередной раз убедилась, насколько отличается от других людей строем мыслей. Студенты и сотрудники лаборатории — в основном мужского пола — сводили все к вопросам инженерным, чисто техническим: их интересовало, как упаковать в корпус робота максимально возможное количество ми­кросхем и механических приспособлений, с помощью которых он бы двигался, как человек. К роботу все они относились исключительно как к машине, аппарату. Соз­дать его для них означало решить серию технических и конструкторских проблем, чтобы в результате получить своего рода подвижный компьютер, способный имити­ровать некоторые модели мышления.

У Йоки же подход был кардинально иным. Она стреми­лась создать нечто максимально правильное с анатомиче­ской точки зрения. Речь шла о реальном будущем робото­техники, и движение к такой цели означало для нее реше­ние куда более серьезного и сложного вопроса — как сделать руку столь же сложной и точной в движениях, как ее живой аналог? Ей казалось, что погрузиться в вопросы эволюции, физиологии и психологии человека, изучить нейробиологию для дела гораздо важнее, чем уйти с го­ловой в инженерию и математические расчеты. Это мог­ло осложнить ее карьеру, замедлить профессиональный рост, но Йоки твердо решила следовать своему решению и делать, как считает нужным, а там будет видно.

Девушка приняла важное решение: она постарается соз­дать для робота такую руку, чтобы та воспроизводила человеческую максимально точно. Это была смелая и чрезвычайно трудная попытка, для которой необходимо было досконально разобраться в том, как работает каж­дая часть руки. Например, пытаясь воссоздать располо­жение многочисленных костей кисти, Йоки, рассматри­вая их, замечала какие-то бугры и канавки, на первый взгляд несущественные. На косточке межфалангового сустава указательного пальца обнаружился бугорок не­симметричной формы, из-за которого палец оказывался слегка изогнутым. Обдумав и изучив эту, казалось бы, малозначительную деталь, Йоки догадалась, в чем ее предназначение — крепче захватывать предметы, при­жимая к центру ладони. Казалось непонятым, как этот бугорок возник в процессе эволюции, имея в виду его предназначение. Может, он появился в результате слу­чайной мутации, которая, закрепившись, в результате привела к формированию подвижной и гибкой руки, сыгравшей важную роль в нашем развитии?

Йоки стала работать над ладонью робота, это было глав­ное в ее проекте. Для большинства конструкторов основным требованием к искусственным рукам было оптимальное сочетание силы и управляемости. В погоне за гибкостью пальцев они встраивали множество дета­лей в самое подходящее для этого место — ладонь, кото­рая в результате оставалась полностью неподвижной. Разработчики программного обеспечения также ломали голову над тем, как вернуть руке маневренность. Одна­ко неподвижность ладони, обусловленная конструкци­ей, не позволяла роботу, к примеру, коснуться большим пальцем мизинца. Всё неизбежно заканчивалось тем, что исследователи сдавались, в очередной раз изготовив ме­ханическую руку с сильно ограниченным набором дви­жений.

Йоки Мацуока подошла к проблеме с другой стороны. Она поставила перед собой цель выяснить, что именно придает кисти подвижность, и почти сразу стало ясно, что одно из необходимых требований — гибкая, мягкая ладонь. Серьезные размышления привели к уверенности, что всякого рода детали нужно прятать куда-то в другое место. Вместо того чтобы помещать их в кисть, Йоки поняла, что необходимо наделить максимальной подвижностью каждую ее часть, и особенно важной в этом смысле оказалась маневренность большого пальца, обе­спечивающего хватательные движения. Такой подход мог усилить руку и добавить ей силы.

Продолжая исследования, девушка постепенно узнавала все больше нового об устройстве этого удивительного механизма — руки человека. Остальные разработчики косились на нее с недоумением, не понимая, к чему ко­паться во всех этих биологических мелочах. Это пустая трата времени, не раз говорили ей. В итоге, однако, ее анатомически правильный испытательный стенд — как она назвала свою разработку — был принят к производ­ству. Подход Мацуоки оказался перспективным, под­твердил ее правоту, принес признание и известность и открыл новое направление в изготовлении протезов.

Но это было лишь самое начало изучения строения руки и ее воссоздания. Закончив магистратуру и получив ди­плом робототехника, Йоки вернулась в Массачусетский технологический институт, где приступила к работе над диссертацией по нейробиологии. Теперь, вооруженная представлениями о нервных импульсах, позволяющих осуществлять сложнейшее взаимодействие между моз­гом и рукой, она замахнулась на новую цель: создать ис­кусственную руку, соединенную с мозгом и благодаря этому не только действующую, но и ощущающую все, как если бы она была настоящей. Для достижения этой цели Йоки, как и раньше, ставит перед собой задачи вы­сочайшего уровня, исследуя влияние связи «мозг — рука» на наше мышление в целом.

Она проводит эксперименты, наблюдая, как люди с за­крытыми глазами управляются с неизвестными им пред­метами. Пока испытуемые ощупывают предметы, Йоки снимает показания со сложных датчиков, улавливающих нервные импульсы, возникшие в мозге. Исследователь­ница надеется нащупать связь между действиями челове­ка и процессами абстрактного мышления, протекающи­ми в мозге при решении разного рода задач. Ей хочется добиться, чтобы в руке-протезе возникали осязательные ощущения.

В других экспериментах, когда испытуемые с помощью специального чипа управляют виртуальной рукой, она обнаружила, что, если человеку удается воспринять эту руку как часть своего собственного тела, она подвластна ему в большей степени.

Добиться, чтобы искусственная рука все чувствовала, — лишь одна из задач, которые решает Йоки Мацуока, тру­дясь над своим протезом. И пусть над конструкцией руки, управлять которой будет мозг, придется работать еще не один год, работа будет завершена, и уже сейчас очевидно, что возможности применения такого биопро­теза выходят далеко за пределы робототехники.

Во многих отраслях и сферах мы можем видеть одну и ту же болезнь, название которой методический ступор.  Вот что это означает: чтобы изучить какой-либо предмет или процесс, особенно если он действительно сложен, нам приходится вникнуть во множество подробностей и деталей, техник и методик, с помощью которых обычно принято решать подобные проблемы. Но если не про­явить в этом осторожности, незаметно для себя можно попасть в ловушку, подходя к решению разных задач с одних и тех же позиций, используя одни и те же при­вычные методы и даже не пытаясь взглянуть на проблему по-новому. Таким путем идти заведомо проще. Но

в процессе мы лишаемся перспективного взгляда, забыва­ем о том, ради чего все делается, о том, что каждая новая задача индивидуальна и требует особого подхода.

Мы намеренно суживаем свой кругозор, становимся ограни­ченными, узколобыми.

Такой методический ступор  возникает у людей, трудя­щихся в самых разных областях, если они теряют спо­собность приподняться над рутиной и увидеть самую главную цель своей работы, самую важную проблему, да и вообще задуматься, ради чего они этим занимаются.

Йоки Мацуока сумела задать себе эти вопросы, и это по­могло ей выйти на передний край науки и технологии в своей отрасли. Такое осознание возникло у нее как про­тест против ограниченности взглядов, царивших в робо­тотехнике. Для нее с самого начала было привычным и естественным мыслить масштабно, не ограничиваясь ре­шением мелкой, узкоспециальной задачи, а постоянно ища решения на более высоком уровне: почему живая рука настолько совершеннее и пластичнее любого про­теза? как движения руки связаны с нашими ощущениями и процессами мышления? Ориентируясь в работе на та­кие серьезные вопросы, она исходила из того, что решать мелкие технические проблемы бесперспективно, если не стараться приблизиться к пониманию картины в целом. Подняв проблему на более высокий уровень, Йоки су­мела освободиться от штампов и взглянуть на решение проблемы в совершенно иной плоскости: почему кости руки имеют именно такую форму и расположены так, а не иначе? что позволяет ладони быть настолько податли­вой? как осязание связано с общими процессами мышле­ния? Поиск ответов на эти вопросы позволил ей добить­ся глубокого понимания предмета, не утратив при этом чувства цели.

Воспользуйтесь ее опытом как примером для подража­ния.

Любой ваш проект или задача, которую вы решае­те, обязательно связаны с чем-то большим — какой-то более общей проблемой, всеобъемлющей идеей, вдох­новляющей целью.

Чувствуя, что ваша работа начинает буксовать и стопориться, сразу же вспоминайте об этой большей задаче, о главной побудительной цели. Именно она, эта цель, определяет вашу часть исследо­вания и потому открывает массу путей и направлений, в которых вы можете продолжить движение. Постоян­но напоминая себе об этой цели, вы сумеете уберечь себя от фетишизации каких-то приемов или подходов, а также от чрезмерного увлечения мелкими, не пред­ставляющими интереса банальностями. Таким образом вы сможете максимально полно использовать возмож­ности своего мозга, который устроен так, что ищет связи между предметами на все более и более высоком уровне.

7. Поворот эволюции. Пол Грэм

Летом 1995 года Пол Грэм услышал по радио рекламный сюжет, где говорилось о великолепных перспективах и безграничных возможностях интернет-торговли, в те времена еще практически не развитой. Заказчиком рекла­мы была компания «Нетскейп», которая пыталась при­влечь интерес к своей деятельности накануне первого пу­бличного предложения своих акций. Сюжет показался интересным, однако слишком неопределенным и рас­плывчатым. В тот момент Грэм находился на распутье. Окончив гарвардскую аспирантуру и защитив диссерта­цию по информатике, он продумал схему на будущее: устроиться консультантом по вычислительной технике, подзаработать, потом бросить все это и заняться по- настоящему любимым делом — искусством, живопи­сью, — а когда деньги закончатся, подумать о следующей работе. Теперь, дожив до тридцати одного года, Пол по­нял, что устал от неопределенности и больше не может заниматься надоевшим консультированием. Поэтому перспектива быстро и хорошо заработать с помощью Интернета внезапно показалась чрезвычайно заманчивой.

Созвонившись со старым знакомым по Гарварду, про­граммистом Робертом Моррисом, Грэм сумел увлечь его идеей поработать вместе над организацией собственного дела, хотя в тот момент и сам понятия не имел, что имен­но они будут разрабатывать и с чего следует начинать. Пообсуждав эту тему несколько дней, друзья постанови­ли, что попробуют написать программу, с помощью ко­торой фирмы могли бы начать торговать через Интернет. Вскоре, однако, стало ясно, что на пути к выполне­нию этого решения возникают многочисленные препят­ствия. В те времена компьютерная программа, чтобы пользоваться спросом, должна была ориентироваться на Windows. Два искушенных хакера много знали про эту операционную среду, но никогда не занимались написа­нием программ для нее. Они предпочитали программи­ровать на языке Лисп, а вместо Windows использовали Unix — операционную систему с открытым кодом.

Посовещавшись, друзья приняли решение написать пока программу для Unix, а затем можно будет без труда пере­вести ее в другой формат. Но, уже начав работу, они вдруг представили последствия: запустив программу в Windows, они вынуждены будут общаться с пользователями и дово­дить свою работу на основании обратной связи с ними. Это означало, что им придется волей-неволей програм­мировать в Windows долгие месяцы, если не годы. Пер­спектива показалась Полу и Роберту столь ужасной, что они всерьез задумались об отказе от своей идеи.

Как-то утром Грэм, переночевав на полу в квартирке Морриса на Манхэттене, проснулся, повторяя слова, пришедшие ему в голову во сне: «Можно управлять про­граммой, щелкая по ссылкам». Вдруг он резко выпрямил­ся и сел, осознав, что стоит за этой фразой, — возмож­ность создать такую программу для интернет-магазина, которая сама будет управлять собой на веб-сервере. Люди смогут скачивать ее и использовать через «Нет- скейп», щелкая по ссылкам на страницах. А это означало, что у них с Моррисом есть шанс избежать обычного в то время пути — написания программ, которые пользовате­ли скачивают на свои компьютеры. Появлялась реальная возможность вообще избежать утомительной привязки к нелюбимой операционной системе. Раньше ничего по­добного никто не делал, однако это решение казалось ему совершенно реальным и, более того, очевидным. В полном восторге Пол рассказал о своем откровении Моррису, и они согласились попробовать. Первую вер­сию закончили уже через несколько дней — она отлично работала. Было ясно, что у их интернет-программы есть все шансы на успех.

Еще несколько недель они доводили программу до ума, а потом нашли инвестора, который за 10-процентную долю в их бизнесе согласился вложить 10 тысяч долла­ров, необходимых для того, чтобы начать дело. Понача­лу самым трудным оказалось заинтересовать предложе­нием коммерсантов. Их программа представляла собой первую интернет-программу, помогавшую начать свой бизнес. Медленно и не сразу, но дело пошло.

Как выяснилось позже, новизна идеи, к которой приш­ли Грэм и Моррис из-за своей нелюбви к системе Windows, имела многочисленные и совершенно непред­виденные последствия. Работая непосредственно в Ин­тернете они обрели возможность создавать непрерыв­ный поток новых версий программного обеспечения и сразу же их тестировать. Они могли, общаясь с клиенту­рой, получать мгновенную обратную связь и улучшать программы за считаные дни, а не в течение долгих меся­цев, как это бывало раньше с программами для настоль­ных систем. Не имея опыта в коммерции, Грэм и Мор­рис не подумали о том, чтобы нанять торговых агентов для продвижения продукта. Вместо этого они сами зво­нили по телефону потенциальным покупателям. Зани­маясь продажами, они первыми слышали жалобы или предложения от потребителей, а следовательно, узнава­ли из первых рук о недостатках программы и могли сра­зу их исправить. А поскольку продукт они предлагали уникальный и неожиданный, можно было не беспоко­иться насчет конкурентов, да и украсть идею никто не мог: других безумцев, желавших попробовать сделать что-нибудь подобное, не находилось.

Естественно, на своем пути друзья наделали немало оши­бок, но их идея была слишком мощной, чтобы рухнуть. В 1998 году они продали свою компанию, получившую название «Виавеб», за 50 миллионов.

Спустя несколько лет, оглядываясь на прожитое, Грэм был поражен тем, какой путь проделали они с Морри­сом. Это напомнило ему истории многих других изо­бретений, например микрокомпьютеров. Микропроцес­соры, благодаря которым и были разработаны микро­компьютеры, изначально создавались для светофоров и торговых автоматов. Вначале никто не задумывался о возможности создания мощных вычислительных устройств. Люди, первыми попытавшиеся это сделать, были осмеяны, а созданные ими компьютеры даже не за­служивали этого названия — такими были слабыми и маломощными. И все же они продолжали работать, сна­чала помогли небольшой группе людей, а потом — по­степенно, медленно — идея становилась все более попу­лярной. Очень похожая ситуация была и с транзистора­ми, которые в 1930-е и 1940-е годы использовались для военной промышленности. Только в начале 1950-х сразу несколько человек пришли к мысли использовать эту технологию для общедоступных транзисторных радио­приемников и в результате набрели на идею самого, воз­можно, распространенного электронного устройства в истории.

Во всех этих случаях самым интересным был процесс, приводивший к данным изобретениям: как правило, изо­бретатели имели дело с уже существующей и доступной технологией, затем им приходила мысль, что эту техно­логию можно применить для других целей, и, наконец, они пробовали самые разные варианты и прототипы, пока не выходили на верный путь.

Огромное значение для такого процесса играет желание и умение изобретателя взглянуть под непривычным углом на повседневные, привычные вещи, увидеть их в новом свете и представить новое применение для них. Для тех же, кто тяготеет к привычному, традиционному взгляду, старые подходы настолько привычны, что гип­нотизируют их, не давая видеть новые возможности. Они продолжают держаться за старые формы, иногда уже пустые. Зачастую наличие гибкого и способного приспосабливаться к новым обстоятельствам ума — глав­ное, что отличает успешного изобретателя или предпри­нимателя от остальной массы людей, желающих что-то создать.

Заработав на «Виавебе», Грэм загорелся новой идеей и стал писать очерки для своего сайта — вести своеобраз­ные блоги. Эти очерки помогли ему завоевать популяр­ность среди молодых хакеров и программистов по всему миру. В 2005 году его пригласили выступить перед сту­дентами в Гарвардском компьютерном обществе. Вместо того чтобы докучать им и себе ненужными разглаголь­ствованиями о преимуществах тех или иных языков про­граммирования, Грэм решил обсудить идею технологии запуска стартапов* и поговорить, почему одни затеи уда­ется успешно развить, а другие проваливаются. Лекция была настолько успешной, а идеи, высказанные Грэмом, настолько вдохновляющими, что студенты забросали его вопросами и рассказами о собственных идеях стартапов. Слушая их, Грэм понял, что некоторые идеи совсем не­безнадежны и вполне могут увенчаться успехом, но все эти ребята отчаянно нуждаются в руководстве и помощи.

* Стартап (от англ. startup) — как сама вновь созданная фирма (чаще интернет-компа­ния), так и процесс ее создания или запуска. Здесь — инновационный проект.

Грэму всегда хотелось попробовать свои силы в раскру­чивании и инвестировании чьих-нибудь идей. Самому ему при работе над проектом очень помог инвестор- меценат, потому содействие другим казалось единствен­ным способом выразить свою благодарность. Все упира­лось лишь в то, с чего начать. У большинства инвесторов- меценатов к тому времени, как они решали помочь новичку, имелся опыт в данной или смежных областях, а начинали они обычно с малых сумм, запуская, так ска­зать, пробный шар. У Грэма опыта в подобных делах не было вовсе. Отталкиваясь от этого недостатка, он при­нял решение, которое на первый взгляд казалось полной нелепицей — одновременно вложить в десять проектов ни много ни мало 15 тысяч долларов. Чтобы определить, кому именно помогать, Пол решил объявить о своем предложении и затем выбрать из присланных проектов десяток самых перспективных и сильных — в течение нескольких месяцев он будет опекать новичков, курируя их проекты до того момента, когда они полностью будут готовы к реализации своей идеи. За это он планировал получать 10 процентов от каждого удачного стартапа.

На первый взгляд желающим начать свое дело предлага­лась система обучения, но на деле цель у Грэма была дру­гой — устроить самому себе интенсивный курс по инве­стированию вновь создаваемых компаний. Пока что бизнес-консультант и инвестор из него был никакой, но и ученики были никакими предпринимателями — так что они стоили друг друга.

И снова Грэм пригласил Морриса присоединиться и принять участие в новом деле. Уже через неделю-другую соратники поняли, что набрели на весьма плодотворную и мощную идею. Набравшись опыта во время создания «Виавеба», они приобрели способность давать дельные и ясно сформулированные консультации. Отобранные на­чальные проекты выглядели довольно перспективными. Да и модель, которую они придумали и применили, что­бы побыстрее научиться чему-то, сама по себе представ­ляла интерес. Большинство инвесторов могли поддер­жать не более нескольких проектов в год: они слишком загружены и заняты собственными делами, чтобы позво­лить себе намного большее количество подопечных. Но что, если Грэму и Моррису именно эту поддержку начинающих, эту систему ученичества сделать своим основным делом? Это позволило бы им предлагать свои услуги «массовым тиражом». Можно же найти не десят­ки, а сотни подобных проектов. В процессе работы они и сами наберутся опыта, научатся обходить различные подводные камни и смогут в итоге набрать еще больше клиентов-новичков.

Как показала жизнь, Грэму и Моррису не просто удалось осуществить свой замысел и сколотить целое состоя­ние — они сделали неоценимый вклад в экономику, вы­пустив в свободное плавание тысячи талантливых пред­принимателей.

Свою новую компанию друзья назвали «Y-Комбинатор» и относились к ней как к исключитель­ной возможности совершить переворот в мировой эко­номике.

Своих подопечных Грэм и Моррис знакомили со всеми премудростями, всеми принципами, которыми овладева­ли по ходу дела, — говорили о преимуществах поиска новых применений существующих технологий и о том, что необходимо интересоваться до сих пор неудовлетво­ренными потребностями общества. Рассказывали, как важно поддерживать с клиентами максимально тесную связь, не мудрить, стараясь мыслить как можно более ясно и реалистично, пытаться создавать продукт высо­чайшего качества, ставя во главу угла не желание побы­стрее и побольше заработать, а качество своей работы.

Подопечные учились, а вместе с ними учились и сами учителя. Как ни странно, они обнаружили, что по-настоящему успешным предпринимателя делают не его идеи и не то, какой университет он заканчивал, а его характер, личность — желание добиться воплощения своих замыс­лов и воспользоваться возможностями, о которых снача­ла, возможно, никто и не догадывался. Именно эту от­личительную особенность — живость ума — Грэм отме­чал и в себе самом, и в других изобретателях. Второй важной чертой характера, определяющей успех, было не­заурядное упорство.

За прошедшие годы «Y-Комбинатор», зарекомендовал себя как чрезвычайно успешный проект, и он продолжа­ет развиваться, темпы его роста поражают. В настоящее время его оценивают в 500 миллионов долларов, не ставя под сомнение грандиозный потенциал и перспективы дальнейшего развития.

Как правило, в своих представлениях о творческих спо­собностях и изобретательности мы исходим из неверных предпосылок. Нам кажется, что творческие люди долж­ны непременно искриться новыми идеями, а потом до­рабатывать и совершенствовать их, причем процесс этот происходит последовательно во времени. На самом деле все обстоит куда запутаннее и сложнее. Творчество по­ходит на природный процесс, который можно назвать поворотом эволюции. В эволюции случайности и не­предвиденные обстоятельства играют колоссальную роль. Например, перья эволюционировали из чешуи рептилий, но их первоначальным назначением, скорее всего, было согревать птиц. (Птицы эволюционировали из рептилий.) Впоследствии, однако, те перья, которые сначала просто грели птиц, видоизменились так, что смогли обеспечивать полет. Для наших собственных предков-приматов, ведших древесный образ жизни, кисть руки эволюционировала в связи с необходимостью проворно хвататься и крепко держаться за ветки. Спу­стившись с дерева на землю, наши предки обнаружили, что такими развитыми руками очень удобно хватать кам­ни и палки, делать орудия и жестикулировать, общаясь.

Не исключено, что даже наш язык впервые появился ис­ключительно как средство общения, но потом эволюцио­нировал, развился, позволив нам рассуждать логически. Можно допустить, что и сам по себе человеческий разум тоже представляет собой продукт случайного поворота эволюционного развития.

Человеческое творчество в целом следует по схожему пути — возможно, почти все, создаваемое нами, обре­чено появляться на свет именно так.

Идеи не приходят нам в голову из ниоткуда.

Зато мы можем случайно на­брести на что-то

 — в случае с Грэмом это было сначала услышанное по радио объявление, а потом вопросы студентов после его лекции. Если мы достаточно опыт­ны, а момент назрел, такая случайность способна высечь искру и породить интереснейшие ассоциации и мысли. Рассматривая конкретные материалы, с которыми соби­раемся работать, мы вдруг видим, что можно использо­вать их другим, неожиданным способом.

Случайности возникают то и дело, подсказывают нам направления движения.

Если этот вариант кажется стоящим, мы устремляемся по этому пути, хотя и не знаем наверняка, куда он приведет нас. Таким образом, процесс развития идеи от ее рождения до осуществления не прямолине­ен, а извилист и напоминает корявые, изогнутые ветви дерева.

Урок прост — истинная творческая сила в открытости и гибкости нашего ума. Видя или переживая что-то, мы должны уметь взглянуть на это под разными углами зрения и увидеть новые возможности, помимо лежащих на поверхности. Давайте учиться замечать, что окружа­ющим нас вещам можно найти новое, необычное при­менение. Не станем цепляться за первоначальные идеи из простого упрямства или самолюбия. Вместо этого будем двигаться, чутко улавливая малейшие подсказки, исследуя и используя разные ветви и возможности. Бла­годаря этому мы когда-нибудь сумеем превратить перья в материал для полета. Значит, дело не в том, что у раз­ных людей творческие задатки отличаются, а в нашем взгляде на окружающий мир и в том, насколько нам просто переосмыслить то, что видим. Творчество и спо­собность быстро применяться к обстоятельствам нераз­делимы.

8. Пространственное мышление. Жан-Франсуа Шампольон

В 1798 году Наполеон Бонапарт вторгся в Египет, попы­тался захватить и колонизировать его, однако попытка провалилась, так как в игру вступили британцы, искав­шие союза с Францией. Годом позже война все еще тя­нулась. Один из солдат, укреплявших французский форт в районе египетского городка Розетта, копая, наткнулся на камень. Рассмотрев находку, он увидел, что базальто­вая плита сплошь покрыта древними письменами. Одной из причин вторжения Наполеона был его жадный инте­рес ко всему древнеегипетскому — полководец вез с со­бой в Египет французских археологов и историков, дабы те могли сразу на месте изучать реликвии, которые он надеялся обнаружить.

Изучив базальтовую плиту, названную Розеттским камнем, французские ученые мужи пришли в восторг. На нем были выбиты надписи на трех языках — сверху египетские иероглифы, в середине — так называемое демотическое письмо (им пользовались простые жи­тели Древнего Египта), а внизу — древнегреческий. Переведя греческий текст, исследователи выяснили, что он представляет собой благодарственную надпись, прославляющую фараона Птолемея V (203-181 до н. э.). В конце текста имелась приписка, из которой они поня­ли: одна и та же надпись повторяется на трех языках, то есть содержание ее в демотическом и иероглифическом написании было идентично греческому. Лингвисты не­ожиданно получили возможность, пользуясь греческим текстом как ключом и подсказкой, расшифровать две другие версии. Иероглифическим письмом никто не пользовался с 394 года н. э., секрет его был давно утерян. Тех, кто когда-то читал на нем, давным-давно не было в живых — язык стал мертвым и не поддавался расшиф­ровке, а содержание многочисленных текстов в храмах и на папирусах, казалось, так навсегда и останется тайной. И вот теперь появилась надежда, что секреты письмен будут раскрыты.

Камень переправили в Каир, но затем, в 1801 году, Ан­глия одержала в Египте победу, вытеснив оттуда фран­цузские войска. Зная о Розеттском камне и его огромной ценности, англичане вывезли его из Каира в Лондон, где он и по сей день хранится в Британском музее.

Изображения с камня начали расходиться по Европе, и вскоре лучшие европейские умы бились над загадкой — каждый надеялся первым расшифровать иероглифы и при­открыть завесу тайны. Первые же шаги в расшифровке принесли и первые успехи. Некоторые иероглифы были окружены прямоугольными рамками, так называемыми картушами. Исследователи определили, что в картуши за­ключены имена царственных особ. Одному знатоку — ди­пломату из Швеции — удалось выделить имя Птолемея в демотическом тексте и, отталкиваясь от этого, определить, каким звукам соответствуют некоторые знаки. Но посте­пенно энтузиазм, вызванный находкой, угасал, многим уже начало казаться, что египетским иероглифам вообще не суждено быть расшифрованными. Чем дальше кто-либо из исследователей заходил в решении этой головоломной задачи, тем больше вставало новых вопросов. Система за­писи, сами символы казались неприступными.

В 1814 году в схватку с иероглифами Розеттского камня вступил новый участник — английский доктор Томас Янг стремительно захватил лидирующие позиции. Ме­дик по профессии, Янг, тем не менее, превосходно раз­бирался во многих науках, был настоящим энциклопе­дистом. С разрешения английских властей ему был пре­доставлен полный доступ ко всем египетским текстам и предметам, вывезенным англичанами из Египта, не гово­ря о самом Розеттском камне. Человек состоятельный, Янг имел возможность посвящать изысканиям все свое время. Итак, с головой окунувшись в исследование, Янг вскоре добился некоторого прогресса.

К проблеме Янг подошел как математик. Пересчитав, сколько раз то или иное слово — к примеру, «Бог» — встречается в греческом тексте, он выбрал слово, повто­ряющееся столько же раз в демотическом варианте, ис­ходя из предпосылки, что это то же самое слово. Янг изо всех сил старался подогнать результаты под свою схе­му — если, скажем, предположительный эквивалент сло­ва «Бог» казался несоразмерно длинным, он делал вывод, что некоторые символы, возможно, просто не произно­сились. Предположив, что все три текста идентичны и представляют собой дословный перевод, он начал под­бирать соответствия словам, стоявшим в одинаковых по­зициях. В чем-то он оказался прав, но, как выяснилось, гораздо чаще заблуждался. Однако Янгом были сделаны открытия огромной важности: что демотическое и иеро­глифическое виды письма связаны — одно из них явля­ется упрощенным скорописным вариантом; что демоти­ческое письмо использует фонетический алфавит для передачи иностранных имен, но по большей части пред­ставляет собой систему пиктограмм. К сожалению, даль­ше Янгу пойти не удалось, его исследования зашли в ту­пик, и к расшифровке иероглифов ему так и не удалось приблизиться. Спустя несколько лет он отступился от решения этой задачи.

Тем временем на сцене появилось еще одно действу­ющее лицо — молодой человек, у которого, казалось, не было никаких перспектив выиграть эту гонку. Молодой француз Жан-Франсуа Шампольон (1790-1832) был ро­дом из небольшого городишки близ Гренобля. Он рос в небогатой семье, где был седьмым ребенком, и в школу пошел позже других. Однако у Шампольона была одна отличительная особенность — с ранних лет его интере­совала история древних цивилизаций. Ему хотелось узнать все о происхождении народов, и потому он взял­ся учить древние языки — греческий, латынь, древнеев­рейский, — удивительно быстро овладев ими уже к две­надцати годам.

Интерес его к Древнему Египту тоже проявился рано.

В 1802 году Жан-Франсуа услышал о Розеттском камне и объявил своему старшему брату, что расшифрует эти таинственные надписи.

Приступив к изучению Древне­го Египта в школе, мальчик живо почувствовал какое-то непостижимое сродство с этой ушедшей цивилизацией. С детства ему была свойственна яркая зрительная память. Он отлично рисовал. Текст в книгах (даже написанных по-французски) мальчик воспринимал как рисунки, а не алфавит. Когда он увидел иероглифы в первый раз, ему показалось, что он уже знаком с ними. Вскоре мысль об иероглифах и его личной связи с ними стала почти на­вязчивой идеей.

Для того чтобы добиться успеха наверняка, Шампольон решил изучить коптский язык. После 30 года до н. э., когда Египет стал римской колонией, старый демотиче­ский язык постепенно исчез, и на смену ему пришел коптский — по сути, смесь греческого и египетского. Когда Египет завоевали арабы, обратив его в ислам и сделав арабский государственным языком, оставшиеся в стране христиане продолжали говорить на коптском. К временам Шампольона на этом древнем языке говори­ла небольшая горстка христиан, главным образом мона­хи и священнослужители.

В 1805 году один такой монах был проездом в городке Шампольона, они познакомились и подружились. Мо­нах обучил мальчика начаткам коптского наречия, а спу­стя несколько месяцев, вернувшись в город снова, привез ему учебник грамматики. Мальчик трудился днями и но­чами, изучая язык с невиданным рвением. В письме он сообщал брату: «Я больше ничего не делаю. Я вижу сны на коптском… Я стал настолько коптом, что перевожу на коптский язык все, что приходит в голову». Позднее, приехав в Париж, Шампольон познакомился с другими монахами и напрактиковался до такой степени, что, по отзывам, говорил на умирающем языке так же свободно, как его носители.

Не имея в распоряжении ничего, кроме скверной репро­дукции Розеттского камня, юноша принялся атаковать его со всех сторон, выдвигая всевозможные гипотезы, но все они впоследствии оказались ложными. В отличие от других исследователей, Шампольон, однако, не остывал к затее, его энтузиазм оставался все таким же пылким. Дела для него осложнились политическими обстоятель­ствами. Выросший на гребне Французской революции, он поддерживал Наполеона, даже когда тот лишился вла­сти. После восшествия на французский престол Людо­вика XVIII Шампольон поплатился за свои бонапартист­ские пристрастия, потеряв должность профессора и даже оказавшись в ссылке. Годы лишений и болезней вынуди­ли ученого на какое-то время забыть о Розеттском кам­не. Но в 1821 году, вернувшись в Париж, Шампольон немедленно возобновил исследования, углубившись в расшифровку с не меньшим интересом и рвением, чем раньше.

Отойдя на какое-то время от изучения иероглифов, те­перь он получил возможность посмотреть на них по- новому, свежим взглядом. Загвоздка, как ему показалось, крылась именно в том, что все ученые подходили к про­блеме с позиций математики. Но Шампольону, свобод­но говорившему на десятках языков и читавшему тексты на многих мертвых наречиях, было понятно, что разви­тие каждого языка — процесс довольно стихийный, язык формируется под влиянием множества факторов, изме­няясь с приходом новых социальных групп и обретая новые черты с течением времени.

Языки — не математи­ческие формулы, а живые, развивающиеся организмы.

Они сложны. Теперь взгляд Шампольона на иероглифы стал другим, более цельным и объемным. Целью его было определить, что за тип знаков они собой представ­ляют, — пиктограммы (грубо говоря, картинки, обо­значающие предметы), идеограммы (картинки, обозна­чающие определенные идеи), своеобразный фонетиче­ский алфавит или, может быть, смесь всех трех типов.

Не переставая размышлять об этом, ученый попробовал сделать то, о чем, как ни странно, никто до него не доду­мался,— он сравнил количество слов в греческой и иероглифической частях. В греческом тексте Шампольон насчитал 486 слов, а в иероглифическом — 1419 знаков.

До этого момента исследователь исходил из допущения, что иероглифы — это идеограммы, так что каждый сим­вол обозначал некую идею или слово. Однако расхожде­ние при подсчете делало эту гипотезу несостоятельной. Тогда Шампольон попытался выявить группы иерогли­фических символов, которые могли бы обозначать слова, но таких оказалось только 180. Обнаружить явного ну­мерологического соответствия между двумя текстами никак не удавалось, и единственно возможным предпо­ложением в этом случае стал вывод о том, что иерогли­фическое письмо — смесь идеограмм, пиктограмм и фо­нетического алфавита, что делало расшифровку куда бо­лее сложной, чем предполагалось до сих пор.

Тогда Шампольон решил сделать еще одну попытку, ко­торую кто угодно счел бы безумной и бесполезной, — оценить демотическое и иероглифическое письмо, ис­пользуя для этого свой необычный дар зрительно вос­принимать текст как графическое изображение. Он стал рассматривать тексты, обращая внимание только на очер­тания букв и символов. При этом ученый внезапно стал замечать интересные закономерности и соответствия: на­пример, один из иероглифов, похожий на птицу, немно­го напоминал знак демотического письма — сходство с птицей здесь было менее явным, реалистичное изображе­ние уступило место более абстрактному. Благодаря своей феноменальной фотографической памяти Шампольон смог сопоставить сотни знаков, находя подобные соот­ветствия, хотя и не мог пока понять, что значит хоть один из них, они оставались просто образами.

Вооруженный своими познаниями, Шампольон бросил­ся в атаку. Он стал внимательно рассматривать картуш с демотической части Розеттского камня, который, как вы­яснили его предшественники, содержал имя фараона Птолемея. Держа в голове множество параллелей, обна­руженных между иероглифами и демотическими знака­ми, ученый представил, как приблизительно должны вы­глядеть иероглифы, чтобы обозначить имя Птолемея. К своему удивлению и радости, он обнаружил такое сло­во! Это был первый успешно расшифрованный египет­ский иероглиф. Зная, что имя фараона было, вероятно, записано фонетически (как и все иностранные имена), Шампольон вычислил эквиваленты звуков в слове «Пто­лемей» и для демотического, и для иероглифического письма. Теперь, определив буквы «П», «Т» и «Л», он на­шел другой картуш из папируса, про который догадывал­ся, что там речь о Клеопатре. Это помогло добавить еще новые буквы. В именах Птолемея и Клеопатры звук «Т» был передан двумя разными символами. Для кого-то это могло означать провал гипотезы, но Шампольон понял, что речь идет о так называемых гомофонах — разных способах передачи на письме одного и того же звука (на­пример, звука «Ф» в английских словах phone  и fold ).  Узнавая значения все новых букв, исследователь посте­пенно определил имена всех царских картушей, какие только мог найти, — они стали для него бесценным кла­дом информации об алфавите египтян.

А однажды, в сентябре 1822 года, события стали разво­рачиваться невероятным образом. Все произошло за один день. В отдаленной части Египта был найден храм со стенами и изваяниями, сплошь покрытыми иерогли­фическими письменами. Скопированные изображения иероглифов попали в руки Шампольону. Изучая их, уче­ный был поражен странным обстоятельством — ни один из картушей не соответствовал именам, которые он уже идентифицировал. Решив применить к одному из них свои познания в фонетическом алфавите, он обнаружил единственную знакомую букву — «С» на конце слова. Первый символ напомнил по форме Солнце. На копт­ском языке, имевшем отдаленное сходство с египетским, Солнце звучало, как «Ре». В середине картуша виднелся знак в форме трезубца, подозрительно похожий на бук­ву «М». Оцепенев от восторга, ученый понял: в картуше может быть заключено имя Рамзес. Фараон Рамзес цар­ствовал в XIII веке до н. э., находка могла означать, что уже тогда египтяне владели фонетическим письмом, — это было поразительное, судьбоносное открытие. Одна­ко, чтобы окончательно его подтвердить, требовались еще доказательства.

В другом картуше из храма вновь встретился уже знако­мый М-образный символ. Первый знак в этом имени по форме напоминал ибиса. Шампольон, тонкий знаток истории Древнего Египта, знал, что эта птица символи­зирует бога Тота. Выходило, что картуш мог читаться как Тот-му-сис, или Тутмос — имя еще одного древнего фараона. В другой части храма ученый встретил слово из двух букв, соответствовавших «М» и «С». Думая по- коптски, он мысленно перевел это слово как «мис», что означало рождать.  Разумеется, он сразу же обратился к Розеттскому камню и, найдя в греческой части текста фразу, говорившую о рождении, обнаружил эквивалент в секции иероглифов.

Потрясенный сделанным открытием, Шампольон бро­сился со всех ног — он несся по улицам Парижа, чтобы поскорее сообщить новость брату. Задыхаясь, он ворвал­ся в комнату с криком «Я сделал это!»

, после чего упал на пол, потеряв сознание. После двадцати лет неотступных, граничивших с одержимостью размышлений об одной и той же задаче, преодолев многочисленные препятствия, преодолевая бедность и постоянные неудачи, Шампо­льон разгадал тайну иероглифов за несколько коротких месяцев напряженного труда.

Когда открытие уже было сделано, он продолжал пере­водить слово за словом, уточняя сведения и так познавая истинную природу иероглифов. В процессе этой работы представления Шампольона о Древнем Египте совер­шенно изменились. Самые ранние сделанные им перево­ды показали, что иероглифы, как он и предполагал, пред­ставляют собой сложную комбинацию всех трех систем символов, что у египтян имелся эквивалент алфавита за­долго до того, как другие народы пришли к идее пись­менности. Это была не отсталая цивилизация мрако- бесов-жрецов, истязавших рабов и хранивших свои мрачные тайны, зашифровывая их таинственными сим­волами, — перед ним встал образ яркой, живой культуры со сложным, прекрасным языком и с развитой письмен­ностью, не уступавшей, приходилось признать, антич­ной Греции.

Когда открытие Шампольона приобрело широкую из­вестность, он стал настоящим героем Франции. Однако доктор Янг, его основной соперник, не смирился с по­ражением. Он обвинял Шампольона в плагиате и вто- ричности идей, так и не найдя в себе сил смириться с мыслью о том, что такой скромный человек мог совер­шить столь фантастический интеллектуальный прорыв.

История соперничества Шампольона и Янга содержит простой, но важный урок, иллюстрируя два классических подхода к решению проблем. В случае Янга мы видим, что он подошел к исследованию загадки иероглифов как человек со стороны, подогреваемый честолюбивым жела­нием стать первым, кто откроет тайну иероглифического письма, и прославиться. Чтобы упростить себе задачу, Янг свел письменность древних египтян к аккуратным математическим формулам, решив, что они должны пред­ставлять собой идеограммы. К дешифровке он, таким об­разом, отнесся как к сложным вычислениям, а для этого пришлось упростить то, что впоследствии оказалось сложнейшей и многоуровневой системой письменности.

Для Шампольона все было иначе, наоборот. Им двигал искренний и неподдельный интерес к истории человече­ства и глубокая любовь к древнеегипетской культуре. Ему хотелось не прославиться, а докопаться до истины. В расшифровке текстов Розеттского камня он видел дело своей жизни и потому готов был посвятить этой работе двадцать лет и даже больше, только бы решить задачу. Не штурмуя проблему извне, вооружившись готовыми фор­мулами, он вместо этого прошел долгое и сложное уче­ничество, освоив древние языки и выучив коптский. В результате именно знание коптского языка оказалось решающим в раскрытии тайны. Владея многими языка­ми, Шампольон осознавал, насколько сложна их струк­тура, отражающая сложное устройство общества. После перерыва, вернувшись в 1821 году к изучению Розетт­ского камня, Шампольон подошел к делу непредвзято, перейдя к стадии активного творчества. Он переформу­лировал проблему, взглянул на нее по-новому, комплек­сно. Его решение посмотреть на два текста — демотиче­ский и иероглифический — как на чисто зрительные об­разы можно назвать гениальным озарением. Под конец он мыслил все более масштабно, вскрыв достаточно аспектов языка, чтобы расшифровать письмена.

Многие люди в самых разных областях действуют мето­дом Янга. И неважно, изучают они экономику, анато­мию человека, гигиену или работу мозга — к делу они подходят отвлеченно, все упрощая, сводя сложнейшие проблемы к модулям, формулам, примитивной стати­стике, воспринимая его не как живой организм, а как комплекс изолированных органов, каждый из которых можно отсечь и препарировать. Такой подход может от­крыть картину реальности лишь частично, точно так же, как вскрытие трупа может рассказать что-то о человече­ском организме. Но при таком упрощенном подходе ис­чезает жизнь, живое дыхание. Лучше следуйте примеру Шампольона. Не торопитесь. Отдавайте предпочтение комплексному, целостному подходу. Изучайте предмет своего исследования в самых разных плоскостях, со всех возможных сторон. Это придаст широту и больший охват вашим мыслям. Не забывайте, что части целого взаимосвязаны и не могут быть полностью отделены друг от друга.

Старайтесь мысленно как можно больше приблизиться к сложной истине, к подлинной сущности предмета своего исследования.

В результате ваши усилия будут вознаграждены, и с тайн, над разгадкой которых вы трудились, спадет завеса.

9. Алхимия ТВОРЧЕСТВА и ПОДСОЗНАНИЕ. Тересита Фернандес

Художницу Тереситу Фернандес (подробный рассказ о Тересите — в четвертой главе) давно интересовала алхи­мия — древняя наука, целью которой было превращение различных химических элементов в золото. Алхимики верили, что все процессы в природе основаны на посто­янном взаимодействии противоположностей — земли и огня, Солнца и Луны, мужского и женского начала, тьмы и света. Каким-то образом увязав эти противоположно­сти, они надеялись открыть тайны природы, обрести власть над ней, создать что-то из ничего, превратить пыль в золото.

Тересите алхимия во многом казалась похожей на искус­ство и на сам процесс творчества. Сначала художнику в голову приходит мысль, творческая идея. Постепенно он превращает эту идею в материальный объект, произ­ведение искусства, а то, в свою очередь, порождает тре­тий элемент — зрительский отклик, или эмоциональ­ный ответ, получить который изначально хотел сам ав­тор. Магический, волшебный процесс творчества сродни сотворению чего-то из пустоты, своего рода трансмута­ция элементов, превращение грязи в золото — мысль ху­дожника воплощается, материализуется и приводит к рождению сильных чувств.

Алхимия зависит от умения сочетать разные, подчас ис­ключающие друг друга свойства, но Тересита Фернандес уверена — в ее работе сочетается множество противоре­чивых импульсов и побуждений. Больше всего она тяго­теет к минимализму — форме, при которой художник пытается донести до зрителя свои мысли и чувства с по­мощью минимума средств. Ей нравятся те ограничения, которые накладывает на нее урезанная палитра вырази­тельных средств. Одновременно с этим ей не чужды ро­мантизм и тот интерес к работе, который и вызывает в людях сильнейший эмоциональный отклик. В своих про­изведениях она любит смешивать чувственность и аске­тическую чистоту.

Тересита заметила, что напряжение, свойственное ей самой, придает ее работам особую окра­ску, ошарашивая зрителя.

С детства Тересита всегда четко ощущала пространство и масштаб вещей. Ее завораживала алхимия превраще­ния — оказывается, довольно тесное помещение можно расширить зрительно за счет планировки или располо­жения окон, так что оно будет казаться даже простор­ным. Дети часто с восторгом воспринимают изменение масштаба, играя в уменьшенные копии вещей из взрослого мира, но отдают себе отчет, что это лишь модели, а настоящие предметы, разумеется, намного крупнее. Как правило, становясь старше, мы теряем интерес к таким играм, но Тересита в своей композиции «Извержение» 2005 словно возвращает нас в детство, напоминая о том, как могут будоражить воображение игры с пропор­циями. Композиция представляет собой не слишком большого размера плоскую напольную скульптуру, по­хожую на кляксу или палитру художника. Сделана она из тысяч прозрачных стеклянных бусин, уложенных на плоскости. Под бусинами находится абстрактное изо­бражение, благодаря чему стекло играет разным цветом, а вся композиция напоминает огнедышащее жерло вул­кана. Мы не видим изображения и не догадываемся, что сами по себе бусины бесцветны и прозрачны. Компози­ция притягивает наш взгляд, нам кажется, что в ней боль­ше глубины, чем есть на самом деле. Используя крошеч­ные стеклянные шарики, Тересита создает ощущение глубины и простора. Мы понимаем, что все это — лишь иллюзия, и все же это ее произведение волнует, создает напряжение.

Работая над произведениями для открытых обществен­ных мест, художники обычно действуют в одном из двух направлений — либо предлагают формы, удачно вписы­вающиеся в ландшафт, либо, наоборот, создают нечто такое, что выделяется, спорит с окружением, привлекая к себе внимание. В композиции «Облачность в Сиэтле» 2006 для Олимпийского парка скульптур в Сиэтле (штат Вашингтон) Тересита Фернандес умело лавирует между двумя этими противоположными подходами. Вдоль длинного пешеходного моста, перекинутого над железнодорожными путями, она расставила большие цветные панели из стекла с нанесенными на них фото­графиями облаков. Панели — а они размещены не толь­ко сбоку, но и сверху, как потолок, — полупрозрачны и испещрены рядами прозрачных кружков, сквозь которые видно небо. Прогуливаясь по мосту, люди видят над со­бой фотографии облаков, сквозь которые просвечивает то типичное для Сиэтла серое небо, то редкий солнеч­ный луч, то калейдоскоп красок заката. Чередование ре­ального и фотографического изображения заставляет сомневаться, где правда, а где вымысел, — этот мощный сюрреалистический эффект сбивает идущего вдоль пане­лей зрителя с толку, вызывая ощущение дезориентации.

Пожалуй, высшим проявлением алхимии Тереситы Фернандес можно назвать ее инсталляцию «Штабеля воды» (2009) в Музее искусств Блэнтон в Остине (штат Техас). Выполняя заказ, художница решала проблему оформления многоуровневого атриума — огромного открытого пространства, через которое посетители по­падают в остальные залы музея. Благодаря большим све­товым люкам в потолке большую часть времени атриум ярко освещен, буквально купаясь в солнечном свете. Вместо того чтобы подумать о создании скульптуры, ко­торая вписалась бы в это пространство, Тересита реши­ла, кажется, полностью перевернуть все наши представ­ления об изобразительном искусстве. Пребывание в му­зее или картинной галерее нередко связывается у людей с ощущением покоя и некоторой дистанцированно- сти — разглядывая картину или какой-то объект, они держатся на расстоянии и, немного постояв, идут даль­ше. Желая достичь более тесного контакта со зрителем, чем способна дать любая традиционная скульптура, ху­дожница решила обыграть в своем алхимическом экспе­рименте холодные белые стены атриума и непрерывный ток людей вдоль них.

Стены она покрыла лентами из тысяч отражающих акри­ловых полосок, окрашенных во все переходы цветов от белого до темно-синего. Посетителям кажется, будто они очутились в громадном бассейне, доверху напол­ненном сверкающей в лучах солнца водой. Поднимаясь по лестнице, люди видят собственные отражения, стран­но искаженные, как будто смотришь на них из-под воды. Присматриваясь к акриловым полоскам, начинаешь по­нимать, что фантастический эффект достигнут миниму­мом выразительных средств, но при этом остается стран­ное, почти осязаемое ощущение, что ты погружен в воду. Таким образом, важной частью инсталляции становятся сами посетители, чьи отражения помогают соз­дать иллюзию. Нахождение в этом нереальном, призрач­ном пространстве заставляет лишний раз задуматься о связях между искусством и жизнью, иллюзией и реаль­ностью, холодным и теплым, сухим и мокрым, вызывая у зрителя интенсивную интеллектуальную и эмоцио­нальную реакцию.

Наша культура во многом определяется набором стан­дартов и условностей, которым все мы вынуждены сле­довать. Условности эти часто выражаются в сравне­нии противоположностей — добра и зла, прекрасного и уродливого, страдания и наслаждения, рационального и иррационального, интеллектуального и чувственного. Вера в такие противоположности сообщает нашему миру устойчивость и чувство комфорта. Нам трудно допу­стить, что что-то может быть одновременно интеллекту­альным и чувственным, приятным и болезненным, ре­альным и нереальным, хорошим и дурным, мужествен­ным и женственным, — эта мысль ранит и тревожит. Но

жизнь куда сложнее и изменчивее, чем может показать­ся, а наши желания и переживания не всегда точно впи­сываются в аккуратные ячейки привычных категорий.

Работы Тереситы Фернандес наглядно показывают, что реальное и нереальное — это концепции, существующие в наших представлениях и мыслях, а значит, с ними мож­но играть, управлять ими, их можно изменять и преоб­разовывать. Люди, которые мыслят парными категория­ми, веря, что существует такая вещь, как «реальное», и такая вещь, как «нереальное», и что это две раздельные сущности, смешать которые, чтобы получить нечто тре­тье, невозможно, — такие люди, увы, творчески ограни­ченны, а их работы предсказуемы и недолговечны. Для того чтобы поддерживать дуалистический подход на протяжении жизни, мы вынуждены подавлять в себе протест, закрывать глаза на многие неудобные факты, но в нашем подсознании, например в снах, потребность расставлять все по полочкам на нас не давит, и тогда мы соединяем то, что наяву кажется несоединимым, и нас посещают удивительные, на первый взгляд нелепые и противоречивые мысли и чувства.

Задача творчески мыслящих людей — а значит, и ваша тоже — активно исследовать подсознательные, противо­речивые зоны своей личности и изучать подобные про­тиворечия и напряжения в мире в целом. Отражение этих противоречий в вашей работе, независимо от про­фессиональной среды, позволит вам оказывать мощное воздействие на окружающих, выявляя в их душах неосо­знанные чувства и мысли, до сих пор скрытые или пода­вляемые. Взгляните на общество в целом и на раздира­ющие его многочисленные противоречия — например, на то, как культура, проповедующая идеалы свободы, со­четается с гнетущими принципами политкорректности, зажимающими рот свободе самовыражения. В науке за­нимайтесь поиском идей, которые идут вразрез с суще­ствующей парадигмой или кажутся необъяснимыми из- за своей противоречивости. За этими противоречиями скрывается золотая жила — богатейший источник ин­формации о реальности, не в пример более глубокой и сложной, чем та, что лежит на поверхности и мгновенно воспринимается. Погрузитесь в хаотичную, непостоян­ную область глубин подсознания, в которых встречаются противоположности, и вы будете удивлены обилием све­жих и плодотворных идей, которые вас посетят.

Оборотная сторона. Джон Колтрейн — Август Стриндберг

В западной культуре давно сложился миф о том, что нар­котики или изменение сознания способны приводить к высочайшему творческому подъему. Как еще объяснить гениальную музыку, которую писал Джон Колтрейн, когда сидел на героине, или великие пьесы талантливого драматурга Августа Стриндберга, считавшегося душев­нобольным? Их творчество невероятно свободно и не­посредственно, разве оно не превосходит возможности рационального, трезвого сознания?

Развенчать это шаблонное представление совсем не сложно. Колтрейн сам признавал, что в годы героино­вой зависимости написал самые слабые свои компози­ции. Наркотики разрушали его и ослабляли творческий потенциал. В 1957 году он покончил с вредной привя­занностью и больше никогда к ней не возвращался. Что касается Стриндберга, то перед биографами, изучавши­ми его последние письма и дневники, предстал человек, на публике державшийся весьма необычно и экстрава­гантно, однако в частной жизни был чрезвычайно со­бран и дисциплинирован. Впечатление безумия, возни­кающее от прочтения его пьес, возможно, искусно им создано.

Важно понимать: для того чтобы создать значимое про­изведение искусства, сделать научное открытие или что- то изобрести, необходимы железная дисциплина, само­контроль и эмоциональная стабильность. Необходимо досконально овладеть своим делом, достичь в нем высо­кого уровня. Наркотики и безумие деструктивны, они способны лишь разрушать. Не верьте романтическим штампам о творчестве — они либо предлагают нам пути для самооправдания, либо внушают ложную уверенность в том, что можно добиться вершин без усилий.

При взгляде на гениальные творения мастеров не забывайте о годах тяжелого труда, бесконечных тренировках, часах сомнений и сложнейших препятствиях, которые при­шлось преодолеть каждому из них.

Творческая энер­гия — плод этих усилий, и ничего больше.

Глава VI. Слить воедино интуицию и разум: мастерство

Каждому из нас доступна высшая форма интел­лекта, открывающая перед нами горизонты мира, дающая возможность предугадывать изменения, быстро и точно реагировать в любых обстоятель­ствах. Достигнуть этого можно, глубоко и доско­нально познавая исследуемый предмет, храня верность своему призванию, и пусть другие осуж­дают этот подход как старомодный. Благодаря многолетнему ревностному труду и такому глубо­кому проникновению мы можем сродниться со своим предметом и приобрести тонкое понимание даже самых сложных его элементов. Если это интуитивное чувство удается объединить с рас­судочным мышлением, наш разум расширяется до пределов возможного и мы обретаем способность проникать в самую суть вещей. Мы получаем силу, сравнимую со стремительной силой животных инстинктов, но многократно увеличенную чело­веческим интеллектом. Именно для достижения такой силы предназначен наш мозг, и мы способ­ны достичь этого, исполняя свое призвание до конечной цели.

Третье превращение. Марсель Пруст

Казалось, будущий писатель Марсель Пруст (1871-1922) был обречен с самого рождения. На свет он появился со­всем крошечным и очень слабым, две недели находился между жизнью и смертью, однако выкарабкался. В дет­стве он часто и подолгу болел, иногда проводя в постели по нескольку месяцев. В девятилетнем возрасте он пере­жил первый приступ астмы, от которого чуть не умер. Жанна, его мать, любила сына до безумия, страшно бес­покоилась за него и регулярно вывозила за город для по­правки здоровья.

И тогда работа, проделанная самолюбием, страстью, подражательным духом, абстрактным интеллектом, привычками, будет уничтоже­на искусством, пустившимся в обратный путь, вернувшимся к глубинам, где погребена неведомая нам реальность.

Марсель Пруст

Во время таких поездок и наметились очертания буду­щей судьбы Марселя. Часто оставаясь в одиночестве, мальчик пристрастился к чтению. Он любил историче­скую литературу, но не менее жадно глотал любые кни­ги. Самой большой физической нагрузкой, какую ему позволяли, были прогулки на свежем воздухе. Марсель подолгу любовался природой, прекрасными видами, от­крывающимися перед ним. Он мог часами рассматривать цветущие яблони или кусты боярышника, в другой раз его внимание могло привлечь какое-то необычное рас­тение. Зрелище марширующих муравьев или паука, пле­тущего паутину, завораживало его не меньше. В список любимых книг Марселя вошли учебники по ботанике и энтомологии.

Все эти годы лучшим другом и постоянным спутником юного Пруста была его мать. Они походили друг на дру­га внешне, их связывали одинаковые пристрастия в ис­кусстве и литературе. Мальчик не мог разлучиться с ма­терью больше чем на день, а если она уезжала, писал ей бесконечные письма.

В 1886 году Пруст прочитал книгу, изменившую весь ход его жизни. Это было историческое повествование о завоевании Англии норманнами, написанное Огюсте­ном Тьерри. События в книге были изложены так живо, что мальчику казалось, будто он перенесся в прошлое.

Тьерри рассуждал о непреходящих законах человеческой природы, и при одной мысли о возможности выявления таких законов у Марселя по спине пробегали мурашки. Энтомологи могли открыть скрытые принципы, управ­ляющие поведением насекомых, — способен ли писатель проделать то же самое в отношении людей и их сложной натуры? Захваченный умением Тьерри оживить исто­рию, Марсель почувствовал, как на него снизошло оза­рение; дело его жизни, понял он, стать писателем и про­ливать свет на законы человеческой природы. Предчув­ствуя, что не проживет долго, он решил, что ему следует поторопиться и делать все возможное, чтобы развить пи­сательское мастерство.

В парижском лицее, где жил и учился юный Пруст, он выделялся среди одноклассников своими странностями. Он так много читал, что голова пухла от всевозможных идей, и в разговоре мог свободно перескакивать с исто­рии и древнеримской литературы на социальную жизнь пчел. Он не отделял настоящее от прошлого, рассуждал об античных писателях, как о ныне живущих, или опи­сывал своих приятелей так, словно они были историче­скими персонажами. Взгляд его огромных, навыкате глаз — позже один из друзей назовет их «мушиными» — буквально сверлил собеседника, пронзая насквозь. В письмах друзьям Марсель хладнокровно и удивитель­но точно препарировал все их переживания и проблемы, но тут же переключался на себя, делая предметом столь же безжалостного исследования собственные слабости. Несмотря на склонность к одиночеству, Марсель был весьма общителен и наделен исключительным обаянием. Он умел польстить и втереться в доверие. Никто из знав­ших его в те годы представить не мог, что может полу­читься впоследствии из этого чудака и оригинала.

В 1888 году Пруст познакомился с тридцатисемилетней куртизанкой Лорой Эйман, одной из многочисленных любовниц своего дяди, и неожиданно для себя воспылал к ней безрассудной страстью. Лора напоминала героиню любовного романа. Изящная манера одеваться, кокет­ство, умение проявить власть над мужчинами поразили юношу. Любезность и остроумие Марселя не остались незамеченными, они подружились.

Во Франции давно уже существовала традиция салонов, в которых люди собирались, чтобы обсудить новости литературы и искусства, поговорить о философии или политике. Нередко такие салоны — а их, как правило, держали дамы — привлекали различных, в зависимости от положения хозяйки в обществе, художников, арти­стов, мыслителей или политических деятелей. У Лоры Эйман также был салон, скандально известный, где со­биралась богема. Его постоянным посетителем стал и Марсель.

Возможность вращаться в высших кругах французского общества была Прусту по душе. Это был мир, полный недоговоренностей и тонких намеков, — приглашение на бал или определенное место за столом указывали на отношение к человеку, позволяли догадаться о том, на­ходится он на взлете или, напротив, вышел из фавора. Одежда, жесты, отдельные слова и фразы становились предметом пересудов и критики. Прусту хотелось иссле­довать этот мир, познать его законы, изучить все тонко­сти и хитросплетения. Пристальное внимание, которое он некогда уделял истории и литературе, теперь было направлено на иное — на социум, окружавший его. Со временем Пруст стал вхож во многие парижские салоны, что позволило ему вращаться в высших сферах.

Хотя Пруст давно уже принял решение стать литерато­ром, он до сих пор не решил, о чем хочет писать, и эта неопределенность заставляла его страдать. И вот ответ был получен: высший свет — это тот же муравейник, его-то он и станет исследовать, препарируя беспощадно, словно ученый-энтомолог.

Приняв решение, Пруст приступил к отбору и изуче­нию персонажей будущего романа. Одним из таких пер­сонажей оказался граф Робер де Монтескью, покрови­тель искусств, эстет и известный декадент, питавший слабость к красивым молодым людям. Другим стал Шарль Хаас, олицетворение светского лоска и шика, знаток и собиратель произведений искусства, то и дело те­рявший голову от женщин простого происхождения. Пруст внимательно изучал их характеры, присматривал­ся к манере говорить, подражал их причудам, а в своих записных книжках пытался оживить их образы в неболь­ших литературных набросках. В литературным смысле Марсель оказался блестящим имитатором.

Писать он мог исключительно о чем-то, действительно происходившем, о том, чему он был свидетелем, что ви­дел или испытал сам, в противном случае его писания выглядели бледными, безжизненными.

Серьезной проблемой для него оказался страх перед ин­тимными отношениями. Марселя с одинаковой силой тянуло и к женщинам, и к мужчинам, именно поэтому он старался держаться на безопасном расстоянии от тех и других, избегая близких связей, будь то физических или душевных. Из-за этого для него оказалось трудной, почти непосильной задачей описать любовь и романти­ческие отношения правдиво, изнутри. Тогда он изобрел остроумный способ, впоследствии служивший ему без­отказно. Если ему нравилась какая-то женщина, Пруст старался сблизиться с ее женихом или возлюбленным, чтобы, заручившись его полным доверием, попытаться выведать все подробности отношений. Будучи проница­тельным психологом, он всегда мог помочь мудрым со­ветом. Позднее, наедине с собой, он мысленно воссозда­вал и переосмысливал услышанное, пытаясь прочувство­вать все взлеты и падения влюбленного, приступы ревности и восторги, как если бы это происходило с ним самим.

Отец Пруста, известный врач, уже потерял надежду до­ждаться от сына чего-то путного. Ночами Марсель ку­тил на балах и банкетах, возвращался под утро и весь день спал. Вращаясь в высшем обществе, он сорил день­гами, не считаясь с тратами. Казалось, он ничем всерьез не интересуется и ни к чему не стремится. Принимая во внимание слабое здоровье сына и то, как баловала его мать, Адриан Пруст опасался, что тот так и останется светским бездельником и всю жизнь будет висеть у него на шее. Он пытался уговорить сына работать. Марсель, как мог, успокаивал его: то он обещал подумать о карье­ре юриста, то сообщал, что собирается стать библиоте­карем, но на самом деле все надежды возлагались на пу­бликацию первой книги — «Утехи и дни». В коротких новеллах и зарисовках перед читателем должны были предстать светские персонажи. Если книга будет поль­зоваться успехом — вот лучший ответ отцу и прочим сомневающимся. Чтобы поднять шансы книги, Пруст уговорил свою знакомую проиллюстрировать «Утехи и дни» искусными рисунками, а издать ее просил на луч­шей бумаге.

После множества проволочек и задержек в 1896 году книга наконец вышла. Отзывы были благосклонными, однако многие рецензенты характеризовали стиль авто­ра как «изящный» и «изысканный», вероятно подразуме­вая под этим, что работа поверхностна. Еще больше обе­скураживало то, что книга едва расходилась. Учитывая, какие средства были вложены в ее издание, стоит сказать, провал оказался сокрушительным, и за Прустом оконча­тельно закрепилась репутация денди, сноба, пишущего о единственном знакомом ему мирке. Все это полностью деморализовало Марселя.

Семья теперь еще сильнее давила на него, требуя выбрать профессию и начать заниматься делом. Однако Пруст, по-прежнему уверенный в своих силах и правильности выбора, решил, что в этой ситуации возможен един­ственный верный ответ — он напишет роман, который будет в корне отличаться от «Утех и дней». Новая книга будет длиннее и весомее первой. В ней он смешает вос­поминания детства со светскими похождениями. По­пробует описать жизнь людей из самых разных слоев общества и охватит длительный период французской истории. Такое произведение никому не покажется по­верхностным!

По мере написания роман становился все длиннее и объ­емнее, и Марсель не представлял, как связать все воедино, чтобы придать повествованию логику. Непомерные амбиции заставили его замахнуться на непосильную за­дачу, и в итоге он затерялся в ней. Несмотря на то что написаны были уже сотни страниц, к концу 1899 года Пруст вынужден был отказаться от своего замысла.

Молодой человек был охвачен унынием. Салоны и свет­ские рауты ему наскучили. Профессии у него не было, и, соответственно, не на что было опереться. Ему уже под тридцать, а он до сих пор живет с родителями и пол­ностью зависит от них в финансовом отношении. Бес­покоило и состояние здоровья — Марсель еще больше укрепился в мысли о том, что жить ему осталось недол­го. А кругом то и дело звучали рассказы об успехах свер­стников, которые занимали положение в обществе, обза­водились семьями. На их фоне Пруст чувствовал себя полным неудачником. Все его достижения ограничива­лись несколькими газетными очерками о жизни высшего света, да еще книгой, над которой смеялся весь Париж. Единственной опорой для него оставалась безграничная любовь матери.

В разгар кризиса Прусту вдруг пришла спасительная мысль. Вот уже несколько лет он зачитывался работами английского критика и философа Джона Рёскина. Те­перь он решил перевести произведения Рёскина на фран­цузский язык. Потребуется не один год усиленного тру­да, серьезного изучения тех областей, которыми зани­мался Рёскин, например готической архитектуры. Работа будет отнимать почти все время, и от мечты о написании романа пока придется отказаться. Но он докажет родите­лям, что способен зарабатывать на жизнь, что у него есть профессия.

Ухватившись за эту возможность как за соломинку, Пруст энергично окунулся в работу.

Через несколько лет интенсивного труда его переводы Рёскина были опубликованы и получили широкое при­знание. Вступительные статьи и эссе, которыми Пруст сопроводил переводы, разрушили наконец репутацию ветреника и дилетанта, закрепившуюся за ним после пу­бликации «Утех и дней». Теперь на него смотрели как на серьезного ученого. Благодаря этой работе Пруст выра­ботал свой стиль письма; глубоко проникнув в суть тру­дов английского литератора, он мог продолжить эту ли­нию в собственном творчестве, писать зрелые и содер­жательные эссе. И он наконец приучил себя к порядку и дисциплине — от этого можно было отталкиваться, со­вершенствоваться.

Но когда Марсель только-только начал добиваться пер­вых скромных успехов, главная душевная опора зашата­лась, а потом и вовсе ушла из-под ног. В 1903 году умер отец; всего через два года скончалась и мать, не сумевшая пережить утрату. Они с Марселем были практически не­разлучны, и он с раннего детства думал о смерти матери с ужасом. Теперь Марсель чувствовал себя оставленным, одиноким, ему казалось, что жить больше незачем.

В последующие несколько месяцев Пруст жил уединен­но, совершенно не бывал в свете, ни с кем не виделся. В это время, раздумывая над своей жизнью, он заметил некую закономерность, которая зажгла в его душе сла­бый проблеск надежды. Ребенком, пытаясь компенсиро­вать физическую немощь, он много читал, полюбил чте­ние, и это помогло ему определить дело жизни.  Затем, в течение почти двадцати лет, он собирал и накапливал обширные сведения о жизни французского общества — в его памяти были собраны яркие портреты различных представителей буквально всех социальных групп и сло­ев. Он исписал тысячи страниц, если считать первую книгу, многочисленные колонки и очерки для газет, провалившуюся попытку романа и довольно удачные эссе. Обратившись к Рёскину как наставнику и взявшись за перевод его произведений, он стал более собранным и дисциплинированным.

О жизни Пруст размышлял как о школе, в которой мы, ученики и подмастерья, медленно постигаем устрой­ство мира. Одни научаются читать знаки и вниматель­но к ним присматриваются, извлекая из этого уроки, развиваясь и совершенствуясь в процессе. Другие этого не делают. Сам Марсель прошел непростое двадцати­летнее ученичество, изучал литературу, писательское ремесло и природу человека, и это глубоко изменило его. Невзирая на слабое здоровье, невзирая на неудачи, он не сдавался. Наверное, это о чем-то говорит — воз­можно, о каком-то предназначении. Все провалы и кра­хи можно обернуть на пользу, решил Пруст, нужно только понять, как их использовать. Главное, не терять времени.

Нужно было заставить работать все полученные знания и умения. Для него это означало одно: нужно вернуться к написанию отложенного романа. Каким будет сюжет, как зазвучит в нем авторский голос, Пруст до сих пор не представлял. Зато в голове жил богатейший собранный материал. Он остался совсем один, невозможно вернуть умершую мать, детство, юность — но почему бы не по­пытаться возродить все это здесь, в кабинете, где он укрылся от мира, как затворник! Единственное, что от него требуется, — взяться за работу. Что-нибудь да вый­дет из этого.

Осенью 1908 года Пруст закупил несколько десятков те­традей — примерно такими он пользовался в школе — и начал заполнять их черновыми набросками. Он зано­сил в тетради свои рассуждения об эстетике, описывал характеры, вспоминал о детстве.

Углубившись в процесс работы, Пруст заметил в себе изменение. Что-то произошло. Он не понимал, откуда это взялось, но внутри зазвучал голос — его собствен­ный голос, и он же был и голосом автора, рассказчика будущей книги.

Сюжет, решил Пруст, будет развиваться вокруг цен­тральной фигуры — молодой человек, болезненно при­вязанный к своей матери и безуспешно пытающийся об­рести свое «я». Юноша, герой книги, понимает, что хо­чет стать литератором, но не представляет, как и о чем ему писать. Став старше, он столкнется с двумя разными сферами общества — богемой и аристократией — и нач­нет их изучать. Он будет препарировать характеры, сры­вать маски, которые люди носят в обществе. Неудачи в любви заставят его испытывать невыносимые муки рев­ности. Пережив всевозможные приключения, пройдя мучительный кризис, молодой человек все же добьется успеха в жизни — он напишет ту самую книгу, которую читатель будет держать в руках.

Роман получит название «В поисках утраченного време­ни», продолжал размышлять Пруст. Это будет подроб­нейшее изложение его собственной жизни и жизни множества его знакомых, которых он выведет под изме­ненными именами. В ходе повествования он расскажет о значительном периоде истории своей страны, с момента своего рождения до выхода романа. Портрет общества в целом — вот что это будет: он дотошно, словно энтомо­лог, изучит законы, управляющие поведением всех оби­тателей этого муравейника.

Перед Прустом встала необъятная задача. Единственной проблемой оставалось здоровье. Проживет ли он доста­точно долго, чтобы успеть выполнить задуманное?

Через несколько лет Пруст закончит первую часть рома­на, «По направлению к Свану». Книга, опубликованная в 1913 году, была восторженно встречена критикой. Ни­кому прежде не доводилось читать ничего похожего. Судя по всему, Пруст создал собственный, неповтори­мый жанр — отчасти роман, отчасти эссе.

На следующий год в Европе разразилась война, нарушив творческие планы писателя и существенно затормозив книгоиздательскую деятельность. Пруст, тем не менее, продолжал трудиться над рукописью следующей части.

В процессе работы происходило нечто странное — кни­га все росла, увеличивалась по объему и масштабу, за но­вым томом последовал еще один. Отчасти «виной» тому был метод работы Пруста. За годы у него скопились ты­сячи коротких сюжетов, персонажей, поучительных историй, психологических зарисовок, и все это он мало- помалу размещал в романе, словно кусочки мозаики. Конца работе не предвиделось.

Разрастаясь, роман неожиданно обрел новую форму — реальная жизнь и литературный вымысел стали замысло­вато и непредсказуемо переплетаться. Когда Прусту тре­бовался новый персонаж — скажем, девушка из аристо­кратической семьи, впервые выезжающая в свет, — он подыскивал прототип в высшем обществе, а затем доби­вался приглашений на балы и приемы, где можно было бы вести наблюдения. Фразы и словечки девушки попа­дали на страницы рукописи.

Однажды Пруст зарезервировал несколько театральных лож для своих друзей. В ложах он собрал реальных лю­дей, послуживших прототипами его персонажей. По­сле спектакля они вместе отужинали, и Пруст, чувствуя себя ученым-химиком, наблюдал, как «составные эле­менты» его романа общаются между собой, прямо у него на глазах. Никто из них не отдавал себе отчета в том, что именно здесь происходит. Но для Пруста все имело ценность — прошлое, текущие события, случай­ные или организованные встречи могли повлиять на работу, подсказать идею, задать новое направление роману.

Решив описать какое-то конкретное растение или цве­ток, восхищавший его в детстве, Пруст отправлялся на природу и там часами, забыв обо всем, рассматривал его, пытаясь докопаться до сути — уяснить, чем именно этот цветок привлек его, в чем его неповторимость, чтобы потом донести до читателя свои подлинные чувства и переживания.

Взяв графа де Монтескью в качестве прототипа для пер­сонажа по имени Шарлю, гомосексуалиста, Пруст посе­щал тайные гомосексуальные бордели Парижа, завсегда­таем которых был граф. Книга должна была максимально отражать реальность, и изображения эротических сцен это тоже касалось.

Если при чем-то невозможно было присутствовать лич­но, Пруст готов был заплатить за рассказы, сплетни, ин­формацию любого рода, включая даже слежку.

Роман рос, становился не только объемнее, но и глубже, и у Пруста крепло чувство, что описываемый им мир живет в нем и он выплескивает его наружу со все возрас­тающей легкостью. Он даже подобрал метафору, описы­вающую это чувство, и вставил ее в роман — паук на па­утине, улавливающий малейшие ее вибрации и доско­нально знающий все ее устройство; так же досконально он знал и мир, им задуманный и созданный.

После войны романы Пруста продолжали появляться, один том выходил за другим. Критики были потрясены размахом эпопеи. Пруст создал, а точнее, воссоздал целый мир. Однако это было не привычное произведение в жан­ре реализма — роман был полон рассуждений об искус­стве, психологии, причудах памяти и даже о работе мозга. Пруст так подробно и серьезно исследовал собственную психологию, что делал пугающе точные открытия, касав­шиеся некоторых феноменов памяти и подсознания. Дви­гаясь от одного тома к другому, читатели начинали испы­тывать чувство, что сами живут в этом мире и знают его не понаслышке, а изнутри. Мысли рассказчика станови­лись их собственными мыслями — граница между рас­сказчиком и читателем исчезала. Это производило вол­шебный эффект — книга воспринималась как сама жизнь.

Стремясь окончить работу, добраться до последнего, финального тома, до того момента, когда наконец ста­новится ясно, что рассказчик пишет вот именно этот ро­ман, который читатель держит в руках, Пруст очень спе­шил. Он чувствовал, что силы иссякают и приближается конец. Уже отдав очередную книгу в печать, он мог по­требовать, чтобы издатели остановили процесс, дав ему возможность вставить в рукопись новый эпизод, свиде­телем которого он только что стал. Уже стоя на пороге смерти, он попросил помощницу сделать несколько по­следних записей: сейчас он понимает, каково это — уми­рать, а значит, нужно переписать сцену у смертного одра — она недостаточно достоверна.

Марсель Пруст умер через два дня после этого, не до­ждавшись выхода в свет всех семи томов своей эпопеи- исповеди.

Ключи к мастерству

Пример мастеров, переживших прозрения — Сверхвидение — Сила, ко­торую считают мистической — Особый тип мышления — Жизненная сила — Интуитивное ощущение целого — Джейн Гудолл и ее проник­новение в жизнь шимпанзе — Способность Эрвина Роммеля предвидеть ход сражения — Соединение рационального мышления и интуиции — Мастерство через двадцать тысяч часов — Время как основополагающий фактор — Сделать годы исследований плодотворными и насыщенны­ми — Толкование истории Пруста

Как часто нам приходится читать о том, что мастеров, живших в самые разные века и занимавшихся самыми разными видами деятельности, после многолетнего по­гружения в свое дело посещало чувство внезапного про­светления, они испытывали прилив интеллектуальных сил. Великий шахматист Бобби Фишер утверждал, что не просто продумывает ходы фигур на шахматной доске. По его собственным словам, он видел некие линии силы,  позволявшие ему предугадывать дальнейшее развитие всей партии. Пианисту Гленну Гульду с некоторых пор не нужно было сосредотачиваться на заучивании нот или разборе партий — он видел пьесу целиком, понимал замысел автора и мог сразу же воспроизвести его. Аль­берту Эйнштейну удалось не просто решить задачу, а внезапно, благодаря интуитивному прозрению, по- новому взглянуть на устройство Вселенной. Изобрета­тель Томас Эдисон рассказывал о видении, в котором он осветил целый город электрическим светом, — эта слож­нейшая система явилась ему мгновенно в зрительном образе.

Повар Дин разделывал бычьи туши для царя Вэнь-хоя… «Прекрасно! — воскликнул царь Вэнь-хой. — Сколь высоко твое искусство, повар!» Отложив нож, повар Дин сказал в ответ: «Ваш слуга любит Путь, а он выше обык­новенного мастерства. Поначалу, когда я занялся раздел­кой туш, я видел перед собой только туши быков, но минуло три года — и я уже не видел их перед собой! Теперь я не смотрю глазами, а полагаюсь на осязание духа, я перестал воспри­нимать органами чувств и даю претвориться во мне духовному желанию».

Чжуан Цзы, древнекитайский писатель, IV век до н. э.

Во всех этих примерах мастера, специалисты, отдавшие долгие годы своему делу, описали чувство сверхвИдения.  Они внезапно обретали способность постичь проблему или сложную ситуацию через образ либо представление или через сочетание образа и представления. То, что они испытывали, имеет и другие названия — интуиция, чутье.

Учитывая силу, которой подобные способности могут наделить нас, учитывая неоценимый вклад в культуру, сделанный владеющими ею мастерами, казалось бы, та­кая интуиция (интуиция высочайшего уровня) должна быть предметом многочисленных книг и дискуссий, а сопутствующий ей уровень мышления стать идеалом, предметом устремлений для всех нас. Но, как ни стран­но, в действительности все не так. Эту форму интеллек­туальной деятельности либо игнорируют, сбрасывают со счетов, относя к сомнительной области мистического и оккультного, либо объясняют генетической предраспо­ложенностью, гениальностью. Кое-кто даже пытается вообще отрицать существование такой силы, заявляя, что великие мастера преувеличивали свои возможности, а их, с позволения сказать, интуиция не выходит за рамки обычных умственных способностей, правда сочетаю­щихся с блестящей эрудицией и опытом.

Причина такого явного замалчивания проста: мы, люди, признаем лишь одну форму мышления и рассудочной деятельности — рациональную.

Рациональное мышление по природе своей поэтапно, последовательно. Мы видим явление А, выводим след­ствие В  и, может быть, предвидим реакцию С. Имея дело с рациональным мышлением, мы в любом случае можем реконструировать отдельные этапы, необходи­мые для достижения конечной цели — умозаключения или ответа. Такая форма мышления чрезвычайно эф­фективна, она сделала нас по-настоящему сильными. С ее появлением и развитием мы не только получили способность познавать окружающий мир, но и обрели власть над ним. Ход рассуждений, необходимый для получения ответа путем рационального анализа, логи­чен, его можно изучить, воспроизвести и проверить, потому-то он высоко ценится.

Мы отдаем предпочте­ние тому, что можно свести к формуле и точно опи­сать словами.

А вот интуицию, вспышки которой опи­саны разными мастерами, свести к формуле невозмож­но, как невозможно и реконструировать шаги, проделанные на этом пути. Мы не сможем проникнуть в мысли Альберта Эйнштейна и испытать озарение, открывшее ему природу относительности. А посколь­ку мы признаем рациональность как единственно приемлемую форму разума, ничего не остается, как счесть случаи «сверхвидения» либо формами логического мышления, только протекающего неизмеримо быстрее, либо просто чудом.

Проблема, с которой мы здесь сталкиваемся, состоит в том, что интуиция высокого порядка, высшее проявле­ние мастерства, представляет собой процесс качествен­но отличный от логического мышления, но не уступаю­щий ему, а даже более точный и тонкий. Он обеспечи­вает доступ к более глубинным уровням реальности. Это допустимый и совершенно законный тип мышле­ния, но требующий особого подхода. А чтобы понять его, мы должны отнестись к интуиции не как к чуду, а как к нормальному и неотъемлемому свойству человече­ской психики, доступному для любого из нас.

Чтобы попытаться осмыслить этот тип мышления, да­вайте посмотрим, как он может действовать в двух очень разных областях знания — в естественных науках и во­енном деле.

Если мы хотим как следует изучить и узнать какое-то животное, то разбиваем процесс изучения на несколько этапов. Мы можем изучить отдельные органы, мозг и анатомическое строение, чтобы понять, в чем уникаль­ность этого животного, чем оно отличается от других и как приспособилось к окружающей среде. Мы будем на­блюдать за его поведением, за тем, как оно ищет корм, за его брачными ритуалами. Нам захочется понять, какую роль играет этот вид в экосистеме. Собрав разнообраз­ную информацию, мы можем получить точное и всесто­роннее представление о животном.

На войне все очень похоже, военное дело тоже разбито на отдельные дисциплины — полевые учения, боевая техника, логистика, стратегия и тактика. Располагая се­рьезными и основательными познаниями в этих обла­стях, можно анализировать ход и предвидеть возможный результат сражения, сделать полезные для себя выводы, а при наличии практического полководческого опыта даже повести армию в бой и добиться успеха.

Если, однако, проводить все эти исследования наспех, что-то непременно упустишь. Животное — это не про­сто совокупность отдельных частей. У него имеется соб­ственный опыт, оно чувствует, и это играет важную роль в поведении, но такие элементы трудно, подчас невоз­можно измерить или даже заметить. Нам трудно проана­лизировать сложнейший комплекс взаимодействий жи­вотного с природной средой, если мы начнем разбивать этот комплекс на части. Постоянно меняющиеся в зави­симости от ситуации поведенческие реакции животного тоже чрезвычайно трудно точно оценивать и адекватно трактовать.

В военном деле стоит начаться сражению, как в боевой обстановке все идет не так, а теоретические выкладки те­ряют силу. При столкновении двух сторон в дело вме­шивается еще и элемент случайности, делая исход битвы непредсказуемым.

Ситуация меняется с каждым мгнове­нием, противоборствующие стороны воздействуют одна на другую, постоянно происходит что-то, чего никто не мог предвидеть. Сражение, в котором на ход событий может влиять огромное количество обстоятельств, — это нечто, не поддающееся измерению, его невозможно увидеть заранее, невозможно полностью продумать, проанализировать, обосновать логически.

Невидимый компонент, позволяющий нам восприни­мать совокупный образ животного и превращающий сражение из тысячи отдельных эпизодов в изменчивое, подвижное целое, можно называть по-разному. Древ­ним китайцам он был известен как Дао,  или Путь , при­сутствующий в мире абсолютно во всем и определя­ющий связи между вещами и явлениями. Опытным людям, мудрецам этот Путь виден во всем — от приго­товления еды и плотницкого дела до войны или фило­софии. Но, если хотите, можно говорить об энергии, жизненной силе , управляющей всем, что мы изучаем или делаем. Именно она, эта жизненная сила, определяет то, как функционирует каждая вещь (вещь как целое), как растут и развиваются связи. Она определяет не отдель­ные ходы фигур на шахматной доске, а всю игру в целом, включая характер игроков, решения, которые они принимают здесь и сейчас, весь их предыдущий опыт, воздействующий на сиюминутную ситуацию, удобные или неудобные стулья, на которых они сидят, взаимное влияние их темпераментов, — все это разом и одновре­менно.

Благодаря интенсивному погружению в свою профессио­нальную область на долгое время мастера начинают чув­ствовать всю совокупность изучаемого предмета. Они достигают точки, когда все это усваивается настолько, что перестает быть чем-то внешним, они больше не ви­дят отдельных частей, приобретая взамен способность интуитивно ощущать целое.  Они в прямом смысле ви­дят или чувствуют жизненную силу.

В биологии, науке о живом, мы располагаем примером Джейн Гудолл, которая, наблюдая за шимпанзе, несколь­ко лет прожила в дебрях Восточной Африки. Постоянно общаясь, взаимодействуя с ними, она достигла уровня, когда начала мыслить, как шимпанзе, и получила воз­можность изучить тонкости их социальной жизни на та­ком уровне, к которому даже близко не удалось прибли­зиться другим исследователям. Джейн обрела способ­ность интуитивно понимать не только то, как действуют отдельные особи, но и механизм функционирования всей группы. Открытия, которые она сделала относи­тельно социальной жизни шимпанзе, навсегда изменили наши представления об этих животных, но важно пони­мать, что эти открытия не стали менее достоверными от того, что Джейн сделала их благодаря проникновению на глубочайшие уровни интуиции.

Говоря о военном деле, можно обратиться к примеру Эрвина Роммеля, обладавшего, как известно, порази­тельной интуицией и уникальным умением предвосхи­щать события. Он будто наверняка знал планы против­ника и всякий раз нарушал их, нанося безошибочные удары по самым слабым звеньям вражеской обороны. Казалось, у этого человека есть глаза на затылке, а буду­щее ему возвещают оракулы. Все это он проделывал в пустынях Северной Африки, где четкое ориентирование на местности затруднено до крайности. Сила Роммеля, однако, не имела никакого отношения к оккультизму. Просто он был намного опытнее других генералов и не в пример лучше разбирался во всех аспектах военного дела. Он постоянно совершал вылеты в пустыню на лич­ном самолете, изучая местность с высоты птичьего по­лета. Будучи квалифицированным и опытным механи­ком, Роммель превосходно знал конструкцию своих тан­ков и их возможности. Что касается армии противника, то он не жалел сил на ее изучение, знал все подробности психологической обстановки в войсках, имел информа­цию и о генералитете. Он лично общался почти с каж­дым из своих солдат и потому ясно понимал, чего можно от них требовать. За что бы ни брался этот человек, к изучению дела он подходил с незаурядной отдачей, эн­тузиазмом и глубиной. Затем наступала стадия, когда Роммель твердо усваивал все составные части целого. Все данные будто сплавлялись, так что в его мозгу воз­никала полная, объемная и динамичная картина будуще­го боя и ощущение взаимодействия с процессом.

Способность такого полного интуитивного охвата це­лостной картины — это лишь вопрос времени. Посколь­ку было доказано, что после десяти тысяч часов практики в каком-либо занятии мозг в буквальном смысле изменя­ется, можно предположить, что такие возможности — результат дальнейшей трансформации, происходящей в мозгу после двадцати и более тысяч часов занятий своим делом. При такой громадной практике и недюжинном опыте мозг формирует связи, объединяющие разные типы информации. Мастера, таким образом, совершен­но естественно и органично ощущают, как все взаимо­действует между собой, причем закономерности и реше­ния приходят к ним мгновенно. Такая стремительная форма мышления не определяется логикой и по­этапностью — решения приходят в виде вспышек и оза­рений в моменты, когда мозг устанавливает соединения между разными формами знания, заставляя чувствовать реальное действие жизненной силы.

Кое-кто все же утверждает, что подобные интуитивные прозрения — процесс последовательный, поэтапный, просто проистекает все настолько быстро, что даже сами мастера не замечают этапов. Но давайте обратимся к истории какого-нибудь великого открытия, например теории относительности. Если уж сам Альберт Эйн­штейн впоследствии не мог воссоздать ход и этапы рас­суждений, приведших его к прозрению, тогда на каком основании мы должны считать, что такие этапы вообще существовали? Нам остается с уважением и доверием отнестись к опыту и свидетельствам великих мастеров, людей высочайшего самосознания и аналитического склада ума.

Тем не менее

было бы ошибкой считать, что мастера рабски следуют своей интуиции, пренебрегая рацио­нальным мышлением и логикой.

Во-первых, достичь этой высшей формы интеллекта они могут только благо­даря многолетнему упорному труду, глубине своих познаний и развитию аналитических способностей. Во- вторых, пережив озарение, мастера неизбежно подвер­гают свою мысль проверке, подключая логическое мыш­ление высочайшего уровня. В науке они подчас проводят месяцы и годы, проверяя истинность своего прозрения. Подолгу работать с внезапно пришедшими в голову ин­туитивными догадками, чтобы осмыслить и оформить их, приходится и в искусстве. Нам трудно это предста­вить, потому что мы считаем взаимоисключающими ин­туицию и рациональное мышление, но в действительно­сти они сосуществуют на высочайшем уровне и связаны между собой неразрывно. Рассуждения и доводы масте­ров основываются на интуиции, интуиция же зиждется на сосредоточенности и логике. То и другое переплете­но и объединено.

Хотя определяющим фактором в достижении мастерства и подобной интуиции является время, речь здесь идет не о времени как нейтральном или просто количественном факторе. Час размышлений шестнадцатилетнего Эйн­штейна не адекватен часу, который старшеклассник про­водит за решением задачки по физике.

Нет гарантии, что любой, кто будет изучать тот или иной предмет двадцать лет, непременно станет мастером. Время, ведущее к ма­стерству, зависит от усердия, напряжения и сосредото­ченности.

Значит, самое главное для достижения этого высшего уровня интеллектуальной деятельности — сделать наши годы качественными, насыщенными и плодотворными. Мы должны не просто впитывать информацию, а усваи­вать ее, делать своей, отыскав способ использования по­лученных знаний на практике. Наша задача — искать и находить связи между отдельными изучаемыми предме­тами, те скрытые законы, которые нам предстоит пости­гать на этапе ученичества. Пережив неудачу или провал, не стремитесь, оберегая самолюбие, поскорее забыть о них. Наоборот, анализируйте случившееся, стараясь определить, что сделано не так, чтобы не повторять оши­бок. По мере продвижения вперед подвергайте сомне­нию некоторые исходные посылки и воззрения, которым научились за это время. Затем приступайте к их провер­ке, экспериментируйте, действуйте все активнее. На всех этапах, подводящих вас к мастерству, действуйте энер­гично, с полной отдачей. Каждое мгновение, каждое впечатление становится важным и значимым уроком. Будьте всегда начеку, действуйте осмысленно — меха­нический, формальный подход исключен.

Наилучшим примером такого использования времени для достижения мастерства служит Марсель Пруст, чей великий роман «В поисках утраченного времени» пове­ствует как раз об этом. Французское слово perdu, пере­веденное, как «утраченное», имеет и другое значение — «потерянное, истраченное впустую». Сам Пруст и мно­гие из тех, кто знал его молодым человеком, едва ли могли поверить, что именно он сумеет стать мастером, потому что на первый взгляд впустую расточал бесцен­ное время. Казалось, этот повеса ничем всерьез не занят, только читает, прогуливается, пишет нескончаемые пись­ма, развлекается на балах, спит с утра до вечера да публи­кует поверхностные заметки в светской хронике. Взяв­шись наконец за переводы Рёскина, Пруст и здесь, как казалось, занимался необязательными делами: например, посещал описанные у Рёскина места — никакому друго­му переводчику такое бы и в голову не пришло!

Писатель и сам постоянно винил себя в том, что столь­ко времени впустую растратил в молодости и потому сумел достичь лишь немногого. Но эти его сетования нельзя принимать всерьез, ведь дело обстояло не совсем так. Пруст никогда не сдавался и не бросал задуманно­го. Несмотря на физическую слабость, хрупкое здоро­вье, приступы депрессии, он не оставлял стараний и неуклонно расширял горизонты своих познаний. Он без устали и неотступно шел к цели. Даже минуты сла­бости и сомнений служили ему толчком для движения вперед, напоминая о том, как мало осталось впереди. Пруста отличало глубокое осознание предназначения, главной цели, оправдывающей все его странности, цели, которую он был призван исполнить, написав свою эпопею.

Двадцать последних лет жизни Пруста качественно от­личались от двадцати лет жизни заурядного человека, и отличие это — в интенсивности его внимания ко всему. Он не просто читал книжки, а детально анализировал их, дотошно, «по косточкам», разбирал и извлекал важные уроки, применимые к его жизни.

Прочитанное отклады­валось в его памяти, плюс ко всему, обогащая ее разными стилями письма, способными сделать ярче его собствен­ный. Марсель не просто вращался в свете — изучив лю­дей до тонкости, он видел все их тайные побуждения. Он не копался в себе, но так глубоко проникал на разные уровни сознания, которые обнаруживал в своей душе, что испытывал озарения, объясняющие механизмы па­мяти и предвосхитившие некоторые открытия в нейро­психологии. Он не просто переводил, а стремился про­никнуть в сознание самого Рёскина, познать и перенять его образ мыслей. Мало того, Пруста не ослабила даже смерть матери, он и эту ситуацию использовал для уси­ления развития. С ее уходом он в отчаянии стал писать для самого себя, а в результате нашел выразительные средства для того, чтобы описать взаимные чувства в книге, над которой работал. Позднее он уподоблял свои переживания семенам, а работу над романом — труду садовника, который заботится и ухаживает за растения­ми, пустившими корни много лет назад.

Благодаря своим усилиям Пруст из подмастерья вырос в зрелого писателя и переводчика, а потом и умелого ро­маниста, точно знавшего, о чем ему писать, как должен звучать голос рассказчика и как ему приступить к своему предмету.

После того как Пруст приступил к работе над романом, с ним произошло третье преображение. Воспоминания и мысли хлынули потоком. Книга росла, расширялась, но писатель не терял контроля, внутренним чутьем по­стигая, какой она станет и как отдельные кусочки мозаи­ки лягут в общий узор. Необъятная эпопея жила и ды­шала в его сознании. Он, в свою очередь, жил в каждом из персонажей и во всем срезе французского общества, о котором писал.

Особенно важно то, что он полностью сливался с рас­сказчиком (который, собственно, и был Прустом), от­крываясь читателям настолько, что у них возникает чув­ство, что они изнутри воспринимают переживания дру­гого человека. Достичь этого удивительного эффекта Прусту позволила сила интуиции, развившаяся в резуль­тате тридцати лет непрерывной работы и анализа.

И нам, как Прусту, тоже необходимо поддерживать в себе чувство предназначения, ощущая связь с ним посто­янно. Каждый из нас неповторим и уникален, а цель уникальности именно в этом.

Любой свой промах, по­меху в работе или препятствие мы должны рассматри­вать как испытания в пути, как семена, которые мы сажа­ем, чтобы вырастить и получить плоды, — нужно только знать, как за ними ухаживать.

Ни один миг не пройдет даром, если вы внимательны и извлекаете уроки из любой ситуации. Постоянно и с усердием занимаясь предметом, к которому направляет вас призвание, атакуя его с разных сторон и рассматри­вая во всевозможных плоскостях, вы удобряете почву для того, чтобы эти семена пустили корни. Сейчас вы може­те и не видеть, во что все это выльется впоследствии, но выльется, уж поверьте. Ни в коем случае не теряйте свя­зи с делом своей жизни, и тогда, сами того не сознавая, при любом жизненном повороте вы будете делать вер­ный выбор. Со временем мастерство придет к вам.

Интуиция высшего уровня, о которой мы сейчас толку­ем, имеет прямое отношение к нашему развитию как раз­умных животных. Важно понимать, что у этого явления есть эволюционная цель, имеющая непосредственное от­ношение к временам, в которые мы живем.

Происхождение совершенной интуиции

Оса аммофила — Интуиция и наши древние предки — Мнемонические связи — Бобби Фишер и связи мозга — Обработка сложной информа­ции — Толерантность к хаосу — Наращивание объема памяти — При­меры высокой интуиции и юношеской свежести восприятия в преклон­ном возрасте

Почти для всех животных проворство и скорость реак­ции — важнейшее свойство, позволяющее выжить. За считаные секунды может решиться, окажешься ли ты в зубах хищника или избежишь гибели. В процессе эволю­ции у животных появились сложные инстинкты, позво­ляющие действовать быстро, не теряя времени. Инстинк­тивная реакция мгновенна и запускается определенными стимулами. Порой животные обладают инстинктами, настолько точно настроенными на конкретные обстоя­тельства, что кажется, будто они наделены сверхъесте­ственными способностями.

Возьмем, к примеру, осу аммофилу. Самка аммофилы с непостижимой скоростью жалит самых разных живот­ных — пауков, жуков, гусениц, — причем наносит удар в определенное место, парализуя, но не убивая жертву. В парализованное животное аммофила откладывает яйца, обеспечивая будущие личинки свежим мясом на не­сколько дней. У каждой из потенциальных жертв точки поражения расположены в разных местах — гусеницу, например, нужно ужалить не в одну, а в три точки, иначе полностью ее не парализовать. Операция настолько не­проста, что иногда аммофила промахивается и умерщ­вляет объект нападения вместо того, чтобы только обез­движить. Но ее потомство, однако, благополучно выжи­вает — значит, большинство ударов точны. Все происходит настолько стремительно, что у осы нет вре­мени раздумывать, определяя, какое именно животное находится перед ней и куда нужно нанести удар. Кажет­ся, что оса видит жертву насквозь или чувствует ее  нерв­ные узлы.

Свой набор инстинктов был и у наших древних предков, многие из этих инстинктов и по сей день таятся в нас. Од­нако по мере того, как наши предки учились думать и рас­суждать, менялись и обстоятельства их жизни, так что они все меньше и меньше зависели от инстинктов.

Чтобы разобраться в особенностях поведения животных, которых они выслеживали, первобытным людям требо­валось научиться сопоставлять конкретные сиюминут­ные действия животного с другими его действиями, под­смотренными ранее. Такие же умозаключения приходи­лось делать в поисках пищи или при вычислении маршрута, когда совершались долгие пешие переходы. Получив способность отстраняться от непосредствен­ных обстоятельств и постигать закономерности, наши предки обрели мощный интеллект, но это преимущество несло с собой и большую опасность — объем информа­ции, который следовало обрабатывать мозгу, постоянно рос, и одновременно с этим падала скорость реакции на происходящее.

Это могло обречь нас как биологический вид на гибель, если бы не могучая компенсация — сила развивающего­ся человеческого мозга. Годами охотясь на животных определенных видов и изучая природу вокруг себя, наши предки постигали окружающий мир во всей его сложно­сти. Изучая особенности поведения животных, они мог­ли предвидеть,  где может напасть хищник, и чувствова­ли,  где таится добыча. Они так подробно исследовали те места, где жили и охотились, что одолевали расстояния быстро и безопасно, не раздумывая и не вычисляя. Дру­гими словами, у наших предков постепенно вырабатыва­лась примитивная форма интуиции. Длительный опыт и практика частично компенсировали утраченную стреми­тельность инстинктов, и на смену инстинктивной реак­ции пришла реакция интуитивная.  Уже на этом уровне развития интуиция заметно превосходила инстинкты; поскольку она не была напрямую привязана к опреде­ленным ситуациям или стимулам, ее можно было при­менять в гораздо более широком спектре обстоятельств.

Мозг наших предков еще не был обременен информаци­ей, которая придет с развитием языка и непростыми условиями жизни в больших группах. Находясь в непо­средственной и тесной связи с окружающим миром, древние люди развивали чувство интуиции в кратчайшие сроки. А вот для нас, живущих в неизмеримо более слож­ных обстоятельствах, этот процесс может занять от пят­надцати до двадцати лет.

И все же наша интуиция — ин­туиция высшего порядка  — напрямую соотносится с той примитивной версией.

Интуиция, будь то примитивная или высшая, тесно свя­зана с памятью. Любая информация, которую мы усваи­ваем, сохраняется в нервных связях нашего мозга. Устойчивость и долговечность этих связей зависит от количества повторов, от яркости впечатления и от кон­центрации нашего внимания. Если мы вполуха слушаем учителя на уроке иностранного языка, материал вряд ли будет усвоен. Если же мы попадем в страну, где говорят на этом языке, если те же слова повторяются в опреде­ленных ситуациях, все меняется. Мы становимся внима­тельными, сосредоточенными, и след в памяти будет го­раздо прочнее.

Согласно модели, разработанной психологом Кеннетом Бауэрсом, всякий раз, когда мы сталкиваемся с пробле­мой — надо узнать кого-либо, надо вспомнить слово или фразу, — мнемонические связи в мозге активизиру­ются, и ответ на вопрос направляется по определенным путям. Все это происходит на подсознательном уровне. Если определенная связь активирована в достаточной степени, мы вспоминаем имя человека или подходящую к случаю фразу. Таковы простейшие формы интуиции, и подобные озарения приходят к нам в повседневной жиз­ни постоянно. Но едва ли кто-то сумеет поэтапно вос­создать ход рассуждений, позволивших нам припомнить забытое имя.

У людей, которые годами изучают какой-то предмет или занимаются изысканиями в некой области, развивается такое множество мнемонических связей и путей, что их мозг, находясь в непрерывном поиске, выбирает соеди­нения между различными блоками информации. Стал­киваясь со сложной проблемой, мозг ускоряет процесс поиска, ведя его в сотнях направлений на уровне подсо­знания, подбирая сочетание, в котором может быть скрыт правильный ответ. Когда активными становятся все возможные связи, идеи и решения появляются во множестве, словно искры. Те, что оказываются потенци­ально интересными, заслуживающими рассмотрения, за­держиваются в памяти для дальнейшей, уже сознатель­ной обработки. Человек не тратит время на то, чтобы рассуждать логически, приходя к ответу постепенно, шаг за шагом, — вместо этого происходит другое: готовый ответ появляется на уровне сознания, производя впечат­ление внезапной вспышки.

Огромнейшее число связей, объединяющих в памяти воспоминания и впечатления, позволяет мозгу мастера, исследуя их, достигать широчайшего охвата, по объему и глубине сопоставимого с реальным миром, и создавать при этом ощущение жизненной силы.

Шахматист Бобби Фишер многократно оказывался в сложных игровых ситуациях; он наблюдал разные реак­ции и ходы своих противников, и все это закреплялось в его памяти в виде мощных связей. Он усвоил и запом­нил громадное множество вариантов. На каком-то этапе все эти связи приобрели свойство мгновенно соединять­ся, давая Фишеру чувство прозрения, ощущения, что он

видит  игру в целом. Отныне Фишер видел не просто ходы шахматных фигур, а припоминал длинные после­довательности, большие фрагменты партий, которые представлялись ему некими линиями силы  на доске, ко­торая воспринималась как единое целое. С таким чув­ством игры он заманивал противников в ловушку, пре­жде чем те успевали осознать происходящее, и прикан­чивал их быстро и безошибочно, подобно аммофиле, наносящей свой парализующий удар.

В таких областях, как спорт или военное искусство, где важен момент состязания, время играет решающую роль.

Мгновенные решения мастеров, основанные на интуи­ции, оказываются куда более эффективными, чем попыт­ки проанализировать все составные части и логически прийти к правильному ответу.

Слишком уж много ин­формации приходилось бы перерабатывать в очень сжа­тые сроки. Изначально интуиция и развилась именно потому, что требовалась быстрота, однако сейчас это свойство нередко оказывается необходимым в искусстве и науке, как и любой другой области, где речь идет об обработке сложной информации, хотя время и не явля­ется критическим фактором.

Для выработки интуиции высшего порядка, как и для любого навыка, требуются практика и опыт. Сначала наша интуиция может быть совсем слабенькой, букваль­но намеком, так что мы или совсем не замечаем ее или не доверяем ей; об этом рассказывают все мастера. Но со временем они научаются обращать внимание на мимо­летные мысли, внезапно приходящие в голову. Конечно, некоторые мысли оказываются пустышками, зато другие ведут к потрясающим озарениям. Со временем мастера обнаруживают, что могут всерьез полагаться на свою ин­туицию, вспышки которой теперь возникают все чаще. Достигнув такого уровня, когда подобный тип мысли­тельного процесса включается регулярно, мастера все ак­тивнее сочетают его с рациональным мышлением.

Важно понять: интуитивная форма интеллекта развилась в процессе эволюции, чтобы помочь нам обрабатывать сложные пласты информации и достигать целостного восприятия. В современном мире такое умение для нас важнее, чем когда бы то ни было прежде. Достичь высо­кого профессионального уровня непросто в любой об­ласти, этот процесс требует огромного терпения, упор­ства и дисциплины. Нам предстоит овладеть таким вели­ким множеством знаний и умений, что это может отпугнуть. Необходимо овладеть и чисто техническими навыками, и непростым искусством взаимодействия с окружающими, научиться адекватно воспринимать их реакцию на нашу работу, не упуская при этом из виду постоянно меняющуюся ситуацию и развитие отрасли в целом. Если прибавить ко всему этому устрашающее ко­личество информации, в которой мы должны свободно ориентироваться, начинает казаться, что мы взялись за непосильную задачу.

Бывает, что мы, даже еще не взявшись за дело, чувствуем испуг и подавленность, не веря, что у нас что-то может получиться. Все чаще люди в такой напряженной обста­новке поддаются искушению бросить все и отказаться от своих намерений. Они предпочитают комфортную жизнь без усилий, съезжают к схематичным представле­ниям о действительности, их образ мыслей неуклонно упрощается, а идеалы сводятся к соблазнительным фор­мулам, сулящим быстрый успех и получение знаний без груда. Интерес к обучению, требующему времени, упор­ства, стойкости и способности быстро восстанавливать душевные силы — ведь на первых порах обучение может наносить болезненные удары по самолюбию, которое мы так привыкли тешить, — у таких людей теряется. Они много ворчат, они недовольны окружающим миром и склонны винить в своих проблемах кого угодно. Своему бездействию они легко подыскивают хитроумные оправ­дания, но, по сути, просто не находят в себе сил и смело­сти заняться сложными вещами. Намеренно упрощая свою психическую жизнь, они уходят от реальности и тем самым отключают, сводят на нет многочисленные возможности мозга, которые вырабатывались на протя­жении миллионов лет эволюции.

Стремление к простоте и легкости нет-нет да и поражает всех нас, причем порой мы сами того не замечаем. Реше­ние здесь только одно: нужно научиться подавлять трево­ги и страхи, охватывающие нас при встрече с тем, что ка­жется сложным или хаотичным.

На пути от подмастерья к мастеру, от ученичества к творчеству мы должны терпе­ливо осваивать нужные навыки и впитывать крупицы знания, при этом не нужно нестись вперед, перескакивая через ступеньки.

В периоды кризиса, когда опускаются руки, следует сохранять хладнокровие и сдержанность, не поддаваясь эмоциям. Оказавшись в сложной ситуа­ции, о которой все вокруг судят примитивно, по прин­ципу «черное» и «белое», или просто приспосабливаются к изменившимся условиям, не поддавайтесь подобным искушениям. Особенно важно вырабатывать устойчи­вость в периоды неразберихи и хаоса и даже радоваться таким моментам, учась допускать разные возможности, искать и находить выходы. Мы научаемся держать себя в руках, обуздывать тревогу и нервозность — это важней­ший навык в наши неспокойные времена.

Вооружившись умением владеть собой, мы должны де­лать все возможное для развития памяти — это один из важнейших навыков в мире технологий. Проблема, ко­торую создают для нас новейшие технологии, заключа­ется в том, что она представляет в наше распоряжение все большие объемы информации, но при этом посте­пенно снижает силу памяти, которой нет необходимо­сти удерживать все. То, что раньше служило упражнени­ями для тренировки мозга — запоминание телефонных номеров, простые подсчеты в уме, запоминание дороги на улицах города, — сейчас выполняется различным гад­жетами, а ведь мозг, как и мускулы, способен дрябнуть и атрофироваться, если им не пользоваться. Что можно противопоставить этому? В свободное время ищите не только развлечений и отдыха. Необходимы увлечения, хобби — игра на музыкальном инструменте, изучение иностранного языка, — такие, чтобы доставляли удо­вольствие, но одновременно укрепляли память, мысли­тельные способности и гибкость ума. Таким образом мы тренируем мозг, учимся перерабатывать значительные объемы информации, не ощущая при этом тревог и пе­регрузок.

Упорно двигаясь по избранному пути, мы будем возна­граждены проявлениями интуиции. И тогда это живое, дышащее, постоянно меняющееся существо — речь идет о нашей профессии или области знаний — наконец сроднится с нами, заживет в нас. Обладание хотя бы ча­стью этой силы мгновенно отделит нас от всех прочих, тех, кто жалуется на перегрузки и лезет из кожи, пытаясь упростить то, что по природе своей сложно. Мы сможем реагировать быстрее и эффективнее, чем другие. Все то, что раньше казалось нам беспорядочным и бессмыслен­ным, отныне предстанет понятной, хотя и меняющейся ситуацией со своими особенностями, которые нам те­перь под силу прочувствовать и без особого труда пре­одолеть.

Интересно отметить, что многие мастера, пришедшие к обладанию высшей интуицией, с годами не стареют, а будто становятся моложе умом и духом, — это наблюде­ние не может не вдохновлять всех нас, вселяя надежду.

Мастерам не приходится тратить много сил и энергии на то, чтобы понять какое-либо явление, а потому они мыслят творчески и все более стремительно.

Даже стра­дая от всевозможных хворей, они сохраняют непосред­ственность, ясность и живость ума в солидном возрас­те — семьдесят лет и намного больше. Среди них — ма­стер дзен и художник Хакуин, на седьмом десятке создавший работы, поражающие юношеской свежестью восприятия, — сейчас они числятся среди величайших произведений той эпохи. Другой яркий пример — ис­панский кинорежиссер-сюрреалист Луис Бунюэль, сняв­ший несколько блестящих картин, когда ему было уже за семьдесят и даже ближе к восьмидесяти. Но наиболее, пожалуй, выразительным примером этого феномена мо­жет служить Бенджамин Франклин.

Франклина всегда отличал острый интерес к явлениям природы, а с годами это только усилилось. В семьдесят с лишним лет и почти до восьмидесяти он продолжал раз­мышлять о природных феноменах и высказал несколько догадок, которые намного опередили его время, — его работы касались физиологии и медицины, метеороло­гии, физики, геофизики, эволюции, применения неко­торых устройств в коммерции и военном деле и т. д. Те­ряя физические силы, Франклин применил свою про­славленную изобретательность, чтобы помочь самому себе: изобрел бифокальные очки. Чтобы дотягиваться до книг на верхних полках шкафов, он сконструировал раз­движную механическую руку. Чтобы копировать свои бумаги, не выходя из дому, он усовершенствовал печат­ный пресс, так что можно было изготовить копию доку­мента буквально за пару минут. В последние годы жизни Франклин настолько поражал окружающих своими про­зрениями в политике и прогнозами касательно будущего Америки, что многие считали его ясновидцем, наделен­ным почти магическими способностями. Уильям Пирс, делегат Конституционного конвента, познакомившийся с Франклином незадолго до конца его жизни, писал: «Доктор Франклин общеизвестен как величайший фило­соф современности, все природные явления, кажется, ему понятны… Ему восемьдесят два года, но живостью ума он затмит иного двадцатипятилетнего…»

Интересно пофантазировать о том, каких высот могла бы достичь интуиция мастеров, имей они возможность жить еще дольше. Что ж, возможно, в будущем продол­жительность жизни вырастет, и мы станем свидетелями, когда люди, подобные Бенджамину Франклину, проявят интуицию в еще более почтенном возрасте.

Возврат к реальности

Обзор эволюционного процесса — Взаимосвязь всего живого — Высшая

реальность — Современное Возрождение — Возврат к целостному вос­приятию — Преображенный мозг мастера

Люди способны бесконечно спорить о том, что состав­ляет реальность, ну, а мы, давая определение, оттолкнем­ся от простого и неоспоримого факта: около четырех миллиардов лет назад на нашей планете зародилась жизнь в форме простых клеток. Эти клетки (а может, даже одна конкретная клеточка) были общими предками всех жиз­ненных форм, возникших впоследствии. Из этого ис­точника вышли все разнообразные и многочисленные ветви жизни. Примерно 1,2 миллиарда лет назад появи­лись первые многоклеточные организмы; а 600 миллио­нов лет назад произошло, возможно, самое важное собы­тие — появились существа с центральной нервной си­стемой, это и есть отправной момент, приведший к развитию мозга, которым мы с вами владеем. Во время «кембрийского взрыва», приблизительно 500 миллионов лет назад, возникли самые разные формы животных ор­ганизмов, сначала простые, беспозвоночные, а за ними и позвоночные. Около 360 миллионов лет назад появляют­ся следы первых предков земноводных, а 120 миллионов лет назад отмечено появление млекопитающих. Около 60 миллионов лет назад возникли новые группы млеко­питающих, среди которых и самые первые приматы, наши древнейшие предшественники. Самые ранние че­ловекообразные появились примерно 6 миллионов лет назад, а 4 миллиона лет назад — самый близкий наш пре­док, Homo   Erectus .  И лишь 200 тысяч лет назад о себе за­явил современный человек, с таким же анатомическим строением, как у нас, наделенный, в общих чертах, таким же мозгом, каким владеем и мы, его потомки.

В этой невероятно сложной цепи обстоятельств, в не­скольких важнейших поворотных пунктах, можно было бы выделить единственное существо, которое положило начало развитию в ином направлении (от первых клеток к примитивным животным, млекопитающим и, наконец, приматам). Некоторые археологи высказывают предпо­ложение о единственном предке женского пола, от кото­рого (которой) произошли все современные люди. Од­нако, мысленно двигаясь в прошлое, в глубь тысячеле­тий, мы убеждаемся, что нашим теперешним обликом и всеми особенностями — своим уникальным физиологи­ческим портретом — мы обязаны каждому из этой це­почки, начиная с первых одноклеточных живых организ­мов. Все жизненные формы в той или иной мере взаи­мосвязаны, и мы, люди, являемся частью этой цепи. Это бесспорно и не вызывает сомнений.

Назовем эту неразрывную связь всего живого высшей ре­альностью.  Относиться к ней можно двояко. С одной стороны, разум стремится отойти от этой взаимосвязан­ности, сосредотачиваясь на различиях между предмета­ми, вырывая объекты наблюдения из окружения и анали­зируя их как отдельные и независимые сущности. В край­нем выражении эта тенденция приводит к появлению высокоспециализированных отраслей знания. В совре­менном мире мы можем встретить множество проявле­ний этой тенденции — деление на отдельные, букваль­но микроскопические специальности в университетах, узкая, если не сказать чрезвычайно зауженная, специали­зация в науке и других отраслях знания. Да и в культуре в целом наши современники склонны проводить разде­ления между связанными и даже перекрывающимися об­ластями, бесконечно толкуя о тончайших, едва заметных различиях. Скажем, они разделяют военное и граждан­ское общество, хотя в условиях демократии провести границу совсем не так просто. (Не исключено, что раз­деление, даже отчуждение людей друг от друга по таким формальным признакам, как профессиональная принад­лежность, — хитроумная идея власть имущих, воплоще­ние принципа «разделяй и властвуй».) На таком уровне мышления теряется ощущение взаимосвязанности жиз­ни и явлений, а узкоспециализированные идеи и пред­ставления рискуют превратиться в нечто малопонятное и оторванное от жизни.

С другой стороны, у мозга обнаруживается и противо­положная тенденция, когда он старается искать связи между всем на свете. Такой подход обычно преобладает у людей, стремящихся к знаниям настолько глубоким и обширным, что у них невольно возникают ассоциации из разных областей. Хотя подобную тенденцию легче всего можно заметить у истинных мастеров, на протя­жении истории мы можем наблюдать движения и фи­лософские учения, благодаря которым подобный воз­врат к реальности широко распространился в культуре, стал частью духа эпохи. Так, в древности на Востоке возник даосизм, а на Западе стоицизм — оба этих тече­ния существовали на протяжении многих веков. В дао­сизме определяющей была концепция Пути, в стоициз­ме — Логоса, Божественного закона, объединяющего все живое в единый организм. Вот как говорит об этом

Марк Аврелий: «Чаще размышляй о связи всех вещей, находящихся в мире, и об их взаимоотношениях. Ибо все они переплетены между собою и поэтому в содру­жестве друг с другом следуют друг за другом в опреде­ленном порядке. Это объясняется непрерывностью движения, общей согласованностью и единством сущ­ности».

Возможно, ярчайшим примером было Возрождение, эпоха, символом и культурным идеалом которой стал «универсальный человек» — человек с универсальным подходом к освоению мира, которому удалось бы соеди­нить все отрасли знания и реализовать себя в различных сферах деятельности, по интеллектуальной мощи при­близившись к Создателю.

Не исключено, что сегодня мы наблюдаем первые при­знаки возврата к реальности Возрождения в его совре­менной форме. В науке первые семена этого были заро­нены уже Фарадеем, Максвеллом, Эйнштейном — уче­ными, которых интересовали связи между явлениями, силовые поля, а не отдельные частицы. В более широком смысле многие ученые в наши дни активно ищут и уста­навливают связи между различными специализациями — так, например, нейробиология пересекается с огромным числом других научных дисциплин. Мы видим все воз­растающий интерес к комплексным теориям, затрагива­ющим одновременно такие непохожие области, как эко­номика, биология и компьютеры. Мы можем видеть это и в расширении нашего мышления до понимания экоси­стем, открывающего путь к осмыслению динамических взаимосвязей в природе. Заметно это и в медицине, на­щупывающей разумный и здравый подход к организму как единому целому. За этой тенденцией будущее, по­скольку в конечном счете разум, собственно, и нужен нам для того, чтобы связывать нас с реальностью.

Стремясь к достижению мастерства, на своем уровне мы тоже можем принять участие в этом процессе. На пути ученичества, разумеется, мы начинаем с того, что изуча­ем отдельные части, затем учимся проводить различия, осваиваем правильные и неправильные способы делать что-то, постигаем всевозможные правила и законы, дей­ствующие в коллективе. Затем, на этапе активного твор­чества, мы начинаем соединять то, что раньше воспри­нималось как несоединимое, — экспериментируем, подыскиваем формы, пробуем разные сочетания и изме­няем правила, если это необходимо для достижения творческой цели. Достигнув мастерства, мы, совершив полный оборот, возвращаемся к ощущению целостно­сти. Мы воспринимаем жизнь во всей ее полноте и слож­ности, позволяем сознанию расширяться, охватывая всю существующую реальность, вместо того чтобы суживать его, втискивая в теснейшие рамки узкой специализации. Таков обязательный итог углубленного изучения своего дела. Можно определить разум как движение к осмысле­нию все более всеобъемлющих материй, ко все более чуткому осознанию связей между всем существующим.

Взгляните на это так: самое явное разделение, которое мы проводим, — это разделение между собой и окружа­ющим миром. Существует то, что внутри нас (наш субъ­ективный опыт), и то, что снаружи. Но всякий раз, как мы что-то узнаем, наш мозг меняется, в нем формируют­ся все новые связи. Познание чего-то, существующего снаружи, ведет к физическому изменению нашего мозга. Получается, что границы между нами и миром совсем не так жестки, как может казаться. Вы начинаете движе­ние к мастерству, и за годы практики и активных творче­ских экспериментов ваш мозг меняется. Это уже не та простенькая экосистема, которой можно было уподо­бить его много лет назад. Мозг мастера обогащен таким великим множеством связей, что напоминает скорее це­лый мир, живой и динамичный, полный энергии, ассо­циаций и связей между мыслями, представлениями и суждениями. Все возрастающее сходство мозга мастера с живым и сложным миром и представляет собой оконча­тельный и безусловный возврат к реальности.

Стратегии достижения мастерства

Интуиция — это священный дар, а рациональный ум — верный слуга. Мы создали общество, которое воздает почести слуге и забыло о даре.

Альберт Эйнштейн

Мастерство — это совсем не производное гения или та­ланта. Это производное времени и усердия, приложен­ных к той или иной области знания. Но имеется еще один компонент, параметр, которым непременно обла­дают мастера. Этот компонент кажется мистическим, окутанным тайной, но в действительности и он дости­жим для каждого из нас. Чем бы мы ни занимались, ка­кой бы ни была наша специальность, всегда найдется проторенный путь, ведущий наверх. Этим путем с успе­хом прошли уже многие, а поскольку нам свойственно с почтением относиться к традициям, мы нередко выбира­ем именно этот, общепризнанный маршрут. Мастеров, однако, отличают наличие внутреннего компаса и разви­тая способность слышать собственный голос. То, что в

прошлом годилось другим, им не подходит, и они пре­красно осознают, что попытки втиснуться в готовый ша­блон приведут только к затуханию духа и удалению от реальности, к постижению которой они стремятся.

1. Слейтесь с окружающим миром — ключевые силы.

Островитяне Каролинского архипелага

Среди множества мореплаваний, совершенных людьми, не было, пожалуй, ничего более удивительного, замеча­тельного и таинственного, чем морские путешествия на­родов Океании — обширной области, включающей ар­хипелаги островов Микронезии, Меланезии и Полине­зии. Жители этой области, на 99,8 процента состоящей из воды, на протяжении многих веков искусно направ­ляли свои утлые суденышки от острова к острову. Около полутора тысяч лет назад им удавалось, преодолевая ты­сячи миль, добираться до Гавайских островов. Не исклю­чено, что жители Океании добирались и до Америки — на лодках, по конструкции и технологии изготовления ничем не отличавшихся от лодок каменного века. В XIX веке, в результате вторжения западной цивилиза­ции и знакомства с компасами и картами, древние навы­ки мореплавания были утрачены, и сейчас это удиви­тельное искусство коренных жителей Океании кажется нам утраченной тайной. Но в небольшой части Микро­незии — на Каролинских островах — древние традиции сохранялись еще и в XX столетии.

Попробуйте представить утлые каноэ с балансиром или катамараны, оснащенные такелажем и парусами, с тремя- четырьмя моряками на борту, один из которых выполнял функции штурмана. Ни карт, ни каких-либо инструмен­тов и приборов для навигации у островитян не было, и европейцам, которым изредка случалось сопровождать их, вся затея казалась обреченной на провал. Острова ар­хипелага располагаются на таком расстоянии один от другого, что путешественники не видели суши по не­скольку дней. Даже слегка сбившись с курса (к этому могли привести шторма и перемены погоды), лодка ри­сковала пройти мимо цели, и люди в ней были бы уж точно обречены на гибель — чтобы добраться до следу­ющего острова, потребовалось бы слишком много вре­мени, а больших запасов воды и провианта островитяне не делали. И все же они отправлялись в свои морские пу­тешествия — и явно держались спокойно, нисколько не напоминая обреченных умереть.

Штурман время от времени посматривал в ночное небо или на солнце, определяя его положение, но по большей части просто переговаривался с остальными моряками или сидел, уставившись прямо перед собой. Изредка кто- то ложился на живот на дно каноэ и делился с остальны­ми какими-то своими наблюдениями. В общем, команда больше напоминала не моряков, а пассажиров поезда, безмятежно обсуждающих виды, мелькающие за окном. Ночью островитяне вели себя еще спокойнее. Когда, судя по каким-то признакам, катамаран приближался к пункту назначения, моряки слегка оживлялись. Они присматривались к летящим в небе птицам, вглядывались в воду, иногда зачерпывая ее руками и обнюхивая. Прибытие на место мало чем отличалось от прибытия поезда на вокзал. Кажется, микронезийцы точно знали, сколько продлится плавание и сколько им потребуется припасов. По пути они корректировали маршрут, ориентируясь на малейшие изменения погоды или морских течений.

Заинтересовавшись, как такое возможно, западные ис­следователи обратились к жителям Океании с просьбой посвятить их в свои секреты, и за несколько десятков лет им удалось разобраться в системе, которой пользовались микронезийцы. Основным методом навигации было ориентирование по звездам в ночном небе. На протяже­нии столетий они разработали схему, опиравшуюся на четырнадцать разных созвездий. Эти созвездия, наряду с Солнцем и Луной, описывали в небе дуги, которые мож­но было представить в виде тридцати двух разных на­правлений по линии видимого горизонта. Дуги эти оставались неизменными независимо от времени года. Со своего острова моряки могли установить местополо­жение всех соседних островов, определяя, под какими звездами эти острова должны располагаться в определен­ное время ночи и как будет меняться это положение по отношению к другой звезде, по мере приближения к пункту назначения. У жителей Океании не было пись­менности. Обучаясь ремеслу, подмастерья штурмана просто заучивали наизусть эту сложнейшую, постоянно меняющуюся карту со всеми поправками.

В дневное время мореплаватели ориентировались по Солнцу. Ближе к полудню они могли определить точное направление по тени, которую отбрасывала мачта. На утренней заре и на закате ориентиром служили Луна или звезды, заходившие за горизонт или начинавшие восхождение. Чтобы определить оставшееся расстояние, в качестве ориентира выбирался какой-нибудь островок, лежащий в стороне. Следуя по звездам, микронезийцы определяли, когда минуют этот островок и сколько вре­мени осталось до места назначения.

Важной особенностью этой системы было то, что за не­подвижный центр принималась сама лодка — это над ней проплывали звезды, это мимо нее двигались острова в океане, сначала несясь навстречу, а потом удаляясь. Ис­ходя из установки, что лодка стоит на месте, штурману проще было рассчитать ее положение в сложной системе координат. Разумеется, веками плавая мимо островов, микронезийцы знали, что эти земли недвижимы, но, не­смотря на это, воспринимали путешествия так, будто их каноэ стоит на месте. Может, потому они и напоминали наблюдателям пассажиров поезда, любующихся видами из окна.

К карте звездного неба добавлялись десятки других зна­ков, которые островитяне учились читать сызмальства. Во время ученичества мальчишки отправлялись с отцами в океан и проводили там долгие часы. Они учились раз­личать течения и в итоге начинали чувствовать их, что называется, нутром. После такой серьезной подготовки они в прямом смысле видели эти течения, лежа на дне лодки и всматриваясь в воду. Такую же чувствительность вырабатывали они и к ветрам — для них не составляло труда определить направление и силу ветра только по тому, как он пробегает по волосам у них на голове или надувает парус лодки.

Подплывая к земле, они умело ориентировались по по­лету материковых птиц, которые утром летели в море ловить рыбу, а вечером возвращались на остров. Моря­ки замечали изменения блеска воды, указывающие на приближение суши, а по отсветам на дальних облаках могли точно определить повышения дна океана в этом месте. Прикасаясь к воде губами, они определяли ма­лейшие колебания температуры, также указывающие, что лодка приближается к острову. Подобных индика­торов и знаков было множество — микронезийцы учи­лись рассматривать все, что их окружало, как потенци­альные сигналы.

Особенно поразительно было то, что главный штурман, казалось, совсем не обращает внимания на всю эту слож­ную систему знаков. Лишь по тому, как он время от вре­мени бросает взгляды, то поднимая, то слегка наклоняя голову, можно было догадаться, что он следит за тем, что происходит вокруг. По всей вероятности, эти мастера так хорошо знали карту звездного неба, что одного взгля­да на какую-нибудь определенную звезду на небосклоне было достаточно, чтобы понять, как располагаются все остальные. Они так досконально изучили и усвоили остальные знаки, что это знание стало их второй нату­рой. Мореплаватели совершенно естественно чувствова­ли себя в своей среде, а все то, что кому-то могло пока­заться хаотичным и пугающим, для них было знакомо и понятно. Как сказал один из белых наблюдателей, таким мастерам совершить путешествие в сотни миль от остро­ва к острову было так же просто, как опытному таксисту проехать по запутанным улицам Лондона.

Когда-то очень давно первые мореплаватели этого ре­гиона, вынужденные выходить в море и путешествовать в поисках источников пищи, наверняка страшились гро­зивших им опасностей. Океан казался куда более не­предсказуемым, чем клочок твердой суши, их родной остров. Не сразу, медленно и постепенно, они преодо­левали свой страх и развивали систему ориентиров, иде­ально подходившую для условий, в которых они жили. В том регионе небо остается совершенно чистым боль­шую часть года, а это давало возможность эффективно использовать звезды. Суденышки, такие хрупкие на вид, заставляли моряков постоянно находиться у самой воды, знаки которой они научились понимать так же хорошо, как понимали холмистую землю своих островков. То, что лодку они представляли неподвижно стоящей, а острова движущимися, не только помогало следить за ориентирами, но и вселяло в них спокойствие. Они не полагались на один какой-нибудь инструмент — нет, вся сложнейшая система существовала только в их памя­ти и вставала перед мысленным взором. Строя такие тесные связи с окружающей природой, читая все мысли­мые следы и знаки, островитяне приближались к при­родным инстинктам животных, напоминая, например, птиц, совершающих кругосветные перелеты и не сбива­ющихся с пути благодаря чувствительности к геомаг­нитным полям Земли.

Важно осознать:

способность прочно и глубоко слиться с окружающим миром, чувствовать его — основная и во многих смыслах самая мощная форма мастерства, кото­рую способен дать нам разум.

Это в равной мере отно­сится как к водам Микронезии, так и к любому самому современному направлению, даже, например, к офису. Чтобы достичь подобной силы, каждый из нас в первую очередь должен стать внимательным наблюдателем. Все, что нас окружает, следует воспринимать как возможный знак, сигнал, несущий ценную информацию. Ни о чем не нужно судить поверхностно. Подобно островитянам, мы можем анализировать свои наблюдения и на их осно­вании составлять различные схемы. Вот люди, с которы­ми мы работает и общаемся, — во всем, что они говорят и делают, имеется некий скрытый смысл. Взглянем на наше общение с окружающими будто со стороны — как реагируют они на нашу работу, насколько живо меняют­ся настроение и вкусы людей? Погрузимся в каждый аспект своей профессии, обращая пристальное внима­ние, скажем, на экономические факторы, ведь они игра­ют важную роль. Уподобимся прустовскому пауку, чув­ствующему тончайшие вибрации своей паутины. Со временем, продвигаясь вперед по этому пути, мы смо­жем соединять эти свои знания отдельных компонентов, обретая целостное чувство самой среды, существующей вокруг нас. Теперь мы уже не мечемся и не напрягаемся в попытках выжить в сложной, переменчивой обстанов­ке — мы знаем ее изнутри и предвидим любые измене­ния прежде, чем они произойдут.

Для островитян Каролинского архипелага нет ничего странного или непонятного в их подходе к мастерству. Их метод идеально подходит к их среде обитания. Но от нас, живущих в век высоких технологий, подобное мастерство требует сознательного выбора в его пользу. Ведь для того, чтобы стать такими внимательными на­блюдателями, мы не должны отвлекаться на различные удобства, предлагаемые современной техникой, — мы должны сохранять некоторые черты примитивности. Основные инструменты, на которые мы полагаемся в первую очередь, — глаза, чтобы наблюдать, и мозг, что­бы анализировать. Сведения, предоставляемые нам все­возможными информационными средствами, должны носить вспомогательный характер. Они —лишь неболь­шой фрагмент в нашей картине мира, с которым мы хо­тим соединиться. Между тем, мощь технологии может увлечь — тут есть от чего прийти в восторг — так, что мы начинаем видеть в ней цель, а не средство. Если та­кое происходит, мы соединяемся с виртуальной реаль­ностью, а сила наших глаз и мозга постепенно атрофи­руется.

Вы должны встряхнуться и увидеть окружающий мир как физическую сущность, а свою связь с ним осознать как жизненно важную.

Если уж восхищаться чем-то, если уж перед чем-то благоговеть, так это перед человеческим мозгом, самым поразительным, самым удивительным и непостижимым устройством по переработке информа­ции, какое существует в этом мире

, — его сложность мы даже не осознаем до конца, а своей многогранностью и многофункциональностью он способен затмить любое современное технологическое новшество.

2. Изучите свои сильные стороны — предельная концентрация

А. Альберт Эйнштейн — Б. Темпл Грандин

А.  В первые годы жизни Альберт Эйнштейн давал сво­им родителям поводы для беспокойства. Он начал гово­рить намного позже обычного и довольно долго разго­варивал неуверенно, с запинками. У него была странная привычка сначала, шевеля губами, бормотать про себя фразы, которые он собирался произнести вслух. Заподо­зрив отставание в умственном развитии сына, родители обратились к врачу. Вскоре, однако, речь у мальчика вы­правилась, а попутно обнаружилось, что он не лишен способностей: Альберт с удовольствием решал голово­ломки, проявлял интерес к науке, учился играть на скрипке (особенно он любил Моцарта, чьи пьесы потом играл на протяжении всей жизни).

Во время обучения в школе у Альберта возникли новые сложности. Его нельзя было назвать хорошим учени­ком. Необходимость механически заучивать наизусть многочисленные даты и прочие сведения раздражала его, строгость учителей и казарменные порядки выво­дили из себя. Хорошими оценками юный Эйнштейн похвастаться не мог, и родители, обеспокоенные буду­щим сына, решили отправить его, тогда уже шестнадца­тилетнего, в известную более либеральными взглядами школу в городке Аарау, неподалеку от их дома в Цюри­хе. В этой школе применялись методы обучения, разра­ботанные швейцарским педагогом-реформатором Иоганном Песталоцци, который подчеркивал значение наглядного обучения, развивающего способность су­дить о предметах и высказывать свои суждения. Даже математике и физике здесь учили именно так. Учеников не заставляли зазубривать правила и факты — заучива­нию противопоставлялась важность зрительного вос­приятия, которую Песталоцци называл основой твор­ческого мышления.

В этой атмосфере способности юного Эйнштейна рас­цвели неожиданно для всех. Школа ему понравилась — здесь всячески поощрялось самообразование, если уче­ники проявляли склонность к какому-либо предмету. Благодаря этому Эйнштейн получил возможность углу­бленно изучать ньютонову физику (которую он страст­но любил) и познакомиться с новейшими достижениями в исследовании электромагнитных явлений.

Изучая работы английского ученого, Альберт обнару­жил, что у него появилось много вопросов к ньютоно­вой концепции Вселенной, которые волновали его на­столько, что не давали спать по ночам.

Согласно Ньютону все природные явления, все связи между телами можно объяснить простыми законами механики. Зная их, можно описать практически все, что происходит вокруг. Тела движутся в пространстве, подчиняясь этим законам, например закону гравитации, и все их передвижения можно выразить с помощью мате­матических формул. В такой Вселенной все подчиня­лось строгим законам, было упорядочено и рациональ­но. Но концепция Ньютона опиралась на два допуще­ния, проверить которые эмпирическим путем было невозможно: наличие абсолютного времени и про­странства, существующих независимо как друг от друга, так и от живых существ и физических тел. Без такого допущения ни одна система мер не была бы оптималь­ной. Тем не менее блестящую систему Ньютона было очень трудно оспорить, учитывая, что ученые, основы­ваясь на ее законах, могли точнейшим образом изме­рять распространение звуковых волн, диффузию газов или движение звезд.

В конце XIX века, тем не менее, концепция механической Вселенной Ньютона немного пошатнулась. Отталкива­ясь от исследований Майкла Фарадея великий шотланд­ский математик Джеймс Максвелл сделал интересные от­крытия, касавшиеся свойств электромагнетизма. Работая над своей теорией, позднее получившей название теории электромагнитного поля, Максвелл высказал предполо­жение, что об электромагнетизме следует рассуждать не с точки зрения заряженных частиц, а в терминах силовых линий в пространстве, где могут образовываться элек­трические и магнитные поля и распространяться импуль­сы. Согласно его вычислениям электромагнитные волны распространяются в пространстве со скоростью около 300 000 км/сек, что, как оказалось, совпадает со скоростью света. Такое совпадение не могло быть случайным. Свет, таким образом, мог быть видимым проявлением целого спектра электромагнитных волн.

Такое представление о физической Вселенной было со­вершенно новым, революционным; пытаясь увязать ее с идеями Ньютона, Максвелл и его соратники ввели поня­тие «светоносного эфира», некой субстанции, способ­ной колебаться, порождая электромагнитные волны по аналогии с водой океана или воздухом и звуковыми волнами. Такая концепция добавила в уравнение Ньютона еще один стандарт — абсолютного покоя. Скорость дви­жения этих волн можно было измерить исключительно по отношению к чему-то, пребывающему в покое, — та­кой точкой отсчета и предполагался гипотетический «светоносный эфир». Однако этот эфир был странной субстанцией — заполняя собой всю Вселенную, он ни­коим образом не отражался на движении планет и дру­гих физических тел.

Десятки лет ученые во всем мире бились, пытаясь дока­зать существование эфира. Ставились всевозможные сложные эксперименты, но это была погоня за неулови­мой целью, в результате порождавшая все больше вопро­сов и сомнений касательно ньютоновой Вселенной и тех абсолютов, от которых она зависела.

Эйнштейн с жадностью прочел все, что мог найти о тру­дах Максвелла и о поднятых им проблемах. По натуре он не был ниспровергателем — напротив, Эйнштейн убеж­денно верил в законы природы, в существование упоря­доченной Вселенной, в которой все строго подчинено этим законам, так что возникшие сомнения волновали и тревожили его.

Однажды, погруженный в мысли такого рода, юный Эйнштейн — тогда еще ученик школы в Аарау — пред­ставил человека, путешествующего со скоростью света. Перед ним возникла четкая картина, а следом нахлынули вопросы, породившие то, что впоследствии он назвал мысленным экспериментом: если бы человек двигался со скоростью света вслед за световым лучом, то он смог бы «воспринимать такой луч света, как покоящееся, пере­менное в пространстве электромагнитное поле».

Интуитивно, однако, Эйнштейн понимал, что возник­шая перед ним картинка не имеет смысла — по двум при­чинам. В момент, когда человек смотрит на источник света, желая увидеть луч, световой импульс будет уда­ляться от него со скоростью света. Иначе он не сможет его увидеть, так как видимый свет передвигается в про­странстве с постоянной скоростью. Скорость светового импульса относительно наблюдателя все равно будет со­ставлять те же 300 000 километров в секунду. Закон, управляющий скоростью света или любых электромаг­нитных волн, одинаков и для наблюдателя, неподвижно­го относительно Земли, и для того, кто теоретически движется со скоростью света. Двух разных законов здесь быть не могло. И все же в теории можно было предпо­ложить, что, сумей кто-то развить нужную скорость, ему удастся увидеть саму волну еще до того, как она превра­тится в свет. Это был парадокс, и Эйнштейн не мог от­делаться от мыслей о нем.

На следующий год Альберт поступил в Политехни­кум — Цюрихское высшее техническое училище — и снова оказался в омерзительной среде традиционного образования. В математике его успехи были более чем скромными. Ему не нравилось, как здесь преподают фи­зику, и он начал посещать лекции по другим, совершен­но не связанным с ней предметам. Студентом он был отнюдь не блестящим и не привлек к себе внимания ни­кого из солидных профессоров и наставников. Зато строгости и ограничения, мешавшие ему предаваться размышлениям, вызвали у Эйнштейна стойкую непри­язнь к академической среде. Все еще потрясенный ре­зультатами своего мысленного эксперимента, он раз­мышлял о нем неотступно. Ему хотелось придумать эксперимент, который позволил бы доказать существо­вание эфира, выявить его, исследовать воздействие, ока­зываемое эфиром на свет. Однако один из преподавате­лей Политехникума разъяснил студенту, что все это не­возможно осуществить на практике. Видимо, желая сбить спесь с юнца двадцати одного года, решившего затмить ученых с мировым именем и выполнить то, чего не удалось им, он дал Эйнштейну почитать статьи, где рассказывалось о многих провальных попытках об­наружить эфир.

Еще через год, в 1900 году, Эйнштейн принял решение, повлиявшее на всю его дальнейшую жизнь: он не станет физиком-экспериментатором, эксперименты ему не уда­ются, да и сам процесс особого удовольствия не доставляет. Зато он силен в другом — например, ему нет рав­ных в решении разного рода теоретических задач. Он с огромным удовольствием обдумывал такие задачи, пере­водя в образы, которыми мог управлять, придавая им лю­бую форму по своему желанию. А врожденная независи­мость и отсутствие почтения к авторитетам позволяли ему мыслить свободно и неожиданно. Это означало, раз­умеется, что в затхлой академической среде ему уж точно не прижиться. Необходимо прокладывать собственный путь, но и в этом можно было увидеть преимущество. Ему не придется гнуть спину перед авторитетами, стара­ясь втиснуться в рамки стандартных представлений.

Продолжая свои мысленные эксперименты, Эйнштейн пришел наконец к выводу: по-видимому, ошибка кроет­ся в самой концепции физической Вселенной, описан­ной Ньютоном. Ученые брались за проблему не с того конца: они пытаются доказать существование светонос­ного эфира, дабы поддержать и упрочить ньютонову доктрину. Эйнштейн боготворил Ньютона и при этом не был связан ни с какой научной школой. Приняв ре­шение работать самостоятельно, он мог поступать, не оглядываясь на авторитеты, со всей свойственной ему решительностью. Для начала он отбросил идею об эфире и всех абсолютах, доказать существование которых было невозможно. Его следующий шаг — вывести законы, управляющие движением, и сделать это он собирался си­лой мысли, логики и математических расчетов. Эйн­штейну не нужна была ни должность на кафедре, ни ла­боратория. Решением мысленных задач он мог занимать­ся в любом месте, где бы ни находился.

Шли годы, окружающим казалось, что Эйнштейн — обыкновенный неудачник. Политехникум он окончил одним из последних в своем выпуске по успеваемости. Не сумев найти работы преподавателя, он устроился на скромное, низкооплачиваемое место эксперта в Феде­ральном бюро патентования изобретений в Берне. Зато в свободное время никто не мешал ему раздумывать над своей проблемой.

Эйнштейн упорно трудился. Сидя за столом в своем па­тентном бюро, он часами размышлял о теории, которая постепенно формировалась, приобретала очертания. Он размышлял о ней, даже гуляя с друзьями, — благо, ему была свойственна уникальная способность слушать одно, а думать при этом совсем о другом. С собой он всегда носил блокнотик, куда записывал самые разные мысли. Он непрестанно размышлял и об исходном парадоксе, и обо всех изменениях, которые тот претерпел, прокручи­вая все это в своих мыслях, представляя тысячи вариан­тов и возможностей. С утра до ночи он примеривался к нерешенной задаче то с одной стороны, то с другой.

Наконец Эйнштейн сформулировал два важных прин­ципа, которые помогли ему продвинуться дальше. Во- первых, он установил, что первая его догадка была верна: законы физики одинаково действуют в отношении как наблюдателя, находящегося в покое, так и того, кто дви­жется в космическом корабле с постоянной скоростью. Никакие другие варианты не имели смысла. Было и вто­рое — скорость света неизменна. Даже если свет исходит от звезды, несущейся в пространстве со скоростью тысяч километров в час, распространяться он будет со скоро­стью 300 000 км/сек, и ни на йоту быстрее. Такое допу­щение не противоречило закону Максвелла о неизмен­ной скорости электромагнитных волн.

Эйнштейн продолжал размышлять, и ему в голову при­шел еще один парадокс в виде мысленной картины. Те­перь он вообразил поезд, движущийся по рельсам со включенным прожектором. Человек, стоящий на перро­не, увидит луч света, приближающийся к нему с ожида­емой скоростью. Но что, если, к примеру, женщина по­бежит по платформе к поезду или от него? Скорость женщины относительно поезда будет определяться тем, насколько быстро и в каком направлении она будет дви­гаться, — но разве то же самое не касается и светового луча? Разумеется, относительно женщины луч света бу­дет иметь разную скорость, в зависимости от того, бежит она навстречу или, наоборот, удаляется, и скорость луча относительно нее будет отличаться от скорости приме­нительно к человеку, стоящему на платформе. Этот об­раз явно ставил под сомнение все до сих пор известные основополагающие принципы.

Прошел не один месяц, Эйнштейн продолжал размыш­лять над этим парадоксом, и в мае 1905 года он решил вообще бросить все это. Задача, казалось, была неразре­шимой. Как-то, в один прекрасный солнечный день в Берне, Альберт, прогуливаясь с другом и коллегой по патентному бюро, стал рассказывать ему, что зашел в ту­пик, поделился своей досадой и со вздохом признался, что решил сдаться. Не успев договорить, вспоминал по­том Эйнштейн, он вдруг понял, в чем суть проблемы. Решение пришло как яркое озарение, вспышка интуи­ции — сначала в виде зрительного образа, а потом и в словесном выражении, — все произошло в ничтожную долю секунды, которая навсегда изменила наши пред­ставления о Вселенной.

Позже Эйнштейн иллюстрировал свое прозрение таким образом: предположим, поезд движется вдоль платфор­мы с постоянной скоростью. Человек стоит в центре платформы. Как раз в то мгновение, когда поезд проез­жает мимо него, в голову и хвост состава одновременно ударяют две молнии, попав в точки А и Б, равноудален­ные от нашего наблюдателя. Теперь предположим, что в середине состава, проходящего перед наблюдателем на платформе в тот момент, когда внезапно ударяют мол­нии, сидит женщина.

Пока луч света от вспышек молний идет до ее глаз, она успевает немного удалиться от вспышки А (сзади) и при­близиться к вспышке Б (впереди). Она увидит вспышку впереди на миг раньше, чем молнию, ударившую в хвост состава. То, что одновременно для мужчины на платфор­ме, не одновременно для женщины в поезде. Ни про ка­кие два события невозможно однозначно сказать, что они произошли одновременно, так как любой движу­щийся наблюдатель ориентируется на собственное от­носительное время, а все во Вселенной постоянно дви­жется относительно чего-то еще. «Во Вселенной нет та­ких часов, которые показывали бы единственно реальное время». Если время не абсолютно, значит, не абсолютно и пространство или расстояние. Все в мире относитель­но по отношению к чему-то еще — скорость, время, рас­стояние и так далее, кроме скорости света, которая не меняется никогда.

Эйнштейн назвал свое открытие специальной теорией относительности, и в последующие годы, доработав ее, произвел настоящий переворот в науке. Много лет спу­стя ученый следовал тем же путем, что привело его к от­крытию общей теории относительности и того, что он назвал «искривлением пространства-времени», которое описал, применив относительность к явлению гравита­ции. И на этот раз он начал с образа, мысленного экспе­римента, над которым размышлял почти десять лет, пока не сформулировал в 1915 году свою гениальную теорию. Исключительно на основании этих своих выводов Эйн­штейн не только высказал догадку, что световые лучи должны отклоняться от прямой линии под влиянием кривизны пространства-времени, но пошел еще дальше, вычислив предположительное отклонение для лучей звезд, на своем пути касающихся Солнца. К изумлению ученых и интересующихся этими проблемами любите­лей, во время солнечного затмения 1919 года астрономы сумели проверить и в точности подтвердить догадку Эйнштейна. Казалось, только индивидуум, наделенный сверхчеловеческими способностями и супермозгом, спо­собен произвести столь точные вычисления без прибо­ров, только на основании логических рассуждений. Именно тогда родилась слава Альберта Эйнштейна и его репутация чудака и абсолютного гения, которая закре­пилась за ним навсегда.

Хотя мы привыкли считать, что такие гении, как Альберт Эйнштейн, наделены сверхъестественными способно­стями, до которых нам далеко, все его великие открытия базировались на двух очень простых решениях, приня­тых еще в юности. Во-первых, в двадцатилетнем возрасте он ясно понял, что в роли физика-экспериментатора не достигнет ничего, станет посредственностью. Несмотря на то что усердные занятия математикой и эксперимен­тами открывали перед ним удобный путь в физику, он пошел своей дорогой — это уже дерзновенное решение. Во-вторых, в органическом неприятии авторитетов и со­глашательства для Эйнштейна обнаружилось большое преимущество. Он решил атаковать проблему извне, не испытывая пиетета и чувствуя себя свободным от бреме­ни ньютоновой парадигмы, которое давило на исследо­вателей, заставляя идти на компромиссы. Эти два реше­ния позволили молодому ученому развернуться в пол­ную силу. Можно назвать и третий фактор: его любовь к игре на скрипке и особенно к музыке Моцарта. Людям, восторгавшимся тем, как он чувствует Моцарта, Эйн­штейн отвечал: «Это у меня в крови». Он имел в виду, что играет эту музыку так часто, что она стала частью его, его сущности. Эйнштейну свойственно было тон­кое, глубинное понимание музыки. Неосознанно оно стало моделью для его подхода к науке: самые сложные явления и проблемы он обдумывал до тех пор, пока не приходил к столь же глубинному их пониманию.

Обычно мы видим в Эйнштейне крайнее выражение аб­страктного мыслителя, но на самом деле образ его мыш­ления был весьма и весьма конкретным — почти всегда его мысли выражались в ярких наглядных образах, свя­занных с предметами, которые мы постоянно видим перед собой: поездами, часами, лифтами. Оперируя та­кими конкретными образами, он снова и снова прокру­чивал в мыслях проблему, рассматривая ее во всех воз­можных ракурсах, и одновременно с этим гулял, общал­ся с людьми или рассматривал бумаги у себя в патентном бюро. Позже он признавался, что воображение и интуи­ция играли в его открытиях не в пример более важную роль, чем знание физики и математики. Если Эйнштей­ну и были свойственны какие-то необычные, из ряда вон выходящие качества, так это его незаурядное терпение, поразительное упорство и сила воли. Только после дол­гих и мучительных раздумий над одной проблемой, длившихся намного больше чем 10 тысяч часов, он до­стигал точки преобразования. Он пропускал через себя различные аспекты невероятно сложного и многофак­торного феномена, так что они становились частью его, а в результате происходило интуитивное озарение, объ­единяющее фрагменты в единое целое, — как, например, яркий образ, внезапно открывший ему глаза на относи­тельность времени. Две части разработанной Эйнштей­ном теории относительности следует считать, возмож­но, самыми великими из всех достижений человеческого интеллекта в истории, но это плод беспрецедентного упорного труда, а не какой-то необъяснимой и непости­жимой одаренности.

К мастерству ведут разные пути — проявив упорство и настойчивость, вы, несомненно, отыщете среди них тот, что лучше всего подходит вам.

Самое главное при этом — определить сильные стороны своего характера и ума и опираться на них. Для того чтобы подняться на высокий уровень мастерства, в любом случае необходи­мы многие часы практики, сосредоточенного и самозаб­венного труда. Достичь высот вряд ли удастся, если ра­бота не приносит радости и вам приходится тратить все силы на преодоление своих слабых сторон. Загляните в себя глубже, чтобы разобраться, в чем вы по-настоящему сильны, а что дается с трудом, — сделайте это по воз­можности объективно. Выявив свои сильные стороны, начинайте усердно и рьяно их развивать. Начав действо­вать в этом направлении, вы почувствуете прилив сил и вдохновения. Вас не будут сковывать условности или не­обходимость идти на компромисс, вам не придется тра­тить время на освоение того, что вам претит или просто не по душе. При таком подходе вы совершенно есте­ственно сумеете пробудить в душе творческие силы и интуицию.

Б.  Вспоминая свое детство в 1950-е, Темпл Грандин, страдавшая от рождения аутизмом, представляла лишь тьму и хаос. Еще она помнила, как часами лежала на пля­же, пересыпая песок и глядя, как песчинки струятся меж­ду пальцами. Она жила в постоянном напряжении и ужасе — любой резкий звук страшно пугал ее. Научить­ся говорить она смогла намного позже обычного, и уже тогда Темпл начала осознавать, как сильно отличается от других детей. Часто девочка оставалась одна, и нет ниче­го удивительного в том, что ее тянуло к животным, осо­бенно к лошадям. Они не просто составляли ей компа­нию — Темпл испытывала какое-то странное чувство солидарности, понимания с животными. Особенно по­любила она ездить верхом на ферме близ Бостона, где часто бывала в детстве. Сидя на лошади, девочка чувство­вала с ней особенно тесную связь.

Однажды летом маленькую Темпл отвезли в гости к те­тушке Энн, владелице ранчо в Аризоне. Оказавшись на ранчо, девочка сразу потянулась к коровам и могла часа­ми наблюдать за ними. С интересом она смотрела, как животным делают прививки, загоняя их для этого в осо­бый тесный загон — раскол. Боковые стенки загона сдав­ливали корову с двух сторон. Девочке объяснили, что так делают, чтобы успокоить испуганное животное.

Темпл припомнила, что и сама с раннего детства пыта­лась плотнее завернуться в одеяло или зарыться в подуш­ки, чтобы ощутить успокаивающее чувство сдавливания. Мягкое сжатие действовало на нее умиротворяюще, в точности как на коров. (В то же время, как и большин­ство детей-аутистов, Темпл плохо переносила, когда ее кто-то обнимал: слишком сильно было ощущение, что она не сможет вырваться из объятий, это пугало, и она начинала вырываться.) Девочка и раньше задумывалась о какой-то конструкции, вроде тесного домика, где ей было бы спокойно и хорошо. Сейчас, глядя на коров в загоне для прививок, она поняла, чего хочет. Темпл ста­ла уговаривать тетю разрешить ей войти в раскол, чтобы ее сжали с боков, как корову. Тетя согласилась. Целых полчаса Темпл наслаждалась тем, к чему всегда тянулась. Да и после этого весь день она испытывала необычный покой. Тогда-то девочка и поняла, что с коровами ее объединяет какая-то странная связь, почти родство, что ее будущая жизнь тоже каким-то образом будет связана с ними.

Заинтересовавшись природой такой связи, Темпл, став старшеклассницей, решила узнать о рогатом скоте по­больше. Еще ей хотелось понять, что чувствуют другие аутисты, дети и взрослые, одинаковы ли их ощущения. Литературы о крупном рогатом скоте, поведении и эмо­циях животных почти не нашлось. С аутизмом дело об­стояло иначе, и Темпл приступила к изучению вопроса, глотая книгу за книгой. Благодаря этому она пристра­стилась к чтению и занятиям наукой — исследование, за которое она взялась, позволило направить ее энергию в нужное русло и к тому же дало возможность больше узнать о мире вокруг. У Темпл обнаружилась редкая спо­собность полностью концентрироваться на изучаемом предмете.

Мало-помалу девушка начала лучше учиться и поступи­ла в школу-интернат для одаренных детей в Нью-Гемп­шире, где демонстрировала большие успехи в изучении психологии. Эту специализацию Темпл выбрала, по­скольку ее по-прежнему интересовал феномен аутизма: ей это явление было знакомо изнутри, не понаслышке, и это не могло не помочь в изучении аутизма с научных позиций.

По окончании школы-интерната девушка решила за­няться психологией уже всерьез, в Аризонском государ­ственном университете. Однако, вернувшись на юго­запад США и навестив тетушку на ранчо, она вспомни­ла свои детские впечатления, и любовь к коровам вспыхнула с новой силой. Не зная, правильно ли она поступает и к чему это может привести, Темпл, повину­ясь импульсу, перевелась на кафедру животноводства. Объектом своей научной работы она решила сделать крупный рогатый скот.

Темпл Грандин всегда отличало образное мышление — нередко, чтобы лучше понять слова, она старалась пред­ставлять их в виде картинок. Возможно, такая черта была результатом нестандартного устройства ее мозга. Вы­полняя работу на кафедре, она посетила пару животно­водческих хозяйств штата и была потрясена увиденным.

Темпл внезапно осознала, что способность мыслить зри­тельными образами свойственна, оказывается, далеко не всем людям. Чем еще объяснить совершенно непроду­манную, бессмысленную конструкцию большинства стойл, загонов, площадок для откорма и полное равно­душие к деталям, для нее совершенно очевидным?

Негодуя, она смотрела, как несчастные коровы толпой проходят сквозь расколы по скользким настилам. Она представляла, что должно чувствовать животное весом почти 600 кг, внезапно оступаясь и теряя равновесие на такой гладкой, чуть ли не полированной поверхности. Разумеется, коровы замедляли шаг и стопорились посре­ди мостков, а сзади напирали следующие, так что возни­кал затор. В одном из хозяйств все коровы при перегоне внезапно останавливались в одном и том же месте — явно в их поле зрения попадало что-то пугающее. Отче­го же никто не поинтересуется этим, не попытается вы­яснить, в чем дело? В другом хозяйстве Темпл стала сви­детельницей жуткой сцены, когда коров по наклонным мосткам загоняли в бассейн с дезинфицирующим рас­твором для уничтожения клещей и паразитов. Мостки были слишком крутыми и оканчивались высоко над во­дой. Несчастные коровы падали в воду вниз головой, за­хлебывались и тонули.

Под впечатлением увиденного девушка решила в каче­стве магистерской работы подготовить детальный анализ эффективности разных хозяйств и выдвинуть свои пред­ложения по их улучшению. Она посещала десятки ферм, каждый раз подолгу стояла возле расколов, наблюдая за реакцией коров, пока их клеймили или вакцинировали. Темпл подходила к животным, гладила их. Еще в детстве, катаясь на лошадях, она нередко чувствовала, как состоя­ние животного передается ей через касания рук и ног. Сейчас она испытывала то же самое и с коровами; при­жимаясь ладонями к их теплым бокам, она понимала, что это успокаивает и ее, и животных. Девушка заметила: если она спокойна, коровы тоже реагируют на нее спо­койно. Постепенно она все лучше представляла их со­стояние и ясно видела, что во многом поведение живот­ных обусловлено страхами, которых мы, люди, даже не замечаем.

Скоро для Грандин стало очевидно и то, что на кафедре животноводства, куда она перевелась, никого, кроме нее, не интересуют вопросы поведения животных, а тем бо­лее их эмоции и переживания — подобные материи счи­тались недостойными внимания ученых. Темпл тем не менее настаивала на этих линиях исследования — они интересовали ее и казались важными для будущей науч­ной работы. В поездки по животноводческим хозяйствам она теперь брала фотоаппарат. Зная, что копытные жи­вотные очень чувствительны к любым контрастам, появ­ляющимся в поле зрения, Темпл проходила по всем маршрутам стада, заходила в расколы и загоны, вставала на колени и делала черно-белые фотографии, стараясь понять, что видят животные. Камера запечатлевала все резкие контрасты в поле зрения коров — яркие солнеч­ные блики, глубокие пугающие тени, слепящие отблески от окна. Она была уверена: именно такие контрасты за­ставляют коров резко останавливаться в одних и тех же местах. Кое-где такой эффект могли произвести подве­шенная пластиковая бутыль или, к примеру, звякающая цепь — для коров это означало опасность.

Конечно, коровы не были приспособлены для жизни в такой среде — в крупных животноводческих хозяйствах с почти индустриальной обстановкой их инстинкты да­вали сбой, и они постоянно пребывали в состоянии стресса. Если напуганное животное инстинктивно ша­рахалось или еще как-то реагировало, это раздражало работников, а когда стадо подгоняли, страх коров лишь усиливался. Уровень смертности и травматизма на фер­мах был удручающе высок, а потери времени, когда пе­репуганные коровы устраивали затор и стадо не могло двигаться, просто поражали. И при этом Грандин пони­мала: исправить все это можно, и сделать это совсем не трудно.

Получив диплом, девушка стала предлагать свои услуги по улучшению конструкции и переоборудованию от­ кормочных площадок, загонов и прочего в животновод­ческих хозяйствах юго-запада США. Для скотобоен она разработала удобные, не такие травматичные платфор­мы для погрузки скота и куда более гуманные фиксато­ры, чем существовавшие до нее. Кое-что ей удалось улучшить благодаря вниманию к мелким деталям — на­пример, она придумала изгибать мостки, по которым перегоняют коров, чтобы те не видели ничего впереди и по бокам. В результате животные действительно стали вести себя намного спокойнее. В другом месте Темпл переоборудовала чан для дезинфекции, уменьшив угол наклона и проделав в цементе борозды, чтобы копыта не скользили. Теперь животным было куда легче сходить в воду. Помещение, где коровы обсыхали после процеду­ры, Темпл также реконструировала, убрав лишние раз­дражители.

Глядя, как Темпл колдует над дезинфекционным бассей­ном, работники ферм посмеивались над чувствительной барышней, «сюсюкающей» со скотиной. Они смотрели на нее, как на пришельца с Марса. Но вот проект был за­вершен, и опытные скотоводы раскрыв рты смотрели, как коровы спокойно, не упрямясь, подходят к чану и погружаются в раствор. В кои-то веки дело обошлось без травм и тем более гибели животных, к тому же не при­шлось тратить время на устранение заторов, и не было ни одного случая паники в стаде. Такими же эффектив­ными оказались и все остальные проекты Темпл, что вскоре позволило ей завоевать авторитет даже среди опытных работников-скептиков. Постепенно ее имя ста­новилось известным в среде профессионалов. Если учесть, что таких успехов добилась девушка-аутистка, в прошлом считавшаяся чуть ли не полным инвалидом, можно понять, что эти достижения наполняли ее чув­ством глубокой гордости.

Шли годы, Грандин набиралась опыта в своей области, постоянно контактируя с животными и продолжая ис­следовать их поведение. Кроме крупного рогатого скота, теперь она занималась и другими сельскохозяйственны­ми животными, например свиньями, а со временем даже антилопами и лосями. Теперь к ней как к признанному авторитету обращались за консультациями фермы и зоо­парки.

Казалось, Грандин наделена мистическим шестым чув­ством, умеет читать мысли животных и обладает сверхъ­естественной способностью успокаивать их. Она и сама чувствовала, что достигла уровня, когда может улавли­вать оттенки состояния и чуть ли не читать мысли всех этих животных. Ощущение это основывалось как на се­рьезных научных исследованиях самой Грандин, так и на ее постоянных попытках проникнуть во внутренний мир животных. Например, она определила и доказала, что память и рассудочная деятельность у животных намного более развиты, чем считалось до сих пор, что животные обладают высокими способностями к обучению, однако мыслят они в основном образами. Нам, конечно, трудно представить такое, но до появления языка и мы думали примерно так же, картинками.

Расстояние между живот­ными и собственно человеком оказалось вовсе не таким большим, как принято считать, и это открытие завора­живало Грандин.

Работая с коровами, Темпл понимала их настроение по взгляду, движению ушей, прикасаясь к шкуре, чувствова­ла их напряжение. Изучая рассудочную деятельность животных, она не могла отделаться от странной мысли, что во многих отношениях они напоминают людей, страдающих аутизмом. Сканирование ее собственного мозга показало, что зоны, отвечающие за страх, у нее в три раза превышают норму. Ей постоянно приходилось справляться с чувством беспокойства, оно посещало ее куда чаще, чем большинство людей, а в окружающем мире ей то и дело виделись какие-нибудь угрозы. Коро­вы, будучи видом-жертвой, также постоянно держатся настороже и всего опасаются. Возможно, ее собственные увеличенные центры страха, рассуждала Грандин, это напоминание о прошлом, когда люди были просто- напросто добычей. Сейчас эти реакции у нас в основном подавлены или скрыты, но ее мозг из-за аутизма вернул себе это древнее свойство. Темпл отмечала и другие сходные черты между коровами и людьми с аутизмом, например склонность — почти на уровне зависимости — придерживаться привычных ритуалов и повторяющихся действий.

Такие размышления напомнили Темпл о ее былом инте­ресе к психологии аутизма, и она занялась углубленным изучением не только этого предмета, но и нейробиоло­гии. Ее опыт — опыт человека с аутизмом, сумевшего преодолеть это состояние, многого добиться и сделать серьезную научную карьеру, — открывал уникальные возможности в изучении этой темы. Темпл могла, как и раньше работая с животными, исследовать предмет и из­вне (наука), и изнутри (личный опыт и эмпатия — спо­собность сопереживать, ставя себя на место другого). У нее была возможность знакомиться с научной литера­турой по аутизму, изучать последние новинки и сопо­ставлять их с собственным опытом. Она могла освещать такие аспекты своего состояния, которые не мог ни опи­сать, ни испытать ни один ученый. Энергично взявшись за дело, Грандин глубоко изучила предмет, написала о своем состоянии статьи и книги, а вскоре стала популяр­нейшим консультантом и лектором, не говоря уже о том, что у молодых людей с аутизмом появился блестящий пример для подражания.

Оглядываясь на свою прошлую жизнь, Темпл Грандин испытывала странное чувство. Она вынырнула из мрака и хаоса своих ранних лет в тисках аутизма отчасти бла­годаря своей любви к животным и желанию понять их. Поездка на тетушкино ранчо и первое близкое знаком­ство с крупным рогатым скотом послужили толчком к тому, чтобы она заинтересовалась наукой, а это открыло ей путь для изучения собственно феномена аутизма. Снова вернувшись к животным, уже в профессиональ­ной деятельности, благодаря научному подходу и вни­мательному наблюдению Темпл разрабатывала новатор­ские проекты оборудования животноводческих хозяйств и делала уникальные открытия. Открытия эти снова вер­нули ее к изучению аутизма, к области, где она опять, уже на новом уровне, могла использовать свой богатый научный опыт и нестандартное мышление. Казалось, сама судьба постоянно направляет, подталкивает ее в определенном направлении — туда, где она могла рабо­тать, проявляя свои необычные способности, занимать­ся исследованиями и добиваться удивительных резуль­татов, двигаясь к успеху своим непростым и неординар­ным путем.

Для таких людей, как Темпл Грандин, возможность до­стичь мастерства хоть в какой-то области обычно счита­ется несбыточной мечтой. На пути любого, кто страдает аутизмом, громоздятся непреодолимые препятствия. И все же у нее получилось: ей удалось пробиться к двум областям знания и в каждой ярко себя проявить. Конеч­но, можно отмахнуться и счесть, что это результат везе­ния, слепого случая, но не следует забывать, что даже в раннем детстве Темпл интуитивно постигала свои силь­ные стороны — любовь к животным и способность чув­ствовать их настроение, яркое образное мышление, спо­собность концентрироваться и сосредотачиваться на одной теме — и активно опиралась на них. Это вдохнов­ляло ее и одновременно придавало сил, помогая выдер­живать нападки и издевки сомневающихся, всех, кому она сама казалась ненормальной, больной, а предмет ее исследования — никому не нужным. Работая в сфере, где можно было реализовать свои природные склонно­сти и специфический склад ума, Темпл получила воз­можность все глубже вникать в избранную тему, а в ре­зультате добилась поразительных результатов в понима­нии психологии животных. Став мастером в этом деле, она не остановилась, но пошла дальше, применив свои знания в изучении аутизма.

Важно понимать: часто то,

достигнем ли мы успеха на пути к мастерству, зависит от самых первых шагов.

Дело тут не только в доскональном знании избранной области, но и в том, чтобы чувствовать свои сильные стороны, особенности склада ума и уникальные черты. Кому-то, пожалуй, умение сопереживать животным или «не таким, как все» людям не покажется полезным навыком или тем более талантом, но в действительно­сти, это и полезный навык, и талант. Эмпатия играет важнейшую роль в обучении и процессе познания. Даже ученые, известные своей объективностью, погру­зившись в размышления, отождествляют себя в момент озарения с изучаемым субъектом. Другие качества, ко­торыми мы, возможно, обладаем — склонность к об­разному мышлению, например, — тоже являются по­тенциально сильными сторонами, а не слабостью или дефектом. Вся проблема в том, что мы, люди, по боль­шей части убежденные соглашатели и конформисты. Над качествами, выделяющими нас из общей массы, окружающие нередко подсмеиваются, а учителя, быва­ет, бранят нас за них. Например, человек с обострен­ным зрительным восприятием, которому проще выра­жать мысли образами, чем словами, рискует прослыть косноязычным. Оглядываясь на подобные суждения, боясь, что на нас навесят ярлык, мы начинаем видеть в своих сильных сторонах недостатки и пытаемся от них избавиться. Но

любая наша оригинальная черта или изюминка — как раз то, на что нужно обращать самое пристальное внимание и опираться, восходя к верши­нам мастерства.

Мастерство можно сравнить с плаванием — очень труд­но плыть вперед против течения, а тем более создавая са­мому себе помехи. Выявите свои сильные стороны и пользуйтесь ими для движения вперед.

3. Измените себя через практику — «автопилот»

Сесар Родригес

Как уже рассказывалось во второй главе, после оконча­ния Цитадели Сесар Родригес принял решение пройти курс по подготовке военных летчиков ВВС США. Но вскоре ему пришлось столкнуться с суровой реально­стью: от природы он не был создан летчиком. В группе такими избранниками судьбы считались несколько пар­ней, которых называли «золотыми парнями». Казалось, в них изначально была заложена некая ловкость для поле­тов на высоких скоростях. Они были в своей стихии.

Летать Родригесу нравилось с самого начала, теперь же у него появилась цель. Он твердо решил стать летчиком- истребителем — это была самая престижная специаль­ность в ВВС. Но чтобы достичь этой цели, ему требова­лось всеми правдами и неправдами подняться до уровня одаренных курсантов. Проблема заключалась в том, что Сесар слишком быстро «перенасыщался», у него просто голова шла кругом от всей этой разнообразной инфор­мации, которой должен был оперировать пилот.

На этом этапе основной задачей для него было научить­ся быстро ориентироваться в приборах, считывать пока­зания и при этом постоянно контролировать положение самолета в небе. Растерянность, потеря контроля, отсут­ствие четкого понимания ситуации могли стать фаталь­ными. Выполнить эту задачу можно было только одним способом — проходя бесконечные многочасовые трени­ровки на тренажерах и совершая учебные полеты до тех пор, пока навыки не будут доведены до полного автома­тизма.

Раньше, в колледже, Родригес занимался спортом, и по­тому он знал, как важны практика и повторение. Однако тут все было гораздо сложнее, чем в любом виде спорта да и вообще в любом деле, которым он когда-либо пы­тался овладеть.

Когда он наконец научился свободно пользоваться при­борами, пришлось решать еще одну непростую задачу: учиться выполнению различных воздушных маневров, таких как «бочка», и вырабатывать у себя особое умение мгновенно определять, какая нужна скорость, а для это­го необходимо было научиться быстро считать в уме.

«Золотые парни» без усилий в считаные дни овладели навыками, но Родригесу приходилось бесконечно начи­нать снова и снова. Каждый раз, как он залезал в кабину, требовалась полная концентрация всех сил. В какой-то момент ему показалось, что иногда его тело опережает

голову — некоторые операции удавалось проделать ав­томатически: пальцы будто интуитивно чувствовали, что им нужно делать во время маневра. Сесар изо всех сил стремился воспроизвести это ощущение, вернуть его уже сознательно.

Когда был достигнут и этот уровень, Родригесу пред­стояло следующее испытание: учиться летать в строю, координируя свои действия с другими пилотами. Поле­ты в строю означали, что теперь придется напрячь все силы и использовать разом все свои навыки. Сложность предстоящей задачи была так велика, что у Родригеса снова голова шла кругом. С другой стороны, управляя самолетом, он испытывал бьющую через край радость. Кроме того, интересно было попробовать себя, прове­рить, сможет ли он работать в команде, да и преодоле­вать трудности ему нравилось.

Родригес обнаружил, что, учась контролировать самолет и выполнять сложные маневры, он попутно выработал у себя способность к полной концентрации внимания. Те­перь он мог одновременно следить за всеми приборами и параллельно контролировать общую ситуацию. Благо­даря этому дальнейшее обучение шло легче, осваивать каждый новый навык становилось все проще.

Постепенно, благодаря упорным тренировкам, Сесар Родригес стал одним из лучших в своем классе и был включен в число немногих курсантов, кого признали до­стойными служить летчиками-истребителями. Но впе­реди оставалось еще одно испытание: участие в широко­масштабных учениях всех родов войск. Чтобы успешно действовать в рамках сложно организованной военной операции, одновременно проходящей на земле, в возду­хе и на воде, нужно было понимать всю миссию в целом. От Родригеса и других участников требовались отточен­ные навыки и полнейшая концентрация.

Во время этих учений Сесара время от времени стало посещать новое ощущение: ему больше не нужно было сосредоточенно наблюдать за каждой деталью полета и отслеживать каждое свое движение — он воспринимал всю картину в целом и инстинктивно чувствовал, как в нее вписаться. По сути, это было ощущение власти, пусть даже мимолетное. Он даже заметил, что опережает тех самых «золотых парней»: постоянно выезжая за счет своих природных способностей, они несколько рассла­бились и не имели шанса выработать у себя столь высо­кую способность к концентрации, какой достиг Сесар. Во многих отношениях он не только догнал, но и пре­взошел их. После участия в нескольких учениях Родри­гес приобрел устойчивую репутацию лучшего.

Девятнадцатого января 1991 года Родригесу пришлось пройти окончательную проверку своего мастерства, вы­работанного длительными тренировками и занятия­ми, — всего несколько минут, но они могли обойтись ему очень дорого. Несколькими днями ранее США вме­сте с войсками союзников начали операцию «Буря в пу­стыне» в качестве ответных действий на вторжение Сад­дама Хусейна в Кувейт. Утром 19-го числа Родригес и его ведомый, Крэйг Андерхилл по прозвищу Крот, вы­летели в Ирак в составе ударного отряда из тридцати боевых самолетов — они направлялись к целям близ Баг­дада. Для Родригеса это было первое боевое задание. Летя на истребителях F-15, они с Кротом с дальнего рас­стояния заметили пару истребителей МиГ иракских ВВС и решили преследовать их. Однако через несколько се­кунд стало ясно, что их заманили в ловушку — пресле­дуемые превратились в преследователей, и два МиГа те­перь неслись на них с неожиданных позиций.

Видя, что вражеские самолеты приближаются, Родригес внезапно отсоединил свои топливные баки, чтобы до­стичь большей скорости и маневренности. Затем он спи­кировал к земле, ниже уровня летевшего к нему МиГа, делая все возможное, чтобы противнику было сложнее засечь его на радаре, в том числе он даже накренял ма­шину под прямым углом к земле, чтобы изображение на радаре было как можно более узким. Не видя его на экра­не, иракцы не могли запустить в него ракету. Все проис­ходило мгновенно. В любую секунду Родригеса мог вы­дать собственный радар, и тогда гибель была бы неиз­бежна. Исправить положение можно было только одним способом: уклоняться от МиГа, пока тот не приблизится для ведения огня, и вовлечь его в воздушный бой — «круговую схватку», которая в современных военных действиях была редкостью.

Почти неосознанно Родригес старался потянуть время, давая напарнику возможность прийти на помощь. Какое- то шестое чувство подсказывало ему, что Крот следует за ним, хотя и на значительном расстоянии. Но задержка вместо помощи принесла новую опасность — на сцену вышел второй МиГ.

Сесар испробовал все маневры уклонения, которым учился. Он видел, как МиГ подлетает все ближе и ближе, когда вдруг услышал сообщение Крота, который теперь совершал маневр, занимая боевую позицию. Оглянув­шись через плечо, Родригес увидел, как вражеский МиГ взрывается — по нему ударила ракета Крота. Разверну­лась погоня, все шло так, как и рассчитал Родригес, но не было ни секунды, чтобы перевести дух. Второй МиГ стремительно приближался.

Крот взмыл на высоту в 20 тысяч футов. Когда МиГ все- таки спикировал на самолет Родригеса, иракский пилот почувствовал присутствие над собой самолета Крота и начал маневрировать вверх и вниз, пытаясь избежать ло­вушки и не попасть между двумя самолетами. Используя момент замешательства, Родригес сумел войти в радиус разворота МиГа. Схватка перешла в классический воз­душный бой, когда один самолет старается сесть на хвост другому на расстоянии стрельбы, приближаясь к земле с каждой успешной петлей. Они кружили и кружили во­круг друг друга. Наконец, на расстоянии 3600 футов, по­лучив показания радара, Родригес сумел выстрелить по МиГу. Иракский пилот начал трудный маневр уклоне­ния, направив машину к земле, переворачиваясь и стара­ясь развернуться в обратном направлении, чтобы нако­нец вырваться, но за несколько секунд боя он потерял представление о том, насколько они приблизились к зем­ле, и рухнул вниз, в пустыню.

Крот и Родригес вернулись на базу, чтобы доложить ко­мандованию о выполненном задании. Уже потом, про­сматривая видеозаписи схватки, Родригес поймал себя на странном ощущении. Он, оказывается, не мог вос­произвести в памяти ни одного момента боя. Все про­изошло слишком быстро. Весь бой с МиГами занял не больше трех-четырех минут, а финальная схватка — во­обще всего несколько секунд. Конечно, во время боя Се­сар о чем-то думал, что-то соображал, ведь ему удалось выполнить несколько почти идеальных маневров. Но он, к примеру, не мог вспомнить, когда принял решение от­соединить топливные баки, — и как ему вообще пришла в голову такая идея? Наверное, чему-то подобному их учили, и каким-то образом это всплыло в памяти. Что и говорить, идея эта осенила его как нельзя более вовремя и просто-напросто спасла ему жизнь. Маневры уклоне­ния, которые Родригес выполнял во время схватки с пер­вым МиГом, поразили его командиров, настолько опера­тивно и безукоризненно они были выполнены. Его вос­приятие ситуации во время боя было исключительно острым, он висел на хвосте у противника на все повы­шающейся скорости и при этом не упустил из виду пу­стыню внизу, к которой приближались самолеты. Как объяснить все эти маневры, которые он и вспомнить-то едва ли мог? Родригес знал только, что страха не испы­тывал, но ощутил интенсивный выброс адреналина, по­зволивший его мозгу и телу действовать в полной гар­монии, соображая, что нужно делать, принимая решения и действуя в считаные доли секунды — слишком малый отрезок времени, чтобы все это можно было успеть про­анализировать.

В течение трех дней после боя Сесару не удавалось за­снуть — адреналин все еще циркулировал в его крови. Он понял, что человек обладает скрытыми психически­ми возможностями, которые пробуждаются в такие вот драматические моменты, выводя сознание на более вы­сокий уровень концентрации.

Во время операции «Буря в пустыне» Родригес сбил вто­рой самолет, затем, в 1999 году, в Косово, третий —больше, чем любой другой пилот США за последние де­сятилетия, — и заработал неофициальное звание «По­следнего американского аса».

В повседневной, сознательной жизни мы, как правило, проводим четкое различие между сферой психической и телесной. Мы думаем о своем теле и физических дей­ствиях. Животные такого деления не знают. Начиная обучаться какому-то навыку, в котором есть физический компонент, это разделение поначалу проявляется еще отчетливее. Приходится думать о каждом шаге, отслежи­вать каждое свое движение. Все выходит медленно, не­ловко и неуклюже. По мере того как мы нарабатываем опыт и появляется некоторая сноровка, мы замечаем, на­сколько быстрее и лучше у нас получается, если времена­ми голова отключается от участия в процессе, давая воз­можность телу действовать «на автопилоте». После таких прорывов становится ясно, к чему стремиться. Если же мы тренируемся достаточно долго, доводя навык до ав­томатизма, начинает казаться, что тело и разум действу­ют сообща.

Обучаясь такому непростому искусству, как управление современным самолетом во время боя, нужно освоить и отработать по отдельности, один за другим, множество простых двигательных навыков. Всякий раз, когда один из этих навыков бывает доведен до автоматизма, разум освобождается и может переходить к освоению следую­щего. К концу, когда все простые движения наконец освоены и отточены, мозг успевает переработать огром­ный объем информации, и вся она усваивается нервны­ми клетками, образуя новые связи и меняя тем самым их структуру. Иными словами, информация становится ча­стью нервной системы. Сложный комплекс движений теперь заложен в нас и действует на бессознательном уровне. Мы не перестаем мыслить, но это происходит на качественно ином уровне — тело и разум сливаются в единое тело. Мы изменились. Мы наделены таким разумом, который позволяет нам приблизиться к воз­можности животных действовать импульсивно, но толь­ко достигается это через сознательную, осмысленную и упорную практику.

Современной западной культуре свойственно недооце­нивать значение упражнений, практики. Мы предпочи­таем заблуждаться, ведь так хочется верить, что любые успехи достижимы без усилий, что они — знак природ­ной одаренности или сверхъестественного гения. До­биваться всего упорным трудом и длительными упраж­нениями — но это же так банально и совершенно не вдохновляет! Сама мысль о том, что для достижения ма­стерства требуется потратить на монотонную работу от десяти до двадцати тысяч часов, нам неприятна. Но по­верьте, эти предрассудки играют против нас. Они утаи­вают тот факт, что высот мастерства, оказывается, может достичь любой, кому хватит настойчивости и твердости, а ведь это истина, способная вдохновить каждого из нас на дерзания и привести к победе.

Пора уже отказаться от предубеждения, отвращающего нас от идеи упорного труда и сознательных усилий, — отбросьте его, и вы увидите, какой мощи, каких высот можно достичь благодаря практике и дисциплине. По­пытайтесь увидеть в этом источник подлинного вдох­новения и возможность чудесного преображения. Спо­собность овладевать сложными навыками путем фор­мирования нервных связей в мозге — плод миллионов лет эволюции и источник всех наших материальных и культурных достижений. Впервые ощутив непостижи­мое единство тела и души, которое появляется уже на начальных этапах обучения или тренировок, мы оказы­ваемся на подступах к этой силе. Мозг наш так устроен, что подталкивает нас в этом направлении, вызывает же­лание двигаться дальше, развивать свое могущество, продолжая практиковаться. Верх беспечности, настоя­щее безумие — отказываться от этого подарка приро­ды. Результатом может стать серый и унылый мир, в ко­тором ни у одного человека не хватает терпения для того, чтобы овладеть сложными навыками мастера. Мы — как личности — должны превозмогать эту сла­бость, всячески противиться ей и стремиться к преоб­ражению и силе, достижимой благодаря терпению и практике.

4. Постигайте детали — жизненная сила.

Леонардо да Винчи

Будучи внебрачным сыном нотариуса Пьеро да Винчи, Леонардо да Винчи был лишен возможности учиться в университете медицине или юриспруденции и сделать карьеру в «приличной» профессии. Мальчика, подраста­ющего в городке Винчи близ Флоренции, не слишком обременяли уроками. Он постоянно пропадал в окрест­ностях городка, где облазил каждый уголок леса, восхи­щаясь скалами и водопадами. Красота и невероятное многообразие природы поражали маленького Леонардо. В доме нотариуса водилась, разумеется, бумага (которая, повторим, по тем временам была редкостью). Мальчику хотелось запечатлеть все, что видел на прогулках, и он стал таскать бумагу из отцовских запасов.

Уйдя из дому, Леонардо садился где-нибудь на камень и рисовал насекомых, птиц, цветы — все, что понравится. Никто не учил его рисовать. Он просто переносил на бумагу то, что видел, и вскоре понял, что это не так про­сто и для того, чтобы ухватить сходство, надо как следу­ет подумать.

Леонардо становился все более наблюдательным, учил­ся обращать внимание на такие мелочи и подробности, по которым глаз часто скользит, не замечая их. Напри­мер, зарисовывая цветы, он видел теперь тонкие разли­чия между формой и расположением тычинок у раз­ных видов растений. Мальчик приглядывался к измене­ниям, происходившим с растением, готовившимся зацвести, и запечатлевал их в сериях последовательных рисунков. Он так углублялся в детали, что улавливал даже тончайшие, мимолетные детали, казалось, его взгляду открывалось то, что наполняло эти растения изнутри, делая их живыми и неповторимыми. Вскоре рисование и размышления стали для Леонардо сино­нимами, настолько эти два процесса слились в его со­знании. Изображая окружающие его предметы, он приходил к их пониманию.

Успехи мальчика в рисовании были настолько явными и поразительными, что отец принял решение отдать его в подмастерья к одному из многочисленных флорен­тийских художников. Искусство было одним из немно­гих достаточно почтенных занятий, доступных для вне­брачного ребенка. В 1466 году, воспользовавшись своей репутацией известного во Флоренции нотариуса, сер Пьеро определил четырнадцатилетнего сына на хоро­шее место — учеником в мастерскую великого живо­писца Верроккьо. Для Леонардо такой поворот был на­стоящим подарком судьбы. Верроккьо, глубоко проник­нутый свойственным той эпохе духом просвещения, к обучению подходил основательно, с серьезностью уче­ного. В мастерской были расставлены гипсовые фигу­ры, задрапированные в разные ткани. Ученики должны были сосредоточенно изучить каждую складку и пада­ющую тень, чтобы научиться правильно и реалистично изображать их. Леонардо эти занятия пришлись по сердцу, и уже скоро для Верроккьо стало очевидно, что юный ученик поразительно внимателен, подмечает ма­лейшие детали.

К 1472 году Леонардо был уже одним из первых помощ­ников мастера, помогал ему в работе над масштабными полотнами и брал на себя значительную долю ответ­ственности. В «Крещении Христа» Верроккьо поручил Леонардо написать фигуру одного из двух стоящих в стороне ангелов; эта картина сохранилась до наших дней и является первым образцом живописной работы да Вин­чи. Увидев ангела, Верроккьо был ошеломлен. Лицо было написано так, как никому раньше не удавалось: не­постижимо живое и одухотворенное, оно буквально све­тилось.

Недавнее рентгенологическое обследование полотна от­крыло кое-какие секреты юного Леонардо и объяснило то, что показалось Верроккьо волшебством. Его ученик наносил краску тончайшими слоями, мелкими, почти неразличимыми мазками. Постепенно он накладывал слой за слоем, каждый последующий чуть темнее преды­дущего. Используя такую технику и экспериментируя с разными красящими пигментами, да Винчи нашел спо­соб изображения нежных очертаний живой плоти. Из-за наложения тонких полупрозрачных слоев свет, падав­ший на картину, проникал, казалось, в глубь ангельского лица, освещая его изнутри.

Это говорит о том, что на протяжении шести лет, про­веденных в мастерской, юноша усердно трудился, про­водя сложные исследования и эксперименты с различны­ми красителями. Он отрабатывал и совершенствовал способы нанесения краски на холст, стремясь получить живое, объемное изображение, передать характерные черты разных материалов. Очевидно, немало внимания уделял он и изучению строения человеческого тела, фак­туре кожи, волос. Можно представить, насколько терпе­лив был Леонардо, как он, должно быть, любил эту кро­потливую, обстоятельную работу.

Спустя годы, уже оставив мастерскую Верроккьо и сде­лав себе имя, Леонардо да Винчи выработал некие прин­ципы, своего рода философию, которой руководство­вался в художественном творчестве, а позднее и в науч­ной работе. Он замечал, что другие художники, как правило, начинают работу с общего абриса, эскиза кар­тины, которую намеревались написать, желая произвести на зрителей определенное эмоциональное или духовное впечатление. Сам Леонардо был устроен по-другому. Он начинал работу с подробной проработки мельчай­ших деталей — разных форм носа, изгиба губ, передаю­щего настроение, вен на руке, замысловатых узлов на стволах деревьев. Эти детали, мелочи восторгали его. Он полагал, что, изучая и понимая их, можно приблизиться к пониманию самых сокровенных тайн природы, к за­мыслу Творца, вдохнувшего жизнь в каждое создание, в каждую форму живой материи. Кости кисти или очерта­ния губ вдохновляли его, вызывая не меньшее благого­вение, чем картина на религиозный сюжет. Живопись для него была исследованием, поиском тайны жизнен­ной силы, пронизывающей и одухотворяющей все в при­роде. Леонардо верил, что только так он может создавать проникновенные произведения, исполненные живого чувства. А чтобы этот поиск увенчался успехом, да Вин­чи не жалел времени на постоянную работу, изобретая все новые упражнения и выполняя их с неослабевающим рвением.

Днем Леонардо выходил на длительные прогулки по го­роду и окрестностям, цепким взглядом всматриваясь в детали, подмечая малейшие мелочи в мире вокруг себя. Он приучил себя обращать внимание на изменения и новшества в каждом знакомом предмете, который видел. По ночам, прежде чем отойти ко сну, он мысленно про­сматривал увиденное днем, откладывая в памяти. Лео­нардо был захвачен идеей ухватить самую суть человече­ских лиц во всем их великолепном разнообразии. Поэ­тому он любил наведываться в самые неожиданные места, где можно было найти разные типажи, — публичные дома, кабаки, тюрьмы, больницы, молельни, деревенские праздники. Блокнот всегда был у художника под рукой, так что в любой момент он был готов запечатлеть лица хохочущие, гримасничающие, искаженные болью, выра­жение блаженства или злобную ухмылку. Привлеченный необычным типом лица или физическим недостатком, Леонардо мог пойти следом за человеком, случайно встреченным на улице, рассмотреть его, а затем зарисо­вать по памяти. На листе бумаги он мог изобразить де­сятки разных профилей. Кажется, особенно привлекали художника рты и губы — они на его рисунках получа­лись не менее выразительными, чем глаза. Подобные упражнения Леонардо повторял постоянно, возвращаясь к ним в разное время дня, чтобы убедиться, что сумел уловить разные эффекты, игру света на человеческом лице.

Когда да Винчи писал свою великую «Тайную вечерю», его патрон, герцог Миланский, разгневался из-за того, что живописец не мог закончить работу в срок и просил перенести сроки. Казалось, все уже готово, оставались пустяки — дописать лицо Иуды, — но Леонардо все не мог подыскать натурщика, который бы его удовлетво­рил. Он бродил по самым заброшенным закоулкам Ми­лана, надеясь увидеть там злодея, чье выражение лица было бы достойно Иуды, но поиски ничего не дали. Услышав это объяснение, герцог смягчился, а вскоре Леонардо наконец посчастливилось натолкнуться на то, что искал.

Так же ревностно относился он и к правдивому изобра­жению человеческих фигур и предметов в движении. Он считал, что жизнь — это непрестанное движение и по­стоянные изменения. В неподвижных изображениях ху­дожнику удавалось передать ощущение динамичного движения. Еще в детстве он не мог оторвать глаз от зре­лища текущей воды, впоследствии же достиг совершен­ства в изображении водопадов, порогов, пенящихся во­дных потоков. Наблюдая за людьми, Леонардо мог часами сидеть на обочине дороги, присматриваясь к движению прохожих. Торопливыми штрихами он набрасывал фи­гуры, схватывая повороты, движения, позы, останавли­вая мгновение. (Он достиг такого мастерства, что делал подобные наброски с непостижимой скоростью.) Дома, уже без спешки, он наполнял контуры эскизов объемом. Чтобы еще больше отточить свое мастерство и научить­ся схватывать движение на лету, Леонардо изобретал все новые упражнения. В одной из его записных книжек есть, к примеру, такая пометка: «Завтра сделать несколь­ко силуэтов из картона в разных позах и подбрасывать с террасы вверх. Зарисовывать движения, которые совер­шает каждый из них на разных стадиях падения».

Жадное стремление Леонардо к познанию самой сути жизни через изучение подробностей и деталей подвело его к серьезному изучению анатомии человека и живот­ных. Ему хотелось знать предмет досконально и, изобра­жая человека или кошку, представлять, как они устроены и внутри, и снаружи. Он собственноручно вскрывал трупы, распиливал кости и черепа, с религиозной исто­востью посещал судебные аутопсии, внимательно и при­стально изучал строение мышц и нервов. Его анатомиче­ские зарисовки намного опередили свое время по точ­ности и реализму.

Другим художникам из-за этого повышенного внима­ния к мелочам Леонардо казался чудаком, если не безум­цем, однако в его законченных произведениях можно за­метить и почувствовать результаты такой неустанной работы. Ни у одного из его современников пейзаж на заднем плане не выписан с такой тщательностью. Каж­дый цветок, ветка, листик или камень изображены лю­бовно, всё пронизано жизнью. Но эти задние планы нес­ли не чисто декоративную функцию. Применяя эффект, известный как сфумато (одна из отличительных особен­ностей письма Леонардо), художник смягчал, приглушал отдельные фрагменты фона до такой степени, что они казались воздушными, окутанными дымкой и почти сли­вались с фигурой на переднем плане, создавая особый волшебный эффект. В этом нашла воплощение идея Лео­нардо о том, что все в жизни взаимосвязано и так или иначе соединено.

Лица женщин на портретах Леонардо производили уди­вительное воздействие на зрителей, особенно на муж­чин, которые, случалось, могли воспылать любовью к изображенным в религиозных сценах женским персона­жам. Между тем в выражении лиц не было чувственно­сти, но загадочные улыбки и удивительная, светящаяся кожа производили сногсшибательный эффект.

Леонар­до не раз приходилось слышать истории о юнцах, кото­рые тайком пробирались в чужие дома, где висели его полотна, чтобы упасть у ног изображенных там оболь­стительных женщин или припасть к их губам.

Прославленная «Мона Лиза» была повреждена еще в прошлом многократными попытками расчистить и ре­ставрировать ее, поэтому сейчас нам трудно представить, какой она была изначально и чем поражала современни­ков. К счастью, мы располагаем свидетельством Вазари, описавшим картину еще до того, как она была безнадеж­но изменена: «Ресницы, сделанные наподобие того как действительно растут на теле волосы, где гуще, а где реже, и расположенные соответственно порам кожи, не могли бы быть изображены с большей естественностью. Нос с его прелестными отверстиями, розоватыми и неж­ными, кажется живым. Рот, слегка приоткрытый, с края­ми, соединенными алостью губ, с телесностью своего вида, кажется не красками, а настоящей плотью. В углу­блении шеи при внимательном взгляде можно видеть биение пульса».

Спустя несколько столетий после смерти Леонардо его произведения продолжают восхищать, волновать и заво­раживать зрителей. Многих охранников, нанимающихся в музеи по всему миру для того чтобы стеречь произве­дения Леонардо, приходится увольнять из-за их стран­ного, напоминающего одержимость отношения к карти­нам. Произведения Леонардо чаще других становятся жертвами вандалов — это лишний раз указывает на уди­вительную силу его искусства, возбуждающего в людях сильнейшие, подчас неодолимые эмоции.

Серьезнейшей проблемой для художников эпохи Лео­нардо да Винчи был постоянный прессинг и необходи­мость представлять заказчикам все новые и новые произ­ведения. Приходилось поддерживать довольно высокий темп, чтобы не остаться без заказов и постоянно быть на виду у публики. Это не могло не влиять на качество ра­боты. Появился даже стиль, следуя которому живописцы могли, не тратя много времени, создавать на своих хол­стах эффекты, производившие большое впечатление на поверхностную, неискушенную публику. Для достиже­ния таких эффектов годились яркие краски, необычные композиции и сочетания цветов, драматичные, с теа­тральным пафосом сцены. Были и неизбежные потери — художники вынужденно пренебрегали деталями, выпи­сывая фон и даже самих людей, изображаемых на пор­третах. Цветам, деревьям, кистям рук не уделялось большого внимания — отвлекать от них взгляд зрителя был призван поверхностный глянец. Юный Леонардо заметил эту тенденцию сразу, как только приступил к ра­боте в мастерской, и ужаснулся. Причин тому было це­лых две — он терпеть не мог спешку в любом деле и обо­жал погружаться в детальное изучение каждого предме­та, любил подробности как таковые. Поверхностные эффекты не интересовали его. Им двигал жадный инте­рес к жизни, стремление познать разные ее формы, по­нять их изнутри, ухватить, постичь наполняющую их силу и как-то суметь перенести все это на плоскую по­верхность. Так и получилось, что, не вписавшись в об­щую тенденцию, Леонардо пошел своей дорогой, на ко­торой соединились наука и искусство.

На этом пути ему поневоле пришлось стать энциклопе­дистом, или, как он сам это называл, «универсалом», ибо о каждой вещи, каждом объекте он хотел узнать со всех сторон, и знания эти приходилось приумножать и рас­ширять постоянно, пока оставалось в мире то, что мож­но было изучать. Благодаря такой истовой сосредото­ченности на деталях этого мира, Леонардо да Винчи прозревал суть самой жизни, и это свое понимание уди­вительной жизненной силы смог передать дальше, доне­сти до нас в своих шедеврах.

Занимаясь своей собственной работой, следуйте путем Леонардо. Как правило, людям не хватает терпения на то, чтобы погрузиться в тему, впитывая тончайшие ню­ансы и штрихи, являющие собой неотъемлемую часть дела. Многих посещает искушение сделать ставку на яр­кие, но поверхностные эффекты и поднять шумиху. Они мыслят грубыми мазками кисти, работают наспех. И пре­небрежение деталями неизбежно выявляется в конечном результате труда — произведения не производят на пу­блику глубокого впечатления, оставляют равнодушны­ми, если они и привлекают внимание, то лишь поверх­ностное и минутное.

Отнеситесь к плоду своей работы иначе — это ваше де­тище, оно живо, оно обладает своим лицом, своим ха­рактером. Оно может быть красочным, харизматичным, а может получиться бледным и безжизненным.

Например, персонаж романа станет для читателя живым в том случае, если писатель будет работать, стараясь вообра­зить своего героя как можно подробнее, во всех деталях. И совершенно не обязательно описывать все эти детали на бумаге — читатель все равно почувствует, интуитив­но ощутит, насколько глубоко автор исследовал матери­ал, ведь от этого зависит, плоским или объемным полу­чился у него герой. Любой предмет, любое существо представляют собой сложный сплав многочисленных, расположенных на разных уровнях деталей, связанных и оживляемых жизненной силой. Относитесь к своему делу как к чему-то одушевленному, и вы ясно увидите, что такое ваш путь к мастерству: изучать и постигать все эти детали в полноте, стремиться почувствовать жизнен­ную силу, их наполняющую. И тогда вы без усилий смо­жете выразить ее, эту силу, в своей работе.

5. Расширяйте свой кругозор — всеохватность мышления

Фредди Роуч

В начале карьеры тренера Фредди Роучу казалось, что он достаточно хорошо разбирается в боксе, чтобы преу­спеть. (Больше информации о Роуче вы найдете в пер­вой и третьей главах.) Он не один год выходил на ринг как боксер-профессионал, понимал и чувствовал игру. Его наставником был легендарный Эдди Фатч, который, помимо других, тренировал самого Джо Фрейзера.

Когда в конце восьмидесятых спортивная карьера Роуча была окончена, он несколько лет помогал Фатчу на до­бровольных началах. Уже как тренер, Роуч разработал оригинальную методику подготовки боксеров с исполь­зованием тренировочных перчаток — «лап». Роуч сам вел с боксерами спарринг, обучая их прямо на ринге, во время боя. Это делало его наставления более наглядны­ми. Для Фредди было важно установить отношения с каждым из его подопечных, и он серьезно над этим тру­дился. Наконец, он ввел в практику просмотр и подроб­ный разбор видеозаписей выступления соперников. Это позволяло досконально изучить их стиль и выработать эффективную стратегию боя.

И все же, несмотря на явные преимущества разработан­ной им системы, Фредди казалось, что чего-то ему недо­стает. На тренировках все шло отлично, но во время боев он частенько наблюдал из своего угла, как спорт­смены, забыв все, чему он их учил, действуют на свой страх и риск или, в лучшем случае, применяют только малую часть «заготовок». Иногда, конечно, боксеры были настроены на одну волну с ним, но по большей ча­сти эти настройки почему-то сбивались. Такое положе­ние дел отражалось и на количестве одержанных по­бед — показатели были неплохие, но не блестящие, как хотелось бы.

Фредди вспоминал себя в юности, когда он выходил на ринг, будучи подопечным Фатча. С ним ведь было то же самое — на тренировках все получалось, зато на сорев­нованиях, в разгар схватки, поучения тренера куда-то улетучивались, и он начинал импровизировать. Положа руку на сердце, в Фатче как тренере ему всегда чего-то не хватало. Тот честно отрабатывал с ним приемы и от­дельные элементы боя (защиту, нападение, работу ног), но при этом ощущения целостной картины боя, общей стратегии у Роуча никогда не возникало. Отношения у них с Фатчем не были очень уж близкими, поэтому на ринге, в стрессовой ситуации, Фредди возвращался к собственной, естественной для него манере. Кажется, аналогичная проблема появилась теперь и у его подо­печных.

Пытаясь нащупать способ решения этой проблемы, Роуч задумался над тем, как дать своим ученикам ощущение целостной картины боя. Он хотел, чтобы они держали «сценарий» в голове и следовали ему на протяжении все­го поединка, сохраняя связь с тренером.

Для начала Роуч перенес основной акцент на работу с «лапами». С каждым из своих подопечных Роуч прово­дил длительные, по несколько раундов, схватки. Он все больше начинал чувствовать их. Ему передавался настрой учеников, он буквально кожей ощущал степень их со­бранности и даже то, насколько боксеры готовы усваи­вать его уроки. Не говоря ни слова — в этом не было нужды, — он мог воздействовать на настроение своих подопечных и помочь им сфокусироваться на бое.

Роуч, которого на первую тренировку привели в возрас­те шести лет, мог в любой момент с закрытыми глазами сказать, в какой части ринга находится. Тренируя боксе­ров, он и им передавал свое чувство пространства, заго­няя в неудобные позиции, подпуская на слишком близ­кое расстояние, чтобы ученики на собственной шкуре ощутили, какая в этом кроется опасность. Также он по­казывал разные способы, позволяющие избегать подоб­ных ситуаций.

В один прекрасный день, просматривая запись боя по­тенциального соперника, Роуч вдруг подскочил — черт, да он подходит к этим просмотрам совершенно непра­вильно! Все внимание он концентрирует на стиле веде­ния боя, то есть на том, что сознательно контролируется и меняется в зависимости от ситуации. Нужно-то совсем другое, осенило его: куда важнее подмечать непроизволь­ные движения, которые трудно взять под контроль. По­добные «штучки» имеются у каждого боксера, и они мо­гут поведать о потенциально слабых сторонах. Наблюде­ние за индивидуальными особенностями может дать куда более объективное представление о сопернике, позволит почувствовать его, прикоснуться к его душе и сердцу.

Роуч принялся заново пересматривать видеоматериалы, но поначалу дело двигалось плохо. У него ушел не один день на то, чтобы заметить что-то стоящее. Зато, по мно­гу часов наблюдая за тем или иным боксером, он начи­нал вживаться в него, понимать характер его перемеще­ний и даже предвосхищать его мысли. В конце концов он нашел и то, что искал, — особые привычки. Это была, например, манера едва заметно кивать головой перед тем, как нанести определенный удар. Теперь Роуч ясно видел это в записях боев. Со временем он научился вы­искивать подобные «штучки» намного быстрее.

На базе своих открытий Роуч разработал полноценную, сложную стратегию подготовки, подразумевающую большую подвижность и маневренность. В зависимости от того, как показывал себя противник в первом раунде, в перерыве Роуч мог предложить своему подопечному подходящий вариант действий. Его стратегия охватыва­ла весь поединок в целом. При необходимости подопеч­ный Роуча мог уступить в одном или даже двух раундах, не теряя при этом контроля над общей ситуацией. Бла­годаря работе с «лапами» Роуч мог до бесконечности от­тачивать тактические ходы, доводя их до совершенства. Изучив слабости противника, он мог показать своим подопечным, как их использовать, чтобы выиграть пое­динок. Накануне поединка прорабатывалось несколько разных вариантов ведения боя, выбор же зависел от того, как поведет себя соперник в первом раунде. У боксеров Роуча все чаще появлялось ощущение, что они уже би­лись с соперником и одержали победу, — чаще всего так и выходило на самом деле.

Теперь у Роуча возникали совершенно другие чувства и впечатления. Единение с подопечными стало абсолют­ным. Способность Роуча как тренера видеть картину поединка в целом — настрой противника, способ доми­нирования в пространстве ринга в каждом раунде, стра­тегию боя и путь к победе — прочно впечаталась в мыш­цы и нервы каждого из его учеников. Роучу казалось, будто это он сам наносит удар за ударом, и от схватки он получал настоящее, высшее удовлетворение. С нараста­ющей радостью он наблюдал за тем, как его ученики по­степенно выматывают соперников, предвосхищая их движения и словно читая их мысли.

Процент побед учеников Роуча подскочил вверх до бес­прецедентного в истории бокса уровня. Это касается не только самого звездного его ученика — Мэнни Пакьяо, но практически всех его спортсменов. После 2003 года Роуч пять раз был назван Тренером года — ранее ни один из тренеров не удостаивался этой чести более двух раз. Можно с уверенностью сказать, что в современном боксе тренеру Фредди Роучу нет равных.

Внимательно познакомившись с профессиональным пу­тем Фредди Роуча, мы можем видеть наглядный пример движения человека к мастерству. Его отец, сам в про­шлом боксер и чемпион в полулегком весе, определил своих сыновей в спорт едва ли не с пеленок. Фредди при­ступил к тренировкам, когда ему исполнилось шесть лет, и продолжал занятия до восемнадцати, после чего стал заниматься боксом уже профессионально. К двенадцати годам занятий нужно добавить серьезность его отноше­ния к тренировкам и поглощенность спортом. За после­дующие шесть лет, пока из-за травмы не пришлось пре­кратить выступления, Фредди провел сорок три боя — весьма напряженный график. Ему нравилось работать в спортзале, поэтому тренировкам он посвящал гораздо больше времени, чем любой другой боксер. Сойдя с ринга, Роуч не оставил спорт, продолжая посещать зал Эдди Фатча и помогая ему. К тому моменту, когда ему самому пора было становиться тренером, он набрал столько часов тренировок, что воспринимал боксерские поединки с куда большей глубиной и широтой, чем про­чие тренеры. Потому-то, когда он почувствовал возмож­ность для дальнейшего роста и перехода и новое каче­ство, это интуитивное чувство основывалось на годах практического опыта. Воодушевленный этим, Роуч су­мел проанализировать собственную работу и точно определить собственные недостатки.

Роуч не понаслышке знал, сколь многое в боксе опреде­ляется психологией. У боксера, выходящего на ринг с ясным пониманием цели и стратегии боя, с уверенно­стью в себе, залогом чего является полноценная подго­товка, шансов на победу неизмеримо больше.

Но одно дело понять это, а другое — придумать, как вселить эту уверенность в спортсменов. Перед поединком их слиш­ком многое отвлекает, а во время схватки так легко под­даться эмоциям под градом ударов, чтобы любые страте­гии напрочь вылетели из головы. Все тщательно обдумав, Роуч научился атаковать эти сложности с двух сторон: сначала разрабатывал всесторонний и гибкий план поединка, исходя из тщательного изучения особенностей и привычек противника, а потом переносил все это в под­сознание своего ученика, проводя с ним многочасовые тренировки «в образе» будущего соперника. На этом уровне тренировки состояли не из отработки отдельных элементов и приемов, как делают обычно. Сложные, комплексные подготовительные бои напоминали скорее симуляцию предстоящего поединка, повторяемую мно­гократно. На то, чтобы отработать эту уникальную си­стему, ушли годы проб и ошибок, неудач и счастливых озарений, но когда все сложилось — успех был просто феерическим.

В любой соревновательной среде, где есть конкуренция, обязательно имеются победители и проигравшие, а по­беждают неизбежно те, кто обладает более широким кругозором и всеохватностью мышления. Причина про­ста: такой человек мыслит не узко, ограничиваясь впе­чатлением от текущего момента, но может осмыслить всю картину и тщательно спланировать будущие собы­тия. Он видит на много ходов вперед, тогда как боль­шинству доступна лишь картина настоящего. Их реше­ния определяются тем, что происходит непосредственно здесь и сейчас; они легко впадают в панику, поддаются эмоциям, придавая проблемам и ситуациям преувели­ченное значение, которого те в действительности не имеют. Движение к мастерству естественным образом будет способствовать расширению вашего сознания, увеличивая кругозор. Тем не менее всегда имеет смысл позаботиться о себе и ускорить процесс, приучая себя к постоянному расширению перспективы. Это вы можете делать, постоянно напоминая себе об общей и главной цели работы, которую выполняете, и о том, как это свя­зано с теми задачами, которые вы ставите перед собой на будущее. С какой бы загвоздкой вы ни столкнулись, учи­тесь анализировать ее, чтобы понять, как она связана с общей картиной. Если, положим, ваша работа не имела ожидаемого успеха, терпеливо рассмотрите ситуацию со всех сторон, пока не найдете источник проблемы. Недо­статочно просто знать своих конкурентов или соперников — старайтесь изучить их и выявить их слабости. «Смотри на вещи шире и продумывай на несколько ша­гов вперед» — эта фраза должна стать вашим девизом. Такие тренировки ума облегчат вам движение к мастер­ству и помогут уйти далеко вперед от соперников.

6. Откройтесь перед другими — перспектива наизнанку.

Дэниел Эверетт

Как уже рассказывалось во второй главе, в декабре 1977 го­да Дэниел Эверетт со своей женой Керен и двумя детьми прибыл в глухую, удаленную деревушку в амазонских де­брях Бразилии. Здесь им предстояло провести следующие годы жизни — без малого двадцать лет. Деревня принад­лежала туземцам племени, равномерно рассеянного по области, носящей название Пираха, племя тоже называ­лось пираха. Эверетта направили сюда после окончания Летнего института лингвистики — христианской орга­низации, готовившей будущих миссионеров.

Руководство института считало племя твердым ореш­ком, а язык туземцев — почти не поддающимся расшиф­ровке и одним из самых сложных для изучения ино­странцем. Веками пираха вели очень замкнутую жизнь, не смешиваясь с другими племенами и противясь лю­бым попыткам ассимилировать их. Они так долго суще­ствовали в полной изоляции, что в конце концов не осталось никого вне племени, кто понимал бы язык пи­раха и мог с ними объясниться. После Второй мировой войны к пираха несколько раз направляли миссионеров, но наладить общение не удавалось: несмотря на про­фессиональную подготовку и незаурядные лингвисти­ческие способности, эти люди отзывались о языке пира­ха как о головоломном и исключительно трудном для понимания.

Дэниел Эверетт был одним из самых способных и мно­гообещающих среди лингвистов, проходивших обуче­ние в Институте лингвистики. Предложение отправить­ся к пираха и попытаться разгадать их тайну вызвало у него взрыв воодушевления. Родители его жены в свое время были миссионерами где-то в Бразилии, и детство Керен проходило в среде, не особо отличавшейся от по­селения пираха.

Семья отправилась на место с радостью, и в первые же месяцы Эверетт, казалось, добился успехов. Ему удалось понять отдельные слова, и он даже мог объясняться ко­роткими фразами. Работал он без устали и постоянно носил при себе на поясном ремне библиографические карточки.

Жизнь в племени давалась довольно трудно, хотя пираха держались миролюбиво. Дэниелу было приятно общать­ся с туземцами, и он надеялся, что они приняли его. Од­нако вскоре он почувствовал, что не все так гладко.

Часть методики Института лингвистики состояла в по­гружении в туземную культуру — считалось, что это создает оптимальные условия для изучения языка. Мис­сионеров, по сути, бросали на произвол судьбы, предо­ставляя им осваиваться среди туземцев без какой-либо опоры. Эверетт, сам того не желая, держался с пираха не на равных, ощущая свое превосходство над отсталым на­родцем. Осознал он это далеко не сразу, а только после нескольких случаев, происшедших в деревне.

Начать с того, что, прожив среди пираха всего несколько месяцев, его жена и дочь заболели малярией и чуть не умерли. Дэниела неприятно поразило полное отсутствие сочувствия со стороны туземцев. Немного позже супру­ги изо всех сил старались вытянуть заболевшего тузем­ного ребенка. Сами пираха были уверены, что ребенок не выживет, и усилия белых людей воспринимали как досадную помеху. Через несколько дней ребенок умер — пираха влили ему в горло алкоголь. Как ни пытался Дэ­ниел найти оправдание этому поступку, он не мог прео­долеть неприязнь. В другой раз мужчины племени без всякой видимой причины, но под воздействием алкого­ля искали его, чтобы убить. Дэниел спрятался, угроза миновала, и ничего подобного впредь не происходило, однако этот случай породил беспокойство за безопас­ность семьи.

Но гораздо сильнее всех тревог было его разочарование от самих пираха. Эверетт много читал о туземцах бассей­на Амазонки, и пираха на фоне других явно недотягива­ли по всем меркам, да и вообще казались какими-то странными. У них практически отсутствовала материаль­ная культура — не было сколько-нибудь серьезных ору­дий труда, художественных ремесел, не было ни нарядов, ни украшений. Если женщине требовалась корзина, она обходилась парочкой пальмовых листьев — переплетала их на скорую руку, использовала раз-другой, а потом вы­брасывала за ненадобностью. Пираха не придавали зна­чения вещам и ничего не сохраняли. Ритуалов и обрядов тоже было немного, а фольклор и мифотворчество, на­сколько мог судить Эверетт, практически отсутствовали.

Однажды Дэниел проснулся, услышав шум. Пираха пре­бывали в возбуждении — насколько миссионер понял, в деревню явился дух, живший на облаках, и предупредил туземцев, что в джунгли сегодня ходить опасно. Дэниел долго всматривался в ту сторону, куда смотрели пираха, но ничего такого не увидел. В эту минуту пираха напо­минали ему то ли подростков-бойскаутов, то ли компа­нию хиппи — никчемное племя, каким-то образом утра­тившее свою собственную культуру, если она вообще существовала.

Все нарастающее напряжение было связано и с неудача­ми в его собственной работе. Эверетт немного продви­нулся в изучении языка, но, удивительно, чем больше слов и фраз он выучивал, тем больше возникало вопро­сов и неясностей. Ему казалось, что он освоил опреде­ленное выражение, но тут же выяснялось: оно означает что-то совсем другое или его значение намного шире, чем он мог представить. Подрастающие в деревне малы­ши легко и свободно осваивали язык — ему же, лингви­сту, столько времени живущему среди пираха, он не да­вался. Но однажды случилось то, что, как вспоминал впоследствии Дэниел, оказалось переломным моментом.

Тростниковая крыша дома, где жила его семья, прохуди­лась, ее нужно было подновить, и он обратился за помо­щью. Вроде бы он жил в довольно тесном контакте с пи- раха, однако никогда еще не ходил с ними в джунгли. На этот раз ему пришлось отправиться в самую глубь — именно там можно было собрать материал, пригодный для ремонта. В этом коротком походе ему внезапно от­крылись новые, совершенно неожиданные черты пира- ха. Сам он шел по джунглям, производя много шума и оступаясь, а индейцы, казалось, скользили по зарослям, не задев ни единой веточки. Отстав, Дэниел остановил­ся, чтобы перевести дух. До него донеслись странные звуки — пираха явно переговаривались, только вместо слов раздавался свист. Миссионеру стало ясно, что в джунглях эти люди пользуются другой системой комму­никации, идеально закамуфлированной под звуки леса. Превосходный способ обмениваться информацией, не привлекая к себе внимания, а для охоты настоящая на­ходка!

Теперь Эверетт стал чаще сопровождать пираха на вы­лазках в джунгли, и его уважение к ним все возрастало. Они видели и слышали то, чего не замечал он сам, — ядовитых змей, признаки чего-то необычного или подо­зрительного. Время от времени, даже не в сезон дождей, выпадали осадки, и туземцы, будто обладая шестым чув­ством, всегда знали о приближении дождя заранее. (Да что там погода, пираха каким-то непостижимым обра­зом за несколько часов узнавали, к примеру, о предстоя­щем прибытии самолета, — Эверетт представить не мог, как им это удается!) Каждый квадратный дюйм джун­глей, каждое растение эти люди знали как свои пять паль­цев. По виду пузырей или ряби на реке они мгновенно понимали, упал ли в воду камень или под водой прячется опасное животное. Пираха были хозяевами джунглей, здесь они обладали властью, которой он, Эверетт, не мог почувствовать, наблюдая за туземцами в деревне. Осо­знав это, он начал понимать, что жизнь и культура пира­ха, на первый взгляд казавшаяся примитивной, на самом деле была полной и богатой. За сотни лет пираха выра­ботали уклад, идеально соответствующий суровым усло­виям, в которых им приходилось жить.

Теперь те же инциденты, которые раньше возмущали или огорчали его, предстали в новом свете. Живя бок о бок со смертью, ежедневно сталкиваясь со всякого рода опасностями, которыми кишели джунгли, эти люди вы­работали стоическое к ним отношение. Они не могли позволить себе тратить время и силы на то, чтобы подол­гу убиваться или сопереживать. Зато они инстинктивно чувствовали, что кто-то умирает, — так, они точно зна­ли, что младенец, с которым возились супруги, обречен, и почли за благо облегчить ему смерть. Мужчины возна­мерились было убить Эверетта, услышав, что он осужда­ет их за выпивку. Они решили, что он, как и его предше­ственники, будет навязывать им свои суждения и попы­тается взять над ними власть. У них имелись основания для таких выводов и такого поведения, но Дэниел смог понять это лишь по прошествии времени.

Эверетт теперь все больше участвовал в жизни племе­ни — ходил с пираха на охоту и рыбную ловлю, собирал корни и плоды и т. д. И он, и его жена участвовали в со­вместных трапезах с туземцами, все больше общались с ними и таким образом все лучше узнавали культуру пи­раха. Сдвинулось с мертвой точки и изучение языка, хотя сам Эверетт не сразу осознал это. Теперь этот про­цесс был намного более естественным, меньше опирался на лингвистические исследования и больше — на пости­жение языка изнутри, через жизнь рядом с туземцами и полное погружение в их культуру. Эверетт начал думать и рассуждать как пираха, он заранее предвидел их реак­цию на вопросы некоторых западных визитеров; теперь ему открылось их чувство юмора и стали понятны исто­рии, которые они любили рассказывать, сидя у костра.

Открывая для себя многие аспекты культуры пираха, все глубже погружаясь в их жизнь, он замечал все больше интересных особенностей языка этого народа. До тех пор Эверетт был приверженцем царившей в лингвисти­ке теории Ноама Хомского. Согласно Хомскому, в ос­нове всех языков лежит набор сходных основополагаю­щих грамматических принципов. Это явление было на­звано им «универсальной грамматикой». По мнению Хомского, универсальная грамматика закреплена на ге­нетическом уровне в определенных структурах мозга. Согласно этой теории у каждого из нас знание языка врожденное. Однако, чем больше времени Эверетт жил среди пираха, тем больше убеждался, что их язык не впи­сывается в эту систему. В языке пираха нет цифр и вооб­ще не разработана система счисления. Они не имеют слов для обозначения цвета, но могут довольно точно описывать цвет короткими фразами, сравнивая между собой реальные предметы.

Согласно теории универсальной грамматики, основной чертой, свойственной всем языкам, является так называе­мая рекурсия — образование придаточных предложе­ний; в пример можно привести предложение: «Пища, которую ты ешь, вкусно пахнет». Эверетт, как ни ста­рался, не смог найти у пираха ничего похожего. Они выражали подобные мысли простыми утвердительными предложениями типа: «Ты ешь пищу. Эта пища вкусно пахнет». Подобных исключений из универсальной грам­матики при ближайшем рассмотрении оказалось гораздо больше.

Продолжая знакомиться с культурой пираха, Эверетт находил ее все более осмысленной и разумной — в ре­зультате изменилось и его восприятие языка. Однажды, например, он услышал новое слово, значение которого пираха объяснили так: «Что в твоей голове во время сна». Вроде бы это означало сновидение. Но слово про­износилось с определенной интонацией, к которой пи­раха прибегали, желая сообщить о чем-то новом. Про­должив расспросы, Эверетт понял, что для туземцев сно­видение — особая форма реального переживания, а не фантазия. Сон был для них такой же действительностью, как и все то, с чем они сталкивались во время бодрство­вания. Число подобных примеров росло, и у Эверетта начала складываться теория, названная им «принцип не­посредственного переживания». Это означало, что для пираха имеет значение только то, что происходит здесь и сейчас или произошло с кем-то, кто может лично по­ручиться, что все так и было.

Подобная концепция объясняла отсутствие в языке пи- раха обозначений цвета и чисел — подобные абстракции в принцип непосредственного переживания не вписыва­лись. Вместо рекурсий пираха оперировали простыми утверждениями, описывая то, что видели сами. Теория Эверетта полностью объясняла отсутствие у пираха ма­териальной культуры, мифов о Сотворении мира и исто­рий о чем-то, что происходило в далеком прошлом. Та­кая необычная форма культуры развилась у них как иде­ально подходящая к среде обитания и полностью отвечала их потребностям — эти люди существовали в настоящем, погруженные в непосредственную реаль­ность, и были совершенно счастливы. Это помогало им психологически быть выше всех сложностей существо­вания. Поскольку они не нуждались ни в чем, выходя­щем за пределы непосредственного переживания, не было и слов для описания чего-либо подобного.

Теория Эверетта стала плодом многолетнего погруже­ния в культуру пираха. Сложившись, она пролила свет на многие вещи, казавшиеся необъяснимыми. К их по­ниманию невозможно было прийти и даже приблизить­ся, наблюдая за туземцами со стороны, даже если такое внешнее наблюдение длилось бы месяцы и годы.

Вывод, в которому пришел Эверетт и который вызвал брожение в среде специалистов, занимающихся вопроса­ми лингвистики, гласил, что культура оказывает воздей­ствие на развитие языка, переоценить которое трудно, и что языки отличаются один от другого гораздо сильнее, чем представлялось до сих пор. Хотя общие черты у всех языков человечества несомненно есть, однако и речи не может быть ни о какой универсальной грамматике, зна­чение которой перевешивало бы значение культуры того или иного народа. Прийти к такому выводу, подчерки­вает Эверетт, можно исключительно благодаря годам обстоятельной работы в «полевых условиях».

Те, кто, сидя в кабинетах, делают обобщения на основании уни­версальных теорий, не видят целостной картины. Чтобы разглядеть индивидуальные черты и отличия, необходи­мо погрузиться в культуру народа, стать его частью.

По­скольку это, как правило, требует слишком серьезных усилий, основополагающая роль и важность культуры в формировании структуры языка и познании мира до сих пор не оценена в полной мере.

Чем глубже погружался Эверетт в жизнь пираха, тем больше она меняла его самого. Он не только убедился в несостоятельности передовых теорий в лингвистике, но и разочаровался в своем миссионерском служении. И то и другое было попыткой навязать пираха чужие ценно­сти, чужую жизнь. Эверетт видел, что проповедь Еванге­лия и обращение пираха в христианство может полно­стью разрушить их собственную культуру, складывавшую­ся тысячелетиями, идеально подходящую к условиям жизни и делающую их счастливыми людьми. Размышляя об этом, он сам утратил веру в христианство и в конце концов оставил Церковь. Встретившись с чужой культу­рой и глубоко восприняв ее, Дэниел понял, что не готов говорить о превосходстве какой бы то ни было идеи или системы ценностей. Подобное представление, считает он, есть не что иное, как иллюзия, возникающая из-за по­верхностного, стороннего взгляда на действительность.

Для многих исследователей в ситуации, близкой к обсто­ятельствам Дэниела Эверетта, естественной реакцией было бы полностью положиться на знания и представле­ния, приобретенные за время обучения. Это означало бы внимательно наблюдать за пираха, как и делал Эверетт в самом начале, вести подробные записи и пытаться втис­нуть жизнь незнакомого племени в рамки имеющихся лингвистических и антропологических концепций. Та­кой исследователь публиковал бы статью за статьей в пре­стижных научных журналах и в результате получил бы солидную должность в каком-нибудь академическом ин­ституте. Но в конечном счете он так и остался бы сторон­ним наблюдателем, а значительная доля выводов оказалась бы лишь подтверждением априорных догадок. Бесценные сведения о языке и культуре, которые удалось обнаружить Эверетту, остались бы попросту незамеченными. Можно только предполагать, как часто подобное уже случалось в прошлом и сколько тайн туземных народов было утраче­но из-за такого поверхностного подхода.

Отчасти подобное тяготение к стороннему взгляду со стороны объясняется предвзятым мнением, если не ска­зать предубеждением многих ученых. Изучение предме­та извне, утверждают они, позволяет сохранить объек­тивность. Но о какой объективности может идти речь в ситуации, когда исследователь смотрит сквозь призму множества условностей, допущений и готовых теорий? Реальность пираха можно было познать, только непо­средственно участвуя в их жизни. При этом наблюдатель не скользит по поверхности и не воспринимает проис­ходящее сугубо субъективно. Ученый способен участво­вать в событиях изнутри, но при этом сохранять логику и трезвость научного мышления. Эверетт ведь не слился с пираха, не стал одним из них, а держался достаточно отстраненно, чтобы сформулировать принцип непосред­ственного переживания. Чтобы решиться на такой шаг, как жизнь внутри племени, ему потребовалось немалое мужество. Он постоянно подвергался физической опас­ности, разделяя с пираха жизнь в джунглях. Отстаивая свою позицию, он был вынужден вступить в нешуточ­ную конфронтацию с другими лингвистами, со всеми вытекающими из этого последствиями, включая пробле­мы с будущим устройством на преподавательскую рабо­ту. У Эверетта произошел и кризис веры, он глубоко ра­зочаровался в христианстве, которое так много значило для него в молодости. Но он пошел на все, движимый желанием познать реальность. Двигаясь таким нетриви­альным путем, ученый сумел овладеть фантастически сложной языковой системой и, проникнув в сущность культуры пираха, сделать неоценимые выводы как отно­сительно ее, так и относительно роли культуры в целом.

Важно понять: нам не дано постичь в полноте то, что переживают и испытывают другие люди. Мы всегда оста­емся по эту сторону, заглядывая внутрь, и именно это порождает столько недоразумений, конфликтов, непо­нимания. Но интеллект человека во многом определяется деятельностью зеркальных нейронов, дающих нам возможность поместить себя на место другого, влезть в чужую шкуру и представить их переживания. Постоян­но находясь рядом с людьми и пытаясь проникнуться их ощущениями, мы достигаем большего понимания, начи­наем смотреть на мир с их точки зрения, но это требует и больших усилий с нашей стороны.

Для нас настолько естественно приписывать другим людям свои взгляды, воззрения и системы ценностей, что мы порой и сами не замечаем, что делаем это.

Если же речь идет об изучении другой культуры, необходимо активизировать все наши возможности к эмпатии и жить жизнью этих людей — только так можно преодолеть естественную страсть к проецированию своего опыта на других, только так мож­но пробиться к реальности их ощущений и пережива­ний. Для того чтобы это произошло, мы должны пре­одолеть врожденный страх перед другими и их непохо­жестью на нас. Нужно без предубеждения войти в их верования и систему ценностей, узнать их мифы, позна­комиться с их мироощущением. Постепенно деформи­рующая линза, через которую мы их сначала увидели, на­чинает выпрямляться, изображение выправляется и про­ясняется. Глубже проникая в инаковость других, чувствуя то, что чувствуют они, мы можем постичь, что именно делает их другими, и лучше познаем человеческую при­роду. Это относится к целым народам, отдельным людям и даже авторам книг. Как однажды написал Ницше: «Стоит тебе начать мысленно мне противиться, как ты перестаешь ощущать мое состояние и, следовательно, слышать мои доводы! Тебе должно стать жертвой той же страсти».

7. Синтезируйте все формы знания — Универсальный человек.

Иоганн Вольфганг Гёте

Иоганн Вольфганг Гёте (1749-1832) рос в унылом доме в немецком городе Франкфурте. Отец его пытался сде­лать карьеру в политике, но не преуспел, и, видимо, это сказалось на его характере. Был он человеком желчным, сухим, требовательным. Возможно, желая восполнить собственные неудачи, отец Иоганна постарался дать сыну исключительно широкое образование. Мальчика обучали искусствам, наукам, он знал несколько языков, умело владел шпагой и прекрасно танцевал. Но жизнь под неусыпным отцовским надзором казалась Иоганну невыносимой.

Покинув наконец родительский дом и переехав в Лейп­циг, где ему предстояло обучаться в университете, шест­надцатилетний Иоганн Вольфганг Гёте был счастлив так, будто вырвался на волю из тюрьмы. Вся сдерживае­мая энергия, горячность, непоседливость, тяга к женщи­нам и приключениям вырвались из-под спуда, и юноша пустился во все тяжкие.

Он вел жизнь светского хлыща, одевался по последней моде, не пропускал ни одной красотки. Гёте интересова­ли не только увеселения Лейпцига — он приобщился и к интеллектуальной жизни, его нередко можно было встретить в каком-нибудь кабачке рассуждающим о фи­лософии и подобных материях с однокашниками и про­фессорами. В юноше проснулся дух бунтарства — он вы­сказывался против христианства и отстаивал языческую религию древних греков. Как вспоминал один из про­фессоров: «Почти все сходились тогда во мнении, что у него не все дома».

Серьезно влюбившись, Иоганн растерял последние кро­хи самообладания. Письма, которыми он забрасывал друзей, весьма тревожили их. Юноша то воспарял до не­бес, то впадал в отчаяние, а в своем отношении к избран­нице переходил от обожания к подозрениям. Он совсем перестал есть. Многим казалось, что Гёте впал в настоя­щее безумие. «С каждым днем я качусь вниз все бы­стрее, — писал он сам другу. — Еще три месяца, и мне конец».

В 1768 году, в разгар всей этой истории, Гёте внезапно потерял сознание. Очнулся он весь в крови — с ним слу­чилось легочное кровотечение. Несколько дней юноша был на грани жизни и смерти. Его выздоровление казалось врачам настоящим чудом; боясь рецидива, они уго­ворили Иоганна переехать домой во Франкфурт, где он провел несколько месяцев прикованным к постели.

­Оправившись от тяжкого недуга, молодой Гёте почув­ствовал себя другим человеком. Две мысли теперь владе­ли им — впоследствии они продолжали заботить его до самого конца жизни. Во-первых, Гёте считал, что обла­дает своего рода внутренним духом, которого он назвал даймоном. Этот дух являл собой инкарнацию всей его неуемной, кипучей, демонической энергии. Он мог ста­новиться разрушительным — именно это и произошло в Лейпциге. Но можно было и возобладать над ним, на­править энергию даймона на что-то созидательное. Как бы то ни было, энергия была настолько мощной, что за­ставляла Иоганна бросаться из одной крайности в дру­гую, совершая резкие переходы от духовности к чув­ственности, от наивности — к цинизму. Юноша все больше укреплялся в мысли, что даймон был духовной силой, приданной ему при рождении и воздействующей на его жизнь. От того, как он управится со своим даймо­ном, будет зависеть, долгой ли окажется его жизнь и удастся ли воплотить свои чаяния.

Во-вторых, в столь раннем возрасте оказавшись на поро­ге смерти, Иоганн ощутил ее присутствие физически, и это чувство преследовало его долгое время. Возвращаясь к нормальному существованию, юноша был поражен тем, как это удивительно — слышать биение своего серд­ца, сознавать, что обладаешь легкими, мозгом, что все это действует четко, как часы, независимо от сознания. Гёте воспринял это как указание на существование не­кой жизненной силы, пронизывающей отдельные орга­низмы и исходящей не от Бога (Гёте всю жизнь оставал­ся язычником), а от самой природы.

Пойдя на поправку, Гёте подолгу гулял, любуясь приро­дой. То же острое чувство восторга и удивления жизнью теперь возникало при виде деревьев, трав, животных. Что за сила направляла их развитие, чтобы сделать иде­ально приспособленными к условиям среды жизненны­ми формами? Что за внутренний источник энергии за­ставлял их расти и развиваться?

Будто узник, чудом избежавший смертной казни, Ио­ганн с безудержным интересом пытался понять, что представляет собой эта жизненная сила. В результате ему пришел в голову сюжет, основанный на старой немец­кой легенде об ученом (Фаусте), жаждущем проникнуть в тайны жизни; в обмен на душу Фауста дьявол (Мефи­стофель) предлагает ему свою помощь. По условиям сделки, как только Фауст испытает мгновение полного счастья и сочтет, что ему больше ничего не нужно от жизни, он должен был умереть, а дьявол получал бес­смертную душу ученого.

Гёте начал делать первые наброски этой драматичной истории. В диалогах между Фаустом и Мефистофелем ему слышались отголоски собственных внутренних го­лосов, этих его сверхъестественных сущностей, беседу­ющих между собой.

Через несколько лет Гёте завершил юридическое образо­вание и занялся юриспруденцией. И снова, как в Лейп­циге, его даймон, казалось, одержал над ним победу. За­урядное существование стряпчего было Гёте ненавист­но, как и вообще все условности, царящие в обществе и ведущие к конфликту людей с их истинной природой.

Свои бунтарские мысли Гёте выплеснул на страницы ро­мана в письмах, изданных под названием «Страдания юного Вертера». Сюжет был навеян как собственными переживаниями, так и кончиной близкого друга, покон­чившего с собой из-за несчастной любви; персонажи имели отдаленное сходство со знакомыми Гёте, однако главным было не это, а идеи и размышления автора. Провозглашая превосходство высоких чувств над благо­разумием и рассудительностью, Гёте призывал вернуться к чистой жизни, близкой к природе.

Роман вызвал бурную реакцию в Германии и за ее преде­лами, став предшественником движения, получившего впоследствии название европейского романтизма. Наутро после выхода романа Гёте проснулся знаменито­стью. Казалось, книгу его прочитал каждый. Подражая отчаявшемуся Вертеру, сотни молодых людей совершали самоубийства.

Гёте не ожидал подобного успеха и был застигнут врас­плох. Внезапно он оказался в центре внимания, стал од­ним из наиболее известных писателей своего времени. Затаившийся было даймон поднял безобразную голову. Гёте вновь захватил круговорот балов, вина, женщин. Вернулась частая смена настроений. Гёте чувствовал, как в нем зреет отвращение — к самому себе, к тому миру, в котором он снова оказался. Кружок царивших в этом мирке литераторов и интеллектуалов раздражал неимо­верно. Самодовольные, чопорные, они были так же дале­ки от мира природы, реального и естественного, как и юристы. Репутация успешного писателя связывала Гёте по рукам и ногам.

В 1775 году, спустя год после публикации «Вертера», Гёте получил от герцога Веймарского предложение стать его личным советником. Герцог был горячим поклонни­ком его сочинений, к тому же задался целью собрать при своем довольно заурядном дворе писателей и художни­ков, чтобы придать ему блеск. Гёте понял: для него это уникальная возможность изменить жизнь, шанс, кото­рый больше может не представиться. Не лучше ли рас­прощаться с литературой, устремив свою кипучую энер­гию на политическую деятельность и науки? Так наконец он приручит своего непокорного даймона. Предложе­ние было принято, и, не считая одной поездки в Италию, всю оставшуюся долгую жизнь Гёте провел в Веймаре.

Он взялся было за модернизацию местного правитель­ства, но вскоре понял, что герцог слаб и распущен, все вокруг разъедено коррупцией и любые попытки реформ приведут к краху. Гёте сосредоточенно углубился в гео­логию, ботанику, анатомию. Время, когда он писал сти­хи и романы, ушло в прошлое. Теперь он часами сидел за столом, изучая образцы из все растущей коллекции ми­нералов, растений и костей.

Погружаясь в изучение наук, Гёте невольно замечал странные связи между ними. В геологии изменения зем­ной коры происходили очень медленно, за невероятно долгие периоды времени — слишком долгие, чтобы их можно было заметить на протяжении жизни одного че­ловека. Растения пребывали в постоянном развитии, от простого зародыша в семени до цветка или дерева. Вся жизнь на планете находилась в движении, из одной жиз­ненной формы вырастала другая. В конце концов Гёте пришел к радикальной догадке, что и люди развились из других, более примитивных жизненных форм, — имен­но таков путь всего существующего в природе.

В ту эпоху одним из основных аргументов против тео­рии эволюции считалось отсутствие у человека межче­люстной кости. Такая кость имеется в челюсти всех по­звоночных, включая приматов, но в черепе человека ее в то время идентифицировать не могли. На этом основа­нии делался вывод, что человек не мог произойти от обезьяны, а создан иным образом, по воле Бога. Убеж­денный, что все в природе взаимосвязано, Гёте с такой гипотезой смириться не мог. Он провел свое исследова­ние, скрупулезно сопоставляя кости множества разных животных, и в результате сумел обнаружить зачатки межчелюстной кости в верхней челюсти человека, не­опровержимо доказав тем самым связь с другими фор­мами жизни.

Подход Гёте к науке был необычен для его времени. Взять хотя бы идею о том, что должно существовать не­кое архетипическое растение, объединяющее в себе фор­мы и развитие всех растений. Исследуя кости, Гёте лю­бил сравнивать между собой разные виды животных, пы­таясь обнаружить черты сходства отдельных частей их скелета, например позвоночника. Он был буквально одержим идеей сходства и связи всего живого, являв­шейся отголоском фаустовского желания познать суть жизни. Гёте чувствовал, что разгадка всех явлений при­роды заключена в самих этих явлениях, в их собственной структуре, и остается только уловить ее, познать с помо­щью органов чувств или интеллекта.

Современники не принимали Гёте как ученого, и только спустя десятилетия было признано, что, возможно, он стоял на пороге открытия теории эволюции, а другие его исследования стали предшественниками таких по­явившихся позднее направлений науки, как морфология и сравнительная анатомия.

В Веймаре Гёте стал, казалось, другим человеком — бла­горазумным и рассудительным, ученым и философом. Однако в 1801 году новый приступ болезни едва не свел его в могилу. Чтобы полностью восстановить здоровье, потребовалось несколько лет, но к 1805 году Гёте, нако­нец, понял, что силы возвращаются, а с ними вернулись ощущения, забытые со времен юности. Тот год ознаме­новался поразительным, фантастическим подъемом творческих сил; начавшись у Гёте в пятьдесят с неболь­шим, он продлился почти до семидесяти. Даймон, столь­ко лет подавляемый, снова вырвался наружу, но на сей раз его удалось направить в созидательное русло, на ра­боту. Стихи, романы и драмы изливались на бумагу словно сами собой. Гёте вернулся к «Фаусту», написав за этот период большую часть произведения. Его дни на­поминали безумную мешанину разных занятий — утром он писал, днем ставил эксперименты или вел наблюде­ния (которыми внес вклад в химию и метеорологию), ве­черами вел с друзьями беседы об эстетике, науке или по­литике. Казалось, этот человек не знает устали и пережи­вает вторую молодость.

Гёте пришел к выводу о том, что все формы человече­ского знания суть проявления одной и той же жизнен­ной энергии, существование которой он интуитивно ощутил в юности, оказавшись на пороге смерти. Про­блема большинства людей, размышлял Гёте-философ, состоит в том, что они воздвигают вокруг предметов и идей искусственные стены. Трезвый, реальный мысли­тель видит связи и улавливает суть жизненной силы, действующей в каждом отдельном случае. Почему люди упираются в поэзию или искусство, не связан­ные с наукой, зачем сужают свои интеллектуальные интересы? Ум создан для того, чтобы находить связи между предметами, соединять их, как ткацкий станок соединяет нити в полотно. Если жизнь существует как единая органическая сущность и расчленить ее, не утратив ощущения целостности, невозможно, то и мышление должно стремиться стать равным этому це­лому.

Друзья и знакомые Гёте в тот период замечали за ним странные вещи — он любил рассуждать о будущем, о том, что ждет человечество через десятилетия и века. В Веймаре, читая много литературы по экономике, истории и политике, он серьезно дополнил свое обра­зование. Такой широкий кругозор в сочетании с выда­ющимися интеллектуальными способностями позволи­ли Гёте подняться на недосягаемые высоты. Он развле­кался, предсказывая исходы исторических событий и повергая в шок очевидцев, когда прогнозы сбывались в точности. За годы до Французской революции Гёте предсказал падение династии Бурбонов, интуитивно почувствовав, что монархия лишилась доверия и под­держки народов. В качестве наблюдателя Гёте прини­мал участие в сражениях прусской армии с повстанца­ми и, став свидетелем победы французской революци­онной армии при Вальми, воскликнул: «Отсюда и с сегодняшнего дня начинается новая эпоха всемирной истории». Провидец говорил о наступлении эры демо­кратии.

Семидесятилетний Гёте рассуждал о том, что национа­лизм Запада умирает, скоро он останется в прошлом, а Европа в один прекрасный день сформирует союз по­добный Соединенным Североамериканским Штатам, — такой путь развития он приветствовал. О самих Соеди­ненных Штатах Гёте говорил восторженно, предсказы­вая, что в будущем эта страна постепенно расширит свои границы до размеров целого континента и станет великой мировой силой. Он размышлял и о возможно­сти телеграфии, которая сумеет соединить людей по всему земному шару, так что последние новости будут доноситься до любого уголка в течение часа. Будущее он называл эрой скорости, но высказывал опасения, что все это может привести к ослаблению человеческого разума.

Даже в возрасте восьмидесяти двух лет у Гёте, уже ощу­щавшего близость кончины, разум оставался все таким же острым. Как-то он признался, что жалеет, что нельзя прожить еще восемьдесят лет, — сколько новых откры­тий можно было бы сделать, опираясь на богатый жиз­ненный опыт!

Пришла наконец пора завершить дело, которое он от­кладывал столько лет, — дописать финал «Фауста»: герой переживает мгновение счастья, дьявол забирает его душу, но Божественные силы даруют Фаусту прощение и воз­носят из ада. Возможно, Гёте думал о себе, когда писал эти сцены.

Через несколько месяцев в письме другу, выдающемуся языковеду и просветителю Вильгельму фон Гумбольдту, Гёте сказал: «Человеческие органы через упражнение, обучение, размышление, успехи и неудачи, содействие или сопротивление… учатся бессознательно произво­дить необходимые действия, так что благоприобретен­ное и врожденное действуют рука об руку и их соглас­ные результаты способны удивить мир… Запутывающее учение для запутанных действий царит над миром, и нет у меня более настоятельной задачи, чем усиливать при малейшей возможности то, что есть и осталось во мне». Это были последние слова, написанные Гёте. Че­рез несколько дней он скончался в возрасте восьмидеся­ти трех лет.

Для Гёте поворотным пунктом в жизни стал ошеломля­ющий успех «Страданий юного Вертера». Внезапная сла­ва невольно на какое-то время ослепила его своим сия­нием. Окружающие восторженно рукоплескали, требо­вали новых сочинений в том же роде. Гёте было всего двадцать пять, и ни одно из последующих его произведе­ний не имело такого же успеха, хотя в конце жизни в своей стране он был признан гением. Для того чтобы отказать публике в том, чего она жаждала, требовалось огромное мужество. Нежелание воспользоваться плода­ми громкой славы означало, что она может никогда не вернуться. Но Гёте ощущал в душе нечто, что было не­измеримо сильнее соблазна славы. Ему не хотелось ста­новиться заложником одной благосклонно встреченной книги, посвятить всю свою жизнь литературе и создавать сенсации, потворствуя вкусам толпы. Он выбрал соб­ственный, уникальный и необычный жизненный путь, движимый внутренней силой, которую называл даймо- ном — беспокойным духом, побуждавшим его выйти за пределы литературного ремесла и исследовать жизнь, пытаясь докопаться до самой сути. Нужно было только обуздать этот непокорный дух, которым он обладал от рождения, направить его в нужное русло.

В науках Гёте также двигался своим неповторимым пу­тем, изучая глубинные закономерности в природе. Затем он включил в сферу своих интересов политику, эконо­мику и историю. Вернувшись к литературному труду под конец жизни, Гёте был обогащен всеми этими зна­ниями, связанными между собою и потому позволя­ющими делать необыкновенные обобщения. Его стихи, проза и драматические произведения выдают великолеп­ную эрудицию, познания в науке, а научные труды по­ражают поэтической интуицией. Гёте достиг мастерства не в одной какой-то области — его сила была в умении находить между ними взаимосвязи, опираясь на много­летний опыт, на десятки лет серьезных и глубоких на­блюдений и размышлений. Можно сказать, что Гёте представляет собой то, что в эпоху Возрождения воспе­валось как идеал Универсального человека — человека энциклопедических знаний и огромного кругозора, об­ладающего значительными познаниями во всех областях, которому открываются тайны мироздания, невидимые обычным людям.

Сегодня может показаться, что люди, подобные Гёте, — это пережиток XVIII века, а идеал универсального зна­ния — не более чем романтические мечтания. Это, одна­ко, заблуждение. Само устройство и принцип действия человеческого мозга — его тяга к образованию связей и ассоциаций — заставляет действовать в том направле­нии, которое избрал Гёте.

Конечно, эволюционный путь может быть извилистым, с частыми поворотами, но стремление объединять и связывать в конце концов по­беждает, поскольку является слишком уж мощной со­ставляющей человеческой природы.

Сегодня различные технологические достижения предо­ставляют нам беспрецедентные возможности для того, чтобы сравнивать, проводить параллели и находить свя­зи между самыми разными отраслями знания и идеями. Искусственные барьеры между наукой и художествен­ным творчеством рано или поздно падут под натиском стремления людей знать и выражать общую реальность. Наши идеи и представления, приближаясь к природе, начнут становиться более живыми и органичными. Уже сейчас любыми доступными способами старайтесь при­близиться к этому процессу универсализации, расши­ряйте свои познания в других областях, двигайтесь даль­ше и дальше. Обилие плодотворных творческих идей, которые посетят вас на этом пути, будет вам заслужен­ной наградой.

Оборотная сторона

Другое, обратное отношение к мастерству — попытка отрицать его существование и значение и, следователь­но, необходимость стремления к нему. Однако подоб­ное отрицание способно вызвать лишь чувство беспо­мощности и отчаяния. При таком отношении мы риску­ем оказаться в опасной зависимости от того, что можно назвать «ложной сущностью».

Ваша ложная сущность представляет собой совокупность всех голосов, услышанных от других людей и усвоенных вами (в первую очередь родителей и друзей, желающих, чтобы вы шли у них на поводу и становились тем, кого они хотят видеть в вас), а также давление социума, навя­зывающего определенные ценности, способные соблаз­нить, сбить с толку. Сюда же подмешивается голос на­шего эго, постоянно старающегося уберечь нас от не­приглядной правды. Голос нашего эго звучит громко, мысли сформулированы просто и доступно. Когда речь заходит о мастерстве, он говорит с нами примерно так: «Мастерство — это для гениев, для особо талантливых, для капризов природы. Мне-то все это ни к чему, я не создан для этого». Или так: «Мастерство неприглядно и аморально. Оно для амбициозных, тщеславных эгои­стов. Лучше скромно сидеть на своем месте, работать и помогать людям, чем обогащаться». Может прозвучать и такое: «Успех — это чистая лотерея. Так называемые мастера — это просто счастливчики, которым повезло оказаться в нужном месте в нужное время. И я мог быть на их месте, выпади мне удача». Или такое: «Так долго работать, убиваться, выкладываться — зачем мне все эти муки? Жизнь коротка, лучше прожить ее на полную ка­тушку, получать удовольствие, стараться взять от нее как можно больше».

Сейчас вы уже, надеюсь, понимаете, что все эти голоса говорят неправду.

Мастерство зависит не от везения или природной одаренности, а от того, следуете ли вы своим естественным склонностям, от страстного желания чего- то достичь, которое жжет вас изнутри.

У каждого человека есть склонности. Это желание до­биться цели — отнюдь не проявление эгоизма или често­любия, которые, напротив, являются препятствиями на пути к мастерству. Это проявление чего-то глубоко есте­ственного, присущего только вам, той уникальности, ко­торой природа отмечает каждого из нас при рождении. Следуя своим наклонностям и совершая путь к мастер­ству, вы окажете большое благо людям, обогащая жизнь своими открытиями и прозрениями, помогая в полной мере проявляться многообразию как в природе, так и в человеческом обществе. По сути дела, это и есть верх эгоизма — потреблять то, что производят другие, не вы­совывая головы из раковины ограниченных целей и сию­минутных удовольствий. Отказ от своих природных на­клонностей впоследствии может привести только к боли, разочарованию и горькому чувству, что что-то очень важное было упущено. Эта боль выразит себя в озлоблен­ности и зависти, и вы, возможно, даже не сумеете распо­знать подлинную причину уныния и подавленности.

Ваше истинное «я» не изрекает громких слов и баналь­ных истин. Его голос слышится из самой сердцевины, глубины вашего существа — это нечто органичное, фи­зически вам присущее. Оно берет начало в вашей непо­вторимости и проявляется через ощущения и желания, которые, кажется, захлестывают вас. Вы, как правило, сами не можете уяснить до конца, почему именно эти занятия или формы знания для вас так важны. Это дей­ствительно сложно понять или выразить словами — про­сто нужно принять как факт. Следуя этому внутреннему голосу, вы осознаете свой потенциал и сможете удовлет­ворить самые свои глубинные стремления к тому, чтобы сформировать и выразить свою уникальность. Она дана вам не случайно, и дело вашей жизни — проявить ее и заставить приносить плоды.

Гений только то и делает, что учится сперва класть камни, потом строить из них; он всегда ищет материала и всегда занят его обработкой.

Фридрих Ницше

Биографии современных мастеров .

Сантьяго Калатрава  родился в 1951 году в Валенсии, Испания. Получил степень по архитектуре в Политех­ническом университете в Валенсии, после чего отпра­вился получать ученую степень по гражданскому строи­тельству в Высшее техническое училище Швейцарской Конфедерации в Цюрихе. Специализируясь на граждан­ском строительстве, в основном занимался крупномас­штабными проектами, такими как мосты, железнодорож­ные вокзалы, музеи, культурные центры и спортивные комплексы. Впечатленный органичными природными формами, стремился наделить свои архитектурные про­екты необычными, на грани фантастики, но при этом футуристическими качествами, например разрабатывал двигающиеся и меняющие форму части зданий. Среди его работ — Галерея в одном из кварталов деловой части Торонто (Канада, 1992), железнодорожный вокзал Ори- енте в Лиссабоне (Португалия, 1998), здание Художе­ственного музея в Милуоки (США, 2001), раздвижной мост Пуэнто-де-ла-Мухер в Буэнос-Айресе (Аргентина, 2001), Аудиторио-де-Тенерифе в Санта-Крус (Канар­ские острова, 2003), Афинский олимпийский спортив­ный комплекс (Греция, 2004), здание «Поворачиваю­щийся торс» в Мальмё (Швеция, 2005), мост «Арфа Да­вида» в Иерусалиме (Израиль, 2008). В настоящее время проектирует транспортный узел для Всемирного торго­вого центра в Нью-Йорке, который будет открыт пред­положительно в 2014 году. Калатрава — еще и известный скульптор, чьи произведения демонстрируются в галере­ях по всему миру. Среди его многочисленных наград зо­лотая медаль Инженерно-строительного института (1992) и золотая медаль Американского архитектурного института (2005).

Дэниел Эверетт  родился в 1951 году в Хотвилле, штат Калифорния, США. Прошел обучение в Библейском ин­ституте Моуди в Чикаго, желая стать миссионером. По­сле изучения лингвистики в христианском Летнем инсти­туте лингвистики вместе со своей семьей был направлен в качестве миссионера в район бассейна Амазонки, где жил в племени охотников и собирателей пираха, чей язык не схож ни с одним из известных. Проведя много лет среди пираха, все-таки сумел расшифровать их язык, что каза­лось невозможным. В процессе этой работы сделал важ­нейшие лингвистические открытия, по поводу которых до сих пор ведутся дискуссии. Также исследовал около двенадцати различных амазонских языков и опубликовал статьи о них. Получил ученую степень по лингвистике в Государственном университете Кампинас, Бразилия. Преподавал лингвистику и антропологию в Питтсбург- ском университете, где заведовал кафедрой лингвистики. Кроме того, читал лекции в Манчестерском университете в Великобритании, а также в университете штата Илли­нойс. В настоящий момент является деканом отделения гуманитарных и естественных наук в университете Бент­ли. Опубликовал две книги: бестселлер «Не спать — змеи: жизнь и язык в амазонских джунглях» (2008) и «Язык: ин­струмент культуры» (2012). Его работе с племенем пираха посвящена документальная книга «Грамматика счастья» ( 2012).

Тересита Фернандес  родилась в 1968 году в Майами, штат Флорида. Получила степень бакалавра изобрази­тельных искусств во Флоридском международном уни­верситете и магистра изобразительных искусств в Уни­верситете содружества Вирджинии. Фернандес — кон­цептуальный художник, более всего она известна своими уличными скульптурами и крупномасштабными композициями из нестандартных материалов. В своих произведениях стремится исследовать психологию вос­приятия окружающего мира; с этой целью создает свое­го рода виртуальные реальности, бросающие вызов стандартным представлениям об искусстве и природе. Ее работы представлены в крупнейших музеях мира, включая Музей современного искусства в Нью-Йорке, Музей современного искусства в Сан-Франциско и Ху­дожественную галерею Коркоран в Вашингтоне. Среди крупномасштабных проектов Фернандес заслуживает упоминания «Размытый синий пейзаж» — композиция, использующая особенности окружающего ландшафта, в знаменитом Центре искусств на острове Наосима в Японии. Получила большое количество наград, вклю­чая стипендию Гуггенхайма, стипендию Американской академии в Риме, грант Национального фонда искус­ства. В 2005 году она была удостоена стипендии фонда Макартуров, также известного, как «грант для гениев». В 2011 году президент Барак Обама пригласил Фернан­дес принять участие в работе Национального комитета изобразительного искусства США.

Пол Грэм  родился в 1964 году в Веймуте, Великобри­тания. Его семья переехала в США, когда ему было че­тыре года. Получил степень бакалавра по философии в Корнелльском университете и степень доктора наук в области компьютерных технологий в Гарвардском уни­верситете. Учился живописи в Род-Айлендской худо­жественной школе и Академии изящных искусств во Флоренции. В 1995 году стал одним из основателей компании «Виавеб», первого провайдера программного обеспечения, позволяющего пользователям создавать собственные интернет-магазины. После того как ком­пания Yahoo !  приобрела «Виавеб» почти за 50 миллио­нов долларов (переименовав его в Yahoo !  Store ),  Грэм начал писать быстро завоевавшие популярность онлайн- очерки о программировании, технологии стартапов, истории технологий и искусстве. В 2005 году, выступив в Гарвардском компьютерном обществе, Грэм создал но­вый проект, «Y-Комбинатор»: систему, которая обеспечи­вает начальное финансирование, консультирование и об­учение молодых предпринимателей; она стала одним из наиболее успешных «технических инкубаторов» в мире. В «портфолио» «Y-Комбинатора» более двухсот компа­ний, общей стоимостью около четырех миллиардов дол­ларов, в том числе Drop   Box ,  Reddit , loopt  и AirBnB .  Опу­бликовал две книги: «Про Лисп» (1993) о языках компью­терного программирования, и «Хакеры и художники» (2004). Его онлайн-эссе можно посмотреть на сайте PaulGraham.com.

Темпл Грандин  родилась в 1947 году в Бостоне, Масса­чусетс. Когда ей было три года, у нее диагностировали аутизм. С помощью специального обучения и работы с логопедом девочка постепенно научилась говорить, что позволило ей в дальнейшем интеллектуально развивать­ся и учиться в различных школах, включая школу для одаренных детей, где она преуспела в изучении есте­ственных наук. Получила степень бакалавра по психоло­гии в колледже Франклина Пирса, магистерскую степень по зоологии в Университете штата Аризона и доктор­скую степень по зоологии в Иллинойском университете в Урбане-Шампейне. После окончания учебы начала за­ниматься оборудованием помещений для содержания домашнего скота. В настоящее время половину круп­ного рогатого скота в США содержат, используя разра­ботанное ею оборудование. Работа Грандин в этой об­ласти посвящена созданию более гуманных и менее стрессовых для животного условий, в частности на ско­тобойнях. С этой целью она написала ряд руководств по содержанию крупного рогатого скота и свиней на мясо­комбинатах; сейчас эти руководства используются таки­ми компаниями, как «Макдоналдс». Грандин — популяр­ный лектор, ее лекции посвящены правам животных и аутизму. Она написала ряд книг, ставших бестселлера­ми, в их числе «Мыслить образами: моя жизнь и аутизм» (1996), «Животные в переводе: использование секретов аутизма в расшифровке поведения животных» (2005), «Как я это вижу: персональный взгляд на аутизм и син­дром Аспергера» (2009). В 2010 году телевизионный ка­нал Эйч-би-оу снял биографический фильм о ее жизни, он так и называется «Темпл Грандин». В настоящее вре­мя является преподавателем зоологии в Университете штата Колорадо.

Йоки Мацуока  родилась в 1972 году в Токио. Как подаю­щая надежды теннисистка, девушка поехала в США, что­бы обучаться теннису в специальной спортивной акаде­мии. Закончилось тем, что она так и осталась в Соединен­ных Штатах, окончила среднее учебное заведение, а затем училась в Калифорнийском университете в Беркли, где получила степень бакалавра в области электротехники и компьютерных наук. Написала и защитила магистерскую работу в области электротехники и искусственного ин­теллекта в Массачусетском технологическом институте. Параллельно с этим поступила главным инженером в тех­нологическую фирму, где разработала руку робота, став­шую промышленным стандартом. Работала преподавате­лем робототехники и машинной инженерии в Универси­тете Карнеги-Меллон, преподавала программирование и вычислительную технику в Вашингтонском университете в Сиэттле. В Вашингтонском университете сформировала новую научную область, которую назвала нейроробото­техникой, создала в университете лабораторию, где моде­ли роботов в искусственно созданной среде используются для изучения биомеханики и нервно-мышечных связей в конечностях человека. В 2007 года была награждена сти­пендией фонда Макартуров, «грантом для гениев». Она — один из основателей научного подразделения компании Google ,  где стала главой отдела инноваций. На данный момент является вице-президентом по технологиям в Nest   Labs ,  компании экологически чистых технологий, которая занимается разработкой технологий энергосбе­режения.

Вилейанур С. Рамачандран  родился в 1951 году в Ма­драсе, Индия. Сперва учился на врача, но потом поме­нял специальность и начал изучать психологию зрения в Тринити-колледже Кембриджского университета в Англии, по окончании которого получил ученую сте­пень. В 1983 году был назначен помощником профес­сора психологии в Калифорнийском университете в Сан-Диего. В настоящее время является почетным про­фессором факультета психологии и нейробиологии в этом университете, также работает директором универ­ситетского Центра мозга и рассудочной деятельности. Рамачандран наиболее известен своей работой с не­обычными неврологическими синдромами, такими как фантомные боли в отсутствующих конечностях, рас­стройства восприятия собственного тела, бред Капгра (когда больной верит, что кто-то из членов его семьи был заменен двойником), а также теорией о зеркальных нейронах и синестезии. Среди его многочисленных наград — избрание почетным членом Королевского института Великобритании, членство в Оксфордском и Стэнфордском университетах, ежегодная премия Ра- мона-и-Кахаля от Международного общества нейроп­сихиатрии. В 2011 году журнал «Тайм» включил его в список «наиболее значимых людей мира». Он — автор бестселлеров «Фантомы мозга» (1998), «Краткий экс­курс в человеческое сознание» (2005) и «Болтливый мозг: нейробиолог в поисках того, что делает человека человеком» (2010).

Фредди Роуч  родился в 1960 году в Дедхеме, штат Мас­сачусетс. Боксу начал учиться в возрасте шести лет. К моменту, когда он стал профессиональным боксером в 1978 году, поучаствовал в 150 любительских боях. Тре­нируясь у легендарного Эдди Фатча, уже будучи про­фессиональным боксером, одержал 41 победу (из них 17 — нокаутом) и потерпел 13 поражений. После пре­кращения участия в боях (в 1986 году) какое-то время неофициально сотрудничал с Фатчем уже в качестве тренера, а спустя несколько лет начал новую карьеру. В 1995 году открыл свой спортивный клуб в Голливуде, Калифорния, где до сих пор тренирует боксеров. В качестве тренера работал с 28 чемпионами мира по боксу, включая Мэнни Пакьяо, Майка Тайсона, Оскара де ла Хойя, Амира Хана, Хулио Сесара Чавеса-младшего, Джеймса Тони и Вирджила Хилла. Является тренером чемпиона UFC в полусреднем весе Жоржа Сен-Пьера, а также одной из самых известных женщин-боксеров Люсии Райкер. В 1990 году у Роуча диагностировали болезнь Паркинсона, но он смог в значительной степе­ни контролировать ее при помощи лекарств и неукосни­тельного соблюдения режима тренировок. Помимо про­чих многочисленных наград, пять раз (что беспреце­дентно) был признан Тренером года Американской ас­социацией журналистов, пишущих о боксе (BWAA). Роуч включен в Международный боксерский зал славы. Знаменитому тренеру посвящен документальный сериал телевизионного канала Эйч-би-оу «С Фредди Роучем» (режиссер Питер Берг).

Сесар Родригес-младший  родился в 1959 году в Эль- Пасо, штат Техас. После окончания Цитадели, военного колледжа Южной Калифорнии, где он получил степень в области делового администрирования, принял участие в программе обучения пилотов ВВС США. Летчик-ис­требитель на F-15 и других самолетах, постепенно рос в звании — в 1993 году стал майором, в 1997 году подпол­ковником, а в 2002 — полковником. На истребителе на­летал порядка 3100 часов, из них около 350 — на боевых операциях. Отличился в воздушных боях, ему приписыва­ют три сбитых вражеских самолета — два истребителя МиГ иракских войск во время операции «Буря в пустыне» (1991 год) и один МиГ югославских ВВС во время югос­лавской войны (1999 год). Три сбитых за время службы самолета — это максимальное достижение для американ­ских боевых летчиков со времен войны во Вьетнаме. Ко­мандовал 332-й экспедиционной боевой группой во вре­мя операции «Свобода Ираку» в 2003 году. В 2006 году вышел в отставку. За плечами Родригеса учеба в Командно­штабном колледже ВВС США, а также Военно-морском колледже США. Удостоен многочисленных наград, в чис­ле которых три Креста летных заслуг, орден «Легион по­чета» и Бронзовая звезда. В настоящее время работает в компании «Рейтеон» в качестве руководителя отдела меж­дународных программ и развития авиационных систем вооружения.

Благодарности

Прежде и более всего я хочу выразить благодарность Анне Биллер за ее бесценную помощь в работе над кни­гой, включая множество вдохновляющих идей, умелое ре­дактирование, помощь в поиске материала, преданность и поддержку на протяжении всего долгого процесса напи­сания рукописи. Ее труд и участие сделали возможным появление этой книги, за что я навсегда у нее в долгу.

Огромное спасибо моего агенту Майклу Карлайлу, пред­ставителю агентства «Инквелл», за то, что он умело провел этот проект через возникающие на пути препятствия, а также за все его советы, касавшиеся и рукописи, и вообще жизни. Он — истинный мастер среди литературных аген­тов. Я благодарен и другим сотрудникам «Инквелл» — Лорен Смит за всю ее помощь и Алексис Херли за то, как ей удалось вывести книгу на международную арену.

Искренне благодарю Молли Стерн, которая помогла сдвинуть проект с мертвой точки, и всех сотрудников из­дательства «Викинг», сыгравших важную роль в публика­ции книги. Среди них хотелось бы особо выделить редак­тора Джоша Кендалла, который очень помогал и оказывал воздействие на проект на самых разных уровнях; Каролин Карлсон, взявшую на себя основной труд по редактирова­нию и буквально сотворившую чудо; Мэгги Пейетт, соз­давшую дизайн обложки; Дэниела Лейджина, подгото­вившего макет; Нойрин Лукас, которая умело провела книгу через все стадии производства; директора по марке­тингу Нэнси Шеппард и руководителя рекламного отдела Каролин Колберн — обе они проделали огромную рабо­ту, продвигая издание; и наконец, Маргарет Риггс — за неоценимую помощь в материально-техническом обеспе­чении. Отдельное спасибо Кларе Ферраро за ее терпение и мастерское общее руководство проектом.

Я благодарен Райану Холидею, автору книги «Верь мне, я вру: исповедь медиаманипулятора» (Penguin, 2012) за бес­ценную помощь в исследовательской работе и за помощь в организации встреч и интервью с различными совре­менными мастерами.

За время работы многие люди оказывали мне поддержку и помощь своими советами и идеями. Первым в этом спи­ске я должен поставить рэпера Фифти Сента. Наши дол­гие разговоры с ним в 2007 году заронили зерно, из кото­рого выросла эта книга. Марк Джералд, литературный агент Фифти, сыграл на первых порах привычную для него роль повивальной бабки. В этом смысле огромную помощь оказали также Каспер Александер, Кейт Феррац- ци, Нил Штраус, профессор Уильям Риппл, Франсиско Хименес, мои добрые друзья Элиот Шайн, Майкл Шварц и Йост Элферс, а также Катерина Кантола, память о кото­рой будет жить вечно. Хочу сказать спасибо и своей се­стре Лесли за все ее вдохновляющие идеи, касающиеся животных и наших предков из плейстоцена.

Разумеется, я несказанно благодарен современным масте­рам, согласившимся побеседовать со мной и тем помочь в написании книги. Я всех их просил побеседовать со мной лично, без ограничений по времени и максимально ис­кренне ответить на вопросы об их творческом процессе, становлении, даже о неудачах и ошибках на пути. Все те, кого я интервьюировал, отнеслись ко мне с полным по­ниманием, действительно не жалели времени на разговор и были снисходительны, отвечая на все мои, часто раздра­жающие, вопросы. Они продемонстрировали ту самую открытость, которая, я уверен, принципиально важна для достижения мастерства и вообще успеха в жизни.

Среди тех, кто помогал мне брать эти интервью, я хочу с благодарностью назвать аспирантку Элизабет Зекель, ко­торая работает с профессором Вилейануром Рамачандра- ном в Калифорнийском университете Сан-Диего; Джес­сику Ливингстон, супругу Пола Грэма и его партнера по компании «Y-Комбинатор»; Эндрю Франклин, изуми­тельного моего издателя в «Профайл Бук» (Великобрита­ния), которая помогла организовать встречу с Дэниелом Эвереттом; Дэвида Гордона, бывшего директора постро­енного по проекту Калатравы Художественного музея Милуоки, оказавшего помощь в организации интервью с Сантьяго Калатравой; госпожу Тину Калатрава; Черил Миллер, секретаря-референта Темпл Грандин; Стефани Смит, партнера компании «Леман Мопен», помогавшую в организации встречи с Тереситой Фернандес; а также Ника Хана и Эвана Дика, агентов, представлявших Фред­ди Роуча.

Я должен выразить благодарность своей маме Лоретте — за безграничное терпение и неизменную поддержку, она самая верная моя поклонница.

Уж конечно, не забуду я упомянуть и Брута, лучшего кота из всех и мастера-охотника.

И наконец, я хотел бы от всей души поблагодарить про­шлых своих мастеров, наставников и учителей — всех тех, кто долгие годы постепенно открывал мне глаза на мно­гое и учил меня думать. Их присутствием, их духом на­полнена эта книга.

Литература

Abernathy Charles M. and Robert M. Hamm. Surgical Intuition: What It Is and How to Get It. Philadelphia, PA: Hanley & Belfus, Inc., 1995

Adkins, Lesley and Roy. The Keys of Egypt: The Race to Crack the Hieroglyph Code. New York: Perennial, 2001

Aurelius, Marcus. Meditations. Trans. Gregory Hays. New York: The Modern Library, 2003

Bate, Walter Jackson. John Keats. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1963

Bazzana, Kevin. Wondrous Strange: The Life and Art of Glenn Gould. Oxford, UK: Oxford University Press, 2004

Bergman, Ingmar. The Magic Lantern: An Autobiography. Chicago, IL: The University of Chicago Press, 2007

Bergson, Henri. Creative Evolution. Trans. Arthur Mitchell. New York: Henry Holt and Company, 1911

Beveridge, W. I. B. The Art of Scientific Investigation. Caldwell, NJ: The Blackburn Press, 1957

Boden, Margaret A. The Creative Mind: Myths and Mechanisms. London, UK: Routledge, 2004

Bohm, David, and F. David Peat. Science, Order, and Creativity. London, UK: Routledge, 1989

Boyd, Valerie. Wrapped in Rainbows: The Life of Zora Neale Hurston. New York: Scribner, 2004

Bramly, Serge. Leonardo: The Artist and the Man. Trans. Sian Reynolds. New York: Penguin Books, 1994

Brands, H. W. The First American: The Life and Times of Benjamin Franklin. New York: Anchor Books, 2002

Capra, Fritjof. The Science of Leonardo: Inside the Mind of the Great Genius of the Renaissance. New York: Doubleday, 2007

Carter, William C. Marcel Proust: A Life. New Haven, CT: Yale University Press, 2000

Chuang Tzu, Basic Writings. Trans. Burton Watson. New York: Columbia University Press, 1996

Corballis, Michael C. The Lopsided Ape: Evolution of the Generative Mind. Oxford, UK: Oxford University Press, 1991

Curie, Eve. Madame Curie: A Biography. Cambridge, MA: Da Capo Press, 2001

De Mille, Agnes. Martha: The Life and Work of Martha Graham. New York: Random House, 1991

Donald, Merlin. Origins of the Modern Mind: Three Stages in the Evolution of Culture and Cognition. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993

Dreyfus, Hubert L., and Stuart E. Dreyfus. Mind Over Machine: The Power of Human Intuition and Expertise in the Era of the Computer. New York: Free Press, 1986

Ehrenzweig, Anton. The Hidden Order of Art: A Study in the Psychology of Artistic Imagination. Berkeley, CA: University of California Press, 1971

Ericsson, K. Anders, ed. The Road to Excellence: The Acquisition of Expert Performance in the Arts, Sciences, Sports and Games. Mahwah, NJ:      Lawrence Erlbaum

Associates, Publishers, 1996

Gardner, Howard. Frames of Mind: The Theory of Multiple Intelligences. New York: Basic Books, 2004

Gregory, Andrew. Harvey’s Heart: The Discovery of Blood Circulation. Cambridge, U.K: Icon Books, 2010

Hadamard, Jacques. The Mathematician’s Mind:      The

Psychology of Invention in the Mathematical Field. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996

Hirshfeld, Alan. The Electric Life of Michael Faraday. New York: Walker & Company, 2006

Hogarth, Robin M. Educating Intuition. Chicago, IL: The University of Chicago Press, 2001

Howe, Michael J. A. Genius Explained. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2001

Humphrey, Nicholas. The Inner Eye: Social Intelligence in Evolution. Oxford, UK: Oxford University Press, 2008

Isaacson, Walter. Einstein: His Life and Universe. New York: Simon & Schuster, 2007

Johnson-Laird, Philip. How We Reason. Oxford, UK: Oxford University Press, 2008

Josephson, Matthew. Edison: A Biography. New York: John Wiley & Sons, Inc., 1992

Klein, Gary. Sources of Power: How People Make Decisions. Cambridge, MA: The MIT Press, 1999

Koestler, Arthur. The Act of Creation. London, UK: Penguin Books, 1989

Kuhn, Thomas S. The Structure of Scientific Revolutions. Chicago, IL: The University of Chicago Press, 1996

Leakey, Richard E., and Roger Lewin. Origins: What New Discoveries Reveal About the Emergence of Our Species and Its Possible Future. New York: Penguin Books, 1991

Lewis, David. We, the Navigators: The Ancient Art of Landfinding in the Pacific. Honolulu, HI: The University Press of Hawaii, 1972

Ludwig, Emil. Goethe: The History of a Man. Trans. Ethel Colburn Mayne. New York: G.P. Putnam’s Sons, 1928

Lumsden, Charles J., and Edward O. Wilson. Promethean Fire: Reflections on the Origin of Mind. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983

McGilchrist, Iain. The Master and His Emissary: The Divided Brain and the Making of the Western World. New Haven, CT: Yale University Press, 2009

McKim, Robert H. Experiences in Visual Thinking. Belmont, CA: Wadsworth Publishing Company, Inc., 1972

McPhee, John. A Sense of Where You Are: A Profile of Bill Bradley at Princeton. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1978

Moorehead, Alan. Darwin and the Beagle. New York: Harper & Row, Publishers, 1969

Nietzsche, Friedrich. Human, All Too Human: A Book for Free Spirits. Trans. R. J. Hollingdale. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1986.

Nuland Sherwin B. The Doctor’s Plague: Germs, Childbed Fever, and the Strange Story of Ignac Semmelweis. New York: W. W. Norton & Company, 2004

Ortega у Gasset, Jose. Man and People. Trans. Willard R. Trask. New York: W. W. Norton & Company, 1963

Polanyi, Michael. Personal Knowledge: Toward a Post— Critical Philosophy. Chicago, IL: The University of Chicago Press, 1974

Popper, Karl R., and John C. Eccles. The Self and Its Brain. London, UK: Routledge, 1990

Prigogine, Ilya. The End of Certainty: Time, Chaos, and the New Laws of Nature. New York: The Free Press, 1997

Quammen, David. The Reluctant Mr. Darwin: An Intimate Portrait of Charles Darwin and the Making of His Theory of Evolution. New York: W. W. Norton & Company, 2007

Ratey, John J. A User’s Guide to the Brain: Perception, Attention, and the Four Theaters of the Brain. New York: Vintage Books, 2002

Ratliff, Ben. Coltrane: The Story of a Sound. New York: Picador, 2007

Rothenberg, Albert. The Emerging Goddess: The Creative Process in Art, Science, and Other Fields. Chicago, IL: The University of Chicago Press, 1990

Schrodinger, Erwin. What Is Life: The Physical Aspect of the Living Cell. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1992

Schultz, Duane. Intimate Friends, Dangerous Rivals: The Turbulent Relationship Between Freud & Jung. Los Angeles, CA: Jeremy P. Tarcher, Inc., 1990

Sennett, Richard. The Craftsman. New Haven, CT: Yale University Press, 2008

Shepard, Paul. Coming Home to the Pleistocene. Washington, D.C.: Island Press, 1998

Sieden, Lloyd Steven. Buckminster Fuller’s Universe. New York: Basic Books, 2000

Simonton, Dean Keith. Origins of Genius: Darwinian Perspectives on Creativity. New York: Oxford University Press, 1999

Solomon, Maynard. Mozart: A Life. New York: Harper Perennial, 1996

Steiner, Rudolf. Nature’s Open Secret: Introductions to Goethe’s Scientific Writings. Trans. John Barnes and Mado Spiegler. Great Barrington, MA: Anthroposophic Press, 2000

Storr, Anthony. The Dynamics of Creation. New York: Ballantine Books, 1993

Von Goethe, Johann Wolfgang, and Johann Peter Eckermann. Conversations of Goethe. Trans. John Oxenford. Cambridge, MA: Da Capo Press, 1998

Von Sternberg, Josef. Fun in a Chinese Laundry. San Francisco, CA: Mercury House, 1988

Waldrop, M. Mitchell. Complexity: The Emerging Science at the Edge of Order and Chaos. New York: Simon & Schuster Paperbacks, 1992

Watts, Steven. The People’s Tycoon: Henry Ford and the American Century. New York: Vintage Books, 2006

Wilson, Colin. Super Consciousness: The Quest for the Peak Experience. London, UK, 2009

Zenji, Hakuin. Wild Ivy: The Spiritual Autobiography of Zen Master Hakuin. Trans. Norman Waddell. Boston, MA: Shambhala, 2001

Литературно художественное   издание

Роберт Грин

Мастер игры

Генеральный директор издательства С. М. Макаренков

Директор редакции С. Полякова  Шеф-редактор Е. Олейник

  Младший редактор А. Хацаева  Выпускающий редактор Л. Данкова

В оформлении обложки использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

Художественное оформление: Н. Дмитриева  Компьютерная верстка: Т. Мосолова  Корректор Л. Мухина

Мастер игры / Р. Грин ; [пер. с англ. Е. Я. Мигуновой]. — М. : РИПОЛ классик, 2014

Перевод с английского Е. Я. Мигуновой

Использованы материалы: https://royallib.com/book/grin_robert/master_igri.html

© Открытый текст (Нижегородское отделение Российского общества историков – архивистов). Копирование материала – только с разрешения редакции