ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ
[3]
Искусствоведы, критики, музыковеды по старинке судят об искусстве в целом и о музыке в частности. Они не входят в суть самого сочинения. Это очень плохо. Я много раз говорила и очень прошу: лучше ничего не писать о моей музыке, чем писать одно и то же — камерная, камерная, религиозная и еще раз камерная.
Если моей музыке суждено продержаться какое-то время, то нестандартный музыкант поймет, что моя музыка новая по смыслу и содержанию, мне неудобно так говорить о себе, но я решилась на это.
Я включила в сбой «Каталог» мое истинное, духовное, не религиозное творчество. Как правильно сказал Ван Гог: «Моя живопись покажется многим простой, слишком примитивной». Оказывается, простым быть очень непросто! Так и я могу сказать: «Мою музыку просто не понимают!»
Некамерность в моей музыке — это новое, это плод моей мучительной жизни в творчестве! И дело не в количестве исполнителей, а в сути самой музыки, мне очень трудно все время читать: «камерная музыка», «камерная симфония». Даже все мои Сонаты» «Большой дуэт», «Дуэт для скрипки и рояля», Композиции» и т.д. — не камерные!
Я устала об этом говорит ь. Если я всю себя, все свои силы вкладываю в свои сочинения, то и слушать меня надо по-новому, тоже вкладывая свои силы! Слишком! по-старому судят, слишком неправильно. Верю, что в будущем будет не так. Я устала объяснять. Все формы, полифонию и т.д. надо судить по-новому!
Я бы советовала музыковедам обновить свой взгляд на музыку если музыка этого заслуживает.
Чувствую полную бесполезность того, что сейчас пишу. Но ведь капля камень долбит, пусть, если кто-нибудь захочет написать про мою музыку, назовет ее инструментальной.
[4]
Еще не создана музыка не для инструментов. Каждый видит, что многие инструменты стали музейными экспонатами. Форма в сонате, симфонии тоже меняется. Ведь не пишут же в форме Моцарта, Гайдна, Генделя, Театр меняется тоже.
«Минимальная» музыка, Шенберг, Веберн — все это, почему-то, надо ко мне приписывать. А почему не Верстовский?
Пишут, что я от Веберна, что моя музыка имеет древнерусские корни, пишут про композиторов, фамилии которых я вообще не знаю. Полю Гогену, пишет ли он таитянок или «папуасов», не приписывают, что он от Рембрандта. Ван Гогу, пишет ли он дырявый стул или кривые холмы, не приписывают, что он от Мурильо. Наверное, я не имею права сравнивать себя с великими мастерами, но должна сказать: музыковеды, если они творческие люди, должны так же глубоко искать, так же выстрадать свои работы, как страдаю я. Лучше ничего не писать о моей музыке, чем отделаться сиюминутными впечатлениями, нужно много думать. Какие древнерусские корни прослеживаются, скажем, в моих «Композициях»? В каком из сочинений слышится древнеиндийский эпос? Досужие вымыслы музыковедов.
Я живу в XX веке, когда вокруг меня тысячи течений…
Я все силы отдаю, молясь Богу, своему творчеству; у меня есть мое творчество, моя музыка, только моя!
Галина Уствольская
17 января 1994 года.
С момента, когда написаны эти строки, прошло несколько лет, но они ничего или почти ничего не прибавили к сказанному о творчестве композитора. Галина Уствольская — сегодня, как и двадцать лет назад — по-прежнему остается самой загадочной фигурой музыкального Петербурга, а ее сочинения все так же оставляют ощущение тайны, непознанности и не-
[5]
возможности полного познания… Город, в котором прошло ее детство, юность и зрелость, не заплатил Уствольской широким признанием, известностью или привилегированным положением. Она была «лишней» и среди тех, кто занимал высокие посты и получал правительственные награды в эпоху социализма, так и тех, кто поднялся в постсоветское время, с готовностью меняя кантаты о Ленине на бесконечные фальшивые «Господи, воззвах». Уствольская не эмигрировала, как многие музыканты; долгие годы она прожила во «внутренней эмиграции», и политические игры, перемещения власть предержащих или капризы музыкальной моды беспокоили ее не больше, чем изменение погоды — человека, сидящего в хорошо защищенном собственном доме у своего очага. Эстетико-стилевая замкнутость музыки Уствольской и личностная самодостаточность всегда выделяли ее в меняющемся композиторском окружении.
На Родине сочинения Уствольской исполнялись нечасто, но каждая премьера была заметным событием филармонической жизни. В архиве композитора почти не сохранилось афиш, напоминающих об авторских вечерах (их — считанные единицы в жизни Уствольской), но есть иное: поклонение, и даже более — благоговейное отношение к ее творчеству немногих знатоков, интерес редких, но преданных ее музыке исполнителей.
Невозможно отрицать того, что феномен Уствольской — одно из крупнейших явлений русской художественной культуры нашего времени. В эпоху кризисную, аклассическую эта музыка смогла подняться до классических высот. Наверное, кто-то увидит в сонатах, симфониях, композициях Уствольской черты облика музыки будущего. Нельзя не заметить другого: творчество композитора воспринимается эпилогом огромной обобщаю-
[6]
щей силы, трагическим послесловием в истории русской музыки нынешнего столетия. Значение Уствольской как «последнего из могикан» классического века русской элитарной культуры еще предстоит осознать; отрадно то, что ее сочинения с недавнего времени звучат все чаще — к сожалению, не в России, а за рубежом — и географический диапазон ее концертов неуклонно расширяется. На Западе барьер молчания вокруг музыки Уствольской уже сломлен: с большим успехом исполнялись ее сочинения в Германии, Швейцарии, Англии и Голландии; неоднократно она участвовала в знаменитом Голландском фестивале; два авторских концерта в Амстердаме (январь 1996 года), прошедшие под эгидой Мстислава Ростроповича, имели значительный резонанс. В ноябре 1998-го в рамках известного Венского фестиваля современной музыки состоялась серия авторских вечеров Уствольской — прозвучало тринадцать произведений композитора!
Почти одновременно с ее сочинениями познакомилась публика «Парижской осени-98». Готовятся иные авторские концерты и фестивали. Записаны новые компакт-диски. Музыку Уствольской включают в свой репертуар именитые исполнители.
Американский Биографический институт присудил композитору пожизненное почетное звание, по рекомендации института Галина Уствольская названа Человеком года — 1993. Немногим раньше — в 1992-ом — Уствольская стала лауреатом Хайдельбергской премии, присуждаемой за достижения в области искусства. Имя композитора все чаше звучит по радио и появляется в прессе.
Назойливые попытки журналистов, теле- и кинодеятелей, в погоне за сенсацией пытающихся «разговорить» Уствольскую, «поймать в кадр» мгновения творчества, обречены на неудачу. Круг общения Уствольской предельно мал и закрыт для непосвященных.
[7]
Замкнутый мир ее личности и музыки не терпит поверхностного вмешательства, любопытных, летучих взглядов. Она почти не бывает на людях. Ее не встретишь на фестивалях и конкурсах, на дежурных «Музыкальных веснах» и других мероприятиях Союза композиторов, она не стремится на шумные премьеры и не бравирует доскональным знанием музыкальных новинок и современных авторов. Ее отшельничество — человеческое и творческое — стало легендой, но не снобизм ему причиной, а желание сберечь свою индивидуальность, собранность, волю, не растратить их в суете и праздном, пустом общении.
Уствольская никогда не сочиняла музыки по просьбе такого-то артиста или по заказу такого-то коллектива, не стремилась сделать блестящую карьеру. Считала унизительным «проталкивать» сочинения на сцену. Более того — нередко противилась звучанию своей музыки в исполнении, которое не устраивало ее как автора. Возможно, это отчасти объясняет трудности, с которыми произведения Уствольской находили путь к отечественной концертной эстраде.
Музыка написана; она будет жить. Этого достаточно, если искусство — не средство, а способ существования, и каждая музыкальная фраза— долго вынашиваемая мысль…
Судьба подарила мне незабываемые встречи с Галиной Ивановной в классе композиции Музыкального училища имени Н.А, Римского-Корсакова. Невозможно передать сильнейшее влияние — нет, власть ее личности — над нами, чeтыpнaдцaти-шecтнaдцaтцатилетними подростками. Точное, подчас жесткое слово, оригинальная внешность, особенная манера общения — в памяти всплывает не только это, но и фраза, сказанная одним из наших учителей: «Когда-нибудь вы будете гордиться этими уроками». А еще шутливое: -Сохраните матрикул
[8]
с автографом Уствольской». Странное ощущение оставляла в те годы ее музыка: детскому неразвитому слуху она казалась сложной и «тяжелой», но, вместе с тем, притягивала первозданной магической силой — постижение ее было долгим, и время не укорачивало дистанцию между слушателем и музыкой, а, напротив, открывало все новые горизонты и грани.
Говорить о творчестве Уствольской нелегко — этой музыке почти невозможно подобрать словесный эквивалент. И попытаться приблизиться к ней — значит не столько анализировать соединения звуков, сколько осмыслить особенное впечатление, рождаемое ими.
Эту музыку нельзя зарыть. Она подчиняет, проникая в сознание все глубже и глубже, уходя в потаенные его уголки, и остается — НАВАЖДЕНИЕМ.
Опубл.: Гладкова О. Галина Уствольская. Музыка как наваждение. СПб: Музыка, 1999. C. 3-8
Музыкальный файл:
Симфоническая поэма №1 «Огни в степи» (1958) Академический симфонический оркестр Ленинградской филармонии дирижёр Арвид Янсонс (mp3; 36 Мб)