Как известно, первая попытка собрать сведения и составить официальные списки «древностей» или, по-другому, «памятников старины» в масштабах всей Российской Империи относится ко времени Николая I, проводившего государственную политику обращения к национальным традициям, национальным истокам. Предпринимаются «усилия для идеологического обособления России от Европы»[1]. Олицетворением этой «николаевской эпохи» становится знаменитая «триада» графа С.С. Уварова: «Самодержавие, православие, народность»[2]. При этом выявление «достопамятных» объектов, отражающих отечественную историю, явилось закономерной составляющей правительственной деятельности. Именно такую цель и преследовал соответствующий циркуляр Министерства внутренних дел (МВД), подписанный его управляющим В.С. Ланским в самый канун нового 1827 года. Им губернские власти обязывались предоставить сведения, «в каких городах есть остатки древних замков, крепостей или других зданий древности и… в каком они положении находятся»[3].
Сведения об объектах, подобных указанным в циркуляре, доставлялись с мест властям и ранее в рамках составления описаний губерний (регионов) в географическом, статистическом, военном отношениях и для разработки архитектурно-градостроительной документации.
В частности, в мае 1823 года Нижегородская духовная консистория, отвечая на запрос нижегородского полицмейстера о наличии «рукописей, достопримечательностей или изустных преданий, заслуживающих вероятие, поясняющих историю мест укрепленных или основания города, посада или монастырей и прочих», представила в Нижегородскую градскую полицию описание «достопримечательностей, заслуживающих особое внимание и относящихся к пояснению истории об основании монастырей и некоторых соборов, и церквей по Нижегородской епархии» (на 62 листах). Причины запроса объяснялись предписанием нижегородского губернатора, последовавшего вследствие отношения начальника Главного штаба генерал-адъютанта князя П.М. Волконского. Указывалось, что «таковые сведения… непременно должны быть сообщены свиты Его Императорского Величества по квартирмейстерской части и прикомандированным к оной гг. офицерам, откомандированным для сочинения при обозрении Нижегородской губернии статистического, топографического и военного описания»[4].
Летом 1824 года по повелению императора началось составление фиксационных чертежей («планов и фасадов») казенных зданий, в том числе по духовному ведомству «архиерейским домам, монастырям, семинариям, уездным и приходским училищам… кафедральным и другим соборам и церквам». В связи с этим Нижегородская духовная консистория также «определила» подготовить их список и «чрез губернского архитектора сделать надлежащее распоряжение»[5].
Нам трудно судить об общих результатах этого мероприятия из-за практического отсутствия таковых чертежей в областном архиве. Известно лишь о том, что в октябре 1825 года священником Всехсвятской (Петропавловской) кладбищенской церкви Михаилом Семеновым был составлен план Нижегородского Благовещенского монастыря[6], а в следующем месяце губернским архитектором И.Е. Ефимовым в духовную консисторию был доставлен целый комплект из 13 чертежей его строений (планы, фасады, разрезы) с описанием ветхостей и сметой на ремонт[7].
Государственного учета и контроля за сохранностью ценных предметов на местах, связанных с императорской фамилией со времен Петра I, касался указ Николая I от 31 мая 1826 года «О доставлении описей достопамятных вещей», в которых бы сообщалось, «в каких именно местах оне находятся, с которого времени и по какому повелению туда поступили»[8]. В данном случае невольно напрашиваются параллели с формированием современного Государственного каталога Музейного фонда Российской Федерации.
Циркуляр МВД от 31 декабря 1826 года, с одной стороны, стоит в общем ряду указанных законодательных инициатив в области охраны памятников, с другой стороны, его «следует, вероятно, считать основным и главным актом законодательства в XIX веке в России по этому предмету»[9]. Соглашаясь с М.А. Поляковой, что «значение этого документа трудно переоценить»[10], необходимо отметить, что представленная «своего рода правительственная программа по выявлению информации» касалась не только «остатков древних зданий». Она носила более широкий характер в масштабах всей России. Правомерно также считать данную общероссийскую акцию, юбилей которой приходится на 2027 год, «первой попыткой подготовки Свода памятников»[11], увы, за 200 лет так и не созданного до конца…
Соответственно, встает вопрос как о механизме отбора объектов, так и о его критериях, о том, что считалось достойным включения в список и кем это определялось. Следует сразу отметить, что «спущенный сверху» циркуляр особо эти критерии не расписывал, также как в нем не употреблялся еще официально и термин «памятник»[12]. Исходя из его текста, обобщающим понятием здесь служило словосочетание «древние здания». В связи с этим, встречающиеся в литературе названия данного циркуляра с употреблением сочетания «памятник архитектуры» или «памятник истории и культуры»[13], нельзя признать корректными. На самом деле в «Полном собрании законов Российской Империи» (ПСЗРИ) циркуляр МВД от 31 декабря 1826 года озаглавлен «О доставлении сведений об остатках древних зданий в городах и воспрещении разрушать оные»[14]. Так же названо и архивное дело с рассматриваемым документом, находящееся в Российском государственным историческом архиве (РГИА)[15].
Рассмотрим теперь непосредственно каким образом исполнялось царское повеление в Нижегородской губернии. Как явствует из архивных документов, сбор затребованных сведений производился как по «гражданскому», так и по «духовному ведомствам». К сожалению, соответствующее дело, заведенное в губернском правлении, на существование которого в свое время указывал член Нижегородской губернской ученой архивной комиссии (НГУАК) Н.И. Драницын[16], в Центральном архиве Нижегородской области (ЦАНО) обнаружить не удалось. Зато сохранились документы подобного делопроизводства по Нижегородской духовной консистории, во многом проливающие свет на поставленные выше вопросы[17].
Итак, 15 января 1827 года нижегородский гражданский губернатор Николай Иванович Кривцов, «соотнесясь с Нижегородской духовной консисторией и изложив циркуляр МВД от 31 декабря 1826 года, запросил последнюю «по верной справке с делами доставить надлежащие сведения без замедления»[18]. В свою очередь, консистория «определила» послать «во исполнение высочайшей воли» соответствующие указы в духовные правления, благочинным, состоящим в непосредственном подчинении консистории, а также настоятелям монастырей. Всего было послано 32 указа за подписью нижегородского епископа Афанасия[19].
В указах, как и в циркуляре МВД, сообщалось, что «государю императору угодно иметь сведения об остатках всех зданий, как-то крепостей, замков, монастырей и церквей, хотя бы, где они существовали в одних только развалинах, с объяснением: 1) когда и кем они строены или перестроены; 2) по какому случаю или для какого намерения; 3) ежели не полны, то сколько, почему и когда разрушены; 4) из каких материалов строены; 5) какие в них достойные примечания, или отличные от обыкновенных, вещи или части оных, находятся; 6) в каком они теперь положении, в чьем ведении и для чего употребляются, и, наконец, можно ли их поддержать починкою, не переменяя их древних планов и фасадов»[20].
Такая формулировка вопросов требовала от адресатов их понимания и владения определенной информацией, которой они не всегда располагали.
В результате с мест были получены самые разнообразные сведения о церковных и монастырских строениях (описания самих зданий, икон, предметов убранства, о связанных с ними исторических событиях и преданиях и т.п.). Качество этой информации по своей полноте и достоверности было неоднородным. Зачастую ответы носили полуанекдотичный характер.
Так, один из благочинных Арзамасского уезда собрал с подведомственных ему причетников подписку в том, «что у них таковых древностей, ниже признаков, нигде не видно»[21].
В другом ответе, помимо сведений о разваливающейся деревянной церкви села Ивановского Макарьевского уезда, мы находим необычный пример сакрализации культового объекта: передавалась просьба прихожан не употреблять бревна церковного сруба на обжиг кирпича, а оставить «до изгнития» на месте[22].
Игумения Арзамасского Николаевского девичья монастыря, история которого прослеживается с XVI века, Евсевия доносила, что «в монастыре моем никаковых останков древних зданий не находится»[23].
Не обнаружил «остатков древних зданий» и архимандрит Арзамасского Спасского монастыря Александр[24], хотя монастырский собор был возведен в 1638–1647 годах, а сама обитель упоминается в документах предшествующего века[25].
Весьма показателен и ответ архимандрита Гавриила, который «репортовал» в консисторию о Нижегородском Печерском монастыре, что в нем «зданий, достойных примечания по древности или по отличному от обыкновенных строению, не имеется, так как оный монастырь существует на нынешнем месте не более двухсот тридцати лет, а церкви, настоятельские и братские келии, ныне в оном находящиеся, строены из обыкновенных материалов назад тому около двухсот лет»[26].
То есть, в указанных трех случаях постройки XVII столетия воспринимались как весьма заурядные.
Видимо, такого же мнения придерживался и настоятель Верхнепосадской Николаевской церкви, который в своем благочинии (нагорная часть Нижнего Новгорода с многочисленными храмовыми строениями) «древностей» не обнаружил[27].
На этом фоне интересно отметить, что как раз примерно двухсотлетний возраст деревянной церкви в сельце Юрине Балахнинского уезда заставил обратить на нее внимание благочинного села Черного священника Василия Алексиева и сообщить о ней в консисторию. Впрочем, здесь свою роль сыграла также ее архитектурная особенность – отсутствие алтарного выступа, что было воспринято как необычность. Кроме того, в рапорте указывалась легендарная связь сельца и храма с князем Д.М. Пожарским[28], исследованиями последнего времени, правда, неподтвержденная[29].
Также в распоряжение владыки Афанасия поступили описания целого ряда как действующих монастырей (Нижегородский Благовещенский, Городецкий Феодоровский, Макарьевский Желтоводский, Оранский и др.)[30], так и упраздненных (Вазьянский Крестомаровский, Дудин, Раева пустынь и др.)[31], отдельных храмов (кафедральный Спасо-Преображенский и Михаило-Архангелький соборы в кремле, церкви в сёлах Пурехе, Воронцове и др.)[32] и связанных с ними событий.
Генплан Нижегородского кремля, 1798 г. (РГИА)
Нижегородский Спасо-Преображенский кафедральный собор XVII века. Фиксационные чертежи. Архитектор А.И. Мельников,1828 г. (РГИА)
Собор Михаила Архангела в Нижегородском кремле. Гравюра по рисунку Андре Дюрана, 1839 г.
Кроме того, в подготовке списка дополнительно были использованы сведения о ряде монастырей, уже имевшиеся в консистории (Нижегородский Печерский, Макарьевский Желтоводский, Нижегородский Благовещенский, Городецкий Феодоровский и др.)[33].
Нижегородский Благовещенский монастырь. Гравюра по рисунку Д.Я. Быстрицкого, 1854 г.
К сожалению, черновик письма епископа Афанасия губернатору Н.И. Кривцову «с препровождением сведений о древних зданиях» не имеет концовки. В сохранившейся его части речь идет всего лишь о четырех объектах: Спасо-Преображенском и Михаило-Архангельском соборах в кремле, Нижегородском Благовещенском и Городецком Феодоровском монастырях[34]. Впрочем, из культовых сооружений только они и попали в окончательный список «древних зданий».
Исходя из контекста, можно предположить, что критерием отбора этих объектов послужила прежде всего связь с выдающимися личностями и с действительными историческими или легендарными событиями (князья Георгий Всеволодович и Александр Невский, его пострижение в схиму, митрополит Алексий, Кузьма Минин, захоронения нижегородских князей, «чудесное обретение» Феодоровской иконы Божией Матери, Батыево нашествие и т.п.), то есть то, что воспринималось как прописанные в циркуляре МВД 1826 года «достойные примечания», относящиеся к древним зданиям, в последующем законотворчестве охарактеризованные как «исторические воспоминания»[35].
Городецкий Феодоровский монастырь. Литография Гогенфельдена и Ко., 1868 г. (РГБ)
При этом следует обратить внимание на один нюанс: епископ Афанасий (в миру Александр Протопопов, урожденный города Любима Ярославской губернии), в январе 1827 года только что занявший кафедру и не имевший до этого никакого отношения к ставшей ему подведомственной Нижегородской епархии[36], едва ли разбирался в ее «древностях» настолько, чтобы самостоятельно принять решение. Наверняка не обошлось без «подсказок» окружающего его клира.
Судя по всему, подобным же образом (путем запросов на места) шел сбор сведений о сохранившихся «древностях» и по «гражданскому ведомству». При этом выясняется плачевное состояние делопроизводства в данной сфере деятельности в подведомственных губернатору учреждениях.
Так, Нижегородская градская полиция, в январе 1827 года, получив «сверху» соответствующее предписание, «обеспокоила» Нижегородскую духовную консисторию просьбой уведомить ее «не имеется ли в оной консистории сведений», запрашиваемых губернатором[37]. И это было сделано при том, что, как уже говорилось выше, еще в мае 1823 года она получила описание церковных достопримечательностей на 62 листах[38]! Остается только гадать, почему и факт запроса, и полученная информация оказались за три с половиной года напрочь забыты чиновниками указанного учреждения. Видимо, объекты старины мало интересовали «блюстителей порядка»…
Остается, правда, неизвестным успел ли Николай Иванович Кривцов до вынужденного ухода с поста нижегородского губернатора рассмотреть направленные в его адрес с мест и от епископа Афанасия сведения и как-то поучаствовать в отборе памятников, внеся свою лепту. Документами это не устанавливается. 3 апреля 1827 года он был смещен с занимаемой должности и заменен назначенным на это место Иваном Семеновичем Храповицким[39]. Именно ему и пришлось отчитываться перед государем по рассматриваемому вопросу.
Оригинал направленных в вышестоящие инстанции сведений о нижегородских памятниках нами не обнаружен. По докладу министра внутренних дел генерал-адъютанта А.А. Закревского Николаю I, состоявшемуся в августе 1828 года, устанавливается, что в МВД была представлена «Записка о находящихся древностях в Нижегородской губернии» с присовокупленными к ней «Особыми сведениями о древностях по духовному ведомству»[40]. Из этого следует, что новый нижегородский губернатор не стал обременять своих подчиненных сведением воедино материалов гражданского и духовного ведомств, а себя – их проверкой, всецело положившись на их составителей.
Список древностей «по духовному ведомству» не претерпел изменений по сравнению с вышеупомянутым черновиком. Включенные в него объекты, поименованы были следующим образом: «Соборы: 1) Кафедральный Спасо-Преображенский с погребенными в оном российскими великими князьями и княгинями; 2). Архангельский. Монастыри: 3) Благовещенский в самом городе и 4) Заштатный Городецкий Феодоровский»[41]. Помимо отсутствия в списке таких значимых монастырей как Нижегородский Печерский и Макарьевский Желтоводский, почему-то «забытых» и Афанасием, и Храповицким (как главным ответственным губернским лицом), следует обратить внимание на включение в него кафедрального собора, который продолжал восприниматься как древняя святыня, хотя как раз в это время решался вопрос о сломке обветшавшего здания XVII века и строительстве нового храма[42].
По «гражданскому ведомству» в список древностей попали лишь фортификационные сооружения: «1) Состоящая в Нижнем Новгороде крепость с одиннадцатью башнями; 2) В городе Василе признаки существования вала и рва; 3) Таковые же признаки в Балахнинском уезде; 4) В Макарьевском уезде земляной вал; 5) В Княгининском уезде также земляной вал в виде неправильного многоугольника»[43].
Городец. Вал дерево-земляной крепости XIII века. Фотооткрытка. Нач. ХХ в.
Для наглядности царю были доставлены «чертежи Нижегородской крепости, заключающиеся в генплане парапету оной, геометрическом виде с реки Волги с показанием всех строений внутри крепости, 12-ть особых чертежей башен с планами, фасадами и разрезами»[44]. Понятно, что речь шла о Нижегородском кремле.
Под «признаками существования вала и рва» в городе Василе (так в то время часто именовался Васильсурск, тогда уездный центр, а ныне рабочий поселок) понимались следы укреплений в его нагорной части, происхождение которых до сих пор точно не установлено (вероятнее всего, остатки русской крепости XVI века на месте более древнего укрепленного пункта горной черемисы)[45].
Васильсурск. Остатки дерево-земляной крепости XVI века (?). Фото А.И. Давыдова, 1994 г.
Конкретное местонахождение еще трех оборонительных сооружений, как видим, в документе не указано, но оно легко определяется, исходя из нижегородских реалий. Речь идет о широко известных укреплениях древнего Городца XIII века[46], русской крепости XIV–XVI веков на Оленьей горе под селом Лысковым[47] (ныне муниципальное образование – город Лысково, районный центр) и дерево-земляном крепостном сооружении в Большом Мурашкине (также райцентр в статусе рабочего поселка), устроенном боярином Б.И. Морозовым в 1660 году[48]. Кем были выявлены все эти «древности» и предлагалось ли еще что-то внести в список – остается неизвестным.
Лысково. Оленья гора. Остатки дерево-земляной крепости… Интернет-ресурс
Большое Мурашкино. Остатки дерево-земляной крепости 1660 г. в районе оврага Красная Горка. Фото А. Курятникова. (Интернет-ресурс).
http://www.turizmvnn.ru/article/drevnie-kreposti-nizhegorodskoy-oblasti/#odin14
Прослывший рачительным хозяйственником И.С. Храповицкий не преминул приложить к чертежам, отображающим состояние Нижегородского кремля, сметный расчет стоимости ремонтных работ всех его стен и башен[49], надеясь на получение соответствующего финансирования. Видимо, как и другие начальники губерний, он воспринял категорический запрет разрушать выявленные по высочайшему повелению Николая I древние здания как знак государевой заботы о них, дающий возможность содержания за счет государевой же казны. Но ни тут-то было!
В декабре 1827 года новая «высокомонаршая воля» изменила отношение к выявленным «древним зданиям», попавшим в списки: «Разрушать их не должно, но и чинить ненужного не надобно; а поддерживать одне ворота или такие здания, в которых есть нужные помещения»[50].
В случае с Нижегородским кремлем также взыграл чисто утилитарный подход: деньги были выделены лишь на ремонт башен, занятых «под помещение казенного провианта, принадлежащих полиции вещей, цейхгаузов и канцелярии… гарнизона, архива губернского правления»[51]. Остальное попадало в разряд «ненужного».
Вместе с тем, нельзя было и ждать, когда это «ненужное», вдруг, «само развалится». Возникший парадокс решался перекладыванием «на места». ответственности за состояние попавших в списки объектов и изыскание средств на их поддержание. Увы, такой порочный подход к культурному наследию, результаты которого, как правило, оказываются весьма плачевными, практикуется и по сей день…
Итак, подведем итоги.
Окончательный перечень «древних зданий» по Нижегородской губернии «образца 1827 года» включал в себя всего лишь девять позиций и носил, как было показано выше, во многом субъективный характер. Реальной картины состояния историко-культурного потенциала он не отражал. Впрочем, это же касалось и других регионов.
Как отмечал составитель полуофициального «Краткого обозрения древних русских зданий и других отечественных памятников» известный историк и археолог А.Г. Глаголев, «представленные… сведения, собранные наскоро местными начальствами, не могут почестся вполне удовлетворительными»[52]. В связи с такой ситуацией, 4 октября 1837 года последовал новый циркуляр МВД на указанную тему[53]. Начался повторный виток сбора информации о «памятниках древности». Но это, как говорится, несколько иная история, требующая отдельной публикации.
[1] Памятники архитектуры в дореволюционной России. Очерки истории архитектурной реставрации. – Москва, 2002. – С. 89.
[2] Там же.
[3] РГИА. Ф. 1409. Оп. 2. Д. 4882. Л. 5; ПСЗРИ II. – Т. 1.– № 794.
[4] ЦАНО. Ф. 570. Оп. 556/1823 г. Д. 65. Л. 1–1 об., 6–7. Судьба этого описания нам не известна.
[5] ЦАНО. Ф. 570. Оп. 556/1824 г. Д. 1. Л. 421, 422 об.
[6] ЦАНО. Ф. 578. Оп. 1. Д. 56. Л. 661.
[7] Там же. Л. 655 об.–656. Сами чертежи нами не обнаружены.
[8] Цит. по: Галай Ю.Г. Земли родной минувшая судьба. Охрана историко-культурного наследия в дореволюционной России. – Н. Новгород, 2008.– С. 31–32.
[9] Михеева И.В. Правотворческая деятельность Министерства внутренних дел Российской империи по охране памятников истории и культуры в XIX – начале XX века. – Н. Новгород, 2009. – С. 60.
[10] Полякова М.А. Охрана культурного наследия России. – Москва, 2005. – С. 28.
[11] Там же. – С. 29.
[12] Утверждение Ю.Г. Галая об использовании в циркуляре МВД от 31 декабря 1826 года понятия «памятники архитектуры» как синонима сочетанию «древние здания» (Галай Ю.Г. Указ. соч. – С. 12) является ошибочным.
[13] Охрана памятников истории и культуры в России. XVIII – начало ХХ вв. Сб. документов. – Москва, 1978. – С. 39; Галай Ю.Г. Указ. соч. – С. 124 и др.
[14] ПСЗРИ II. – Т. 1. – № 794.
[15] РГИА. Ф. 1409. Оп. 2. Д. 4882.
[16] ЦАНО. Ф. 1411. Оп. 822. Д. 57-а. Л. 5–5 об.
[17] Там же. Ф. 570. Оп. 556/1827 г. Д. 300.
[18] Там же. Л. 1 об.
[19] Там же. Л. 3.
[20] ЦАНО. Ф. 570. Оп. 556/1827 г. Д. 299. Л. 2.
[21] Там же. Д. 300. Л. 76–77 об.
[22] Там же. Л. 56–57.
[23] Там же. Л. 6.
[24] Там же. Л. 185.
[25] Арзамас. Иллюстрированный каталог памятников истории и культуры. – Н. Новгород, 2013. – С. 413, 415.
[26] ЦАНО. Ф. 570. Оп. 556/1827 г. Д. 300. Л. 64.
[27] Там же. Л. 113.
[28] Там же. Л. 180–181 об.
[29] См.: Сироткин С.В., Карташова М.В. Легенды и были Балахны: Дмитрий Пожарский и Кузьма Минин // Деулинское перемирие 1618 г.: взгляд через четыре столетия. – Москва, 2018. С. 116–122.
[30] ЦАНО. Ф. 570. Оп. 556/1827 г. Д. 300. Л.18 об.–30, 52–54 об.
[31] Там же. Л. 60–60 об., 63, 120–121.
[32] Там же. Л. 9–12, 14–19 об.,103, 182–183 об.
[33] Там же. Л. 17–19 об.
[34] Там же. Л. 7–8 об.
[35] Полякова М.А. Указ. соч. – С. 30.
[36] Святители земли Нижегородской. – Н. Новгород, 2003. – С. 123.
[37] ЦАНО. Ф. 570. Оп. 556/1827 г. Д. 300. Л. 186.
[38] ЦАНО. Ф. 570. Оп. 556/1823 г. Д. 65. Л. 1–1 об., 6–7.
[39] URL: http://нижнийновгород.рф/gorod/istoriya/nizhegorodskie-gubernatori-xvii-nachala-xx-vekov/krivtsov-hrapovitskiy-bibikov-1826-1831/ (дата обращения 29.07.2024).
[40] РГИА. Ф. 1409. Оп. 2. Д. 4882. Л. 52.
[41] Там же. Л. 52 об.
[42] ЦАНО. Ф. 570. Оп. 556/1827 г. Д. 300. Л. 11 об.–12.
[43] РГИА. Ф. 1409. Оп. 2. Д. 4882. Л. 52–52 об. В задачу данного очерка не входит анализ конкретных описаний объектов, степени их сохранности и степени их изученности. Всё это требует проведения дополнительных специальных исследований и отдельных публикаций.
[44] Там же. Л. 52 об.–53.
[45] См.: Фукс К.Ф. Поездка из Казани в Нижегородскую губернию // Казанский вестник, 1828. Ч. 22. № 4. – С. 267–268.
[46] См.: Городецкий район. Иллюстрированный каталог памятников истории и культуры. – Н. Новгород, 2011. – С. 14–19.
[47] См.: Николаенко Т.С. Археологическая карта России. Нижегородская область. Ч.1. – Москва, 2004. – С. 258–260.
[48] Там же. – С. 155; Кирьянов И.А. Старинные крепости Нижегородского Поволжья. – Горький, 1961. – С. 93–98.
[49] РГИА. Ф. 1409. Оп. 2. Д. 4882. Л.53–53 об.
[50] Там же. Л. 53 об.
[51] Там же.
[52] Глаголев А.Г. Краткое обозрение древних русских зданий и других отечественных памятников // Материалы для статистики Российской Империи, издаваемые с высочайшего соизволения, при Статистическом отделении Совета Министерства внутренних дел. Т. 1. 1839. Т. 1. – С. 85. Подробнее см.: Гуров М.Б. «Краткое обозрение» А.Г. Глаголева – первый свод памятников истории и культуры России (по материалам изданий Министерства внутренних дел 30-х – 40-х гг. XIX века) // Наследие веков. 2020.– № 2. – С. 93–105.
[53] ЦАНО. Ф. 5. Оп. 46. Д. 167/1837 г. Л. 1.
Публикуется впервые