Кремлев Юлий
«Василий Павлович Соловьев-Седой»
Глава четвертая
1941—1943
[фрагменты]
[72]
[…]
Соловьев-Седой так вспоминает о начале войны, заставшем его под Ленинградом: «Стояли знойные летние дни. Я работал в Доме творчества композиторов на Карельском перешейке. В субботу вечером Тамара Давыдова читала нам рассказ «Если завтра война», а воскресным утром еще не зная, что это «завтра» уже наступило, я с И. Дзержинским выехал в Ленинград: на Островах должен был состояться вечер советской песни. Удивленные густым потоком встречных грузовых машин, мы вскоре узнали: война!
Отныне вся жизнь пошла по-иному. Утром 24 июня я принес в Радиокомитет свою песню «Играй, мой баян», а вечером она уже звучала из репродукторов над городом».[1]
Вот каким быстрым оказался отклик Соловьева-Седого на грозные события.
«Война приближалась к Ленинграду. Семьи композиторов были эвакуированы в тыл. Я поселился с Леоном Ходжа-Эйнатовым, ежедневно писал с ним песни, частушки, куплеты, исполнявшиеся по радио». [2]
[73]
Непосредственные впечатления ограничивались пока Ленинградом, его настороженностью и собранностью, его готовностью дать отпор врагу. Мучительно волновал контраст чудесного северного лета и ширящегося по всей стране огромного горя. Лавина черной смерти надвигалась.
Этот контраст дал толчок творческому воображению композитора и способствовал возникновению (в августе 1941 года) его замечательной песни «Вечер на рейде».
События вскоре сделали Соловьева-Седого активным музыкальным деятелем. 22 августа 1941 года он эвакуировался вместе с Академическим Малым оперным театром в Чкалов. «Наше путешествие по стране, — вспоминает И. Дзержинский, — продолжалось три недели. Длинные-предлинные составы, наполненные людьми, заводским оборудованием, блеющим и мычащим скотом, шедшие непрерывной вереницей на Восток, создавали грандиозную панораму народного бедствия. Но в ней вовсе не было печальной безнадежности!
Серые, запыленные, усталые лица, суровый взгляд исподлобья, крепко сжатые губы говорили о непоколебимой решимости победить, победить во что бы то ни стало! Каждый вечер мы делились впечатлениями о прошедшем дне, собравшись в одном из товарных вагонов. Душою бесконечных ночных бесед был Василий Павлович. Остро наблюдательный, наделенный природным чувством юмора, Соловьев-Седой никогда не унывал и своим оптимизмом заражал всех, кто соприкасался с ним и во время путешествия, и в период жизни в эвакуации».[3]
Прибыв в Чкалов, Соловьев-Седой начал большую работу по созданию боевой публицистической театрально-эстрадной группы. Став ее музыкальным руководителем, он выполнял целый ряд функций: писал музыку, тексты интермедий, сочинял стихи, сатирические сценки и даже репетировал их с актерами. В результате ему было поручено художественное руководство театральной бригадой в целом.
«Однажды в городском саду с поэтическим названием «Тополя», серо-пепельном от пыли, ко мне подошел солдат в кирзовых сапогах — красивый, рослый молодец, с румянцем во всю щеку, назвался Алексеем Фатьяновым, поэтом, прочел, встряхивая золотистой копной волос, свою песню
[74]
«Гармоника». Песня мне понравилась лиризмом, напевностью, юмором. Так возникло мое знакомство с Фатьяновым, перешедшее затем в творческое содружество.
В феврале [1942 года. — Ю. К.] наша театральная бригада, называвшаяся «Ястребок», выехала в Москву. Там, в Москве, мы показали свою программу в ЦДКА. Мое литературное творчество сгорело, как свеча: интермедии с программы были сняты. Далее нам разъяснили, что рояль — роскошь, не предусмотренная на фронте, а поэтому его надо заменить баяном или аккордеоном. И мне пришлось срочно обучиться технике игры на незнакомом мне инструменте.
Мы переработали свою программу, получили путевку на Калининский фронт, выехали туда в автобусе, у которого листы фанеры заменяли разбитые стекла. Ехали мы целые сутки, глухой ночью, прибыли в небольшую, заснеженную деревню. За время этой поездки я уже забыл технику игры на аккордеоне, торопливо усвоенную за двадцать часов в Москве, решил, что завтра все вспомню.
И той же ночью в одной избе мы показали свою программу. Все шло хорошо, пока не выступил я с певцом. От волнения я забыл продеть левую руку под ремень, растягивающий меха; музыкальное сопровождение, второпях разученное мной, словно испарилось из памяти, и лишь профессиональная выдержка певца да сознание того, что-песни-то новые, что их никто не знает, что слушатели попросту примут их за плохие песни, — вот что удерживало меня на «сцене» эти страшные двадцать минут.
Представляю себе, сколько в той избе сидело людей, знающих толк в баяне, и как они издевались надо мной!» «Жизнь учит», стр. 160[4]
Политотдел направил ансамбль театральной бригады в воинские части первого эшелона. «Мы вошли в быт войны. Я вспоминаю, как шел по деревенской улице, волочил за собой по снегу свой аккордеон, весивший без малого полтора пуда, увидел самолет, низко кружившийся над деревней. Я вошел в избу, где находилась столовая, не успел обжечься ложкой горячих щей, как изба задрожала, оконные стекла вылетели, все находившиеся в столовой бросились на пол, а я, остолбенев, попятился к двери…
Так началось знакомство с фронтом»?[5]
[75]
Рис Соловьев Седой
Ансамбль «Ястребок» выступал в избах, сараях, землянках, блиндажах, полевых госпиталях. По словам композитора, сам он «вскоре стал приличным аккомпаниатором»[6] на аккордеоне.
«Состоялась у нас встреча с воинами, отвоевавшими кусок родной земли. Сияло морозное солнце. Мы ехали на санях. Вдоль укатанной снежной дороги белели высокие сугробы, скрывавшие ее от немцев. Вдали, в синем небе ходили по кругу бомбардировщики. Внезапно над нами послышался свист, ездовой навалился всем телом на меня, где-то зачастил пулемет. Оказывается, над нами пронесся «Мессер».
— Ты что же, струсил? — спросил я ездового, когда, заняв свое место, он вновь взял в руки вожжи.
— Зачем струсил, — спокойно ответил ездовой.
— А чего ж ты навалился на меня?
— А ежели бы пулемет хлестнул, я тебя и прикрыл бы.
Мне стало стыдно.
[76]
Переехали мы по льду через Волгу — не думал я, что она, матушка, так узковата в здешних местах, — миновали деревню, недавно освобожденную от врага, остановились в густом сосновом лесу. На опушке стояли выкрашенные белой краской орудия, тщательно замаскированные. Среди деревьев поднимались низкие срубы землянок. Нас предупредили: «Немцы близко». Мы переходили из землянки в землянку, не слишком громко играли, не слишком громко пели, не слишком громко хлопками награждались.
В том фронтовом лесу провели мы три дня. На исходе третьего дня нам, как и всем бойцам, выдали лишь сухари, а ночью подняли и сказали, что пора уезжать. Мы вышли из землянки. Свет ракет, взлетавших в темное небо, освещал временами лес. Копыта лошадей, запряженных в сани, окутаны были мешковиной. Близко стучали пулеметы.
— Поехали!
Долго ехали мы в полном молчании, перебрались через Волгу, поднялись на высокий берег, поросший лесом, и здесь возница облегченно вздохнул:
— Ну, ребятки, теперь можно и закурить.
И все разъяснилось, когда нас поздравили с тем, что мы три дня пробыли в окружении».[7]
Бригаду «Ястребок» перевели в части второго эшелона — здесь выступления продолжались в условиях околофронтовой обстановки.
«Приближалось время нашего отъезда с фронта. Запомнился мне зимний сосновый лес, дощатый сарай, освещенный фонарями «летучая мышь», солома, расстеленная на земле, бойцы в белых халатах, среди которых мы сидели. Это были лыжники. Им с утра предстояло отбить деревню, захваченную врагом. Мы просидели с ними до первых петухов, потом простились с этими людьми, ставшими нам за недолгие часы друзьями-товарищами, обнялись с лейтенантом Куприяновым, командовавшим ими. Он обещал нам на прощание, что лыжники обязательно освободят деревню, а я, в свою очередь, дал обещание написать песню, посвященную нашей встрече». [8]
И лыжники под командой Куприянова и Соловьев-Седой выполнили свои обещания. Встретившись с лейтенан-
[77]
том восемь лет спустя, композитор спел песню, написанную им на собственные слова:
Сегодня наш полк на заре выступает,
Нелегкое Дело — война.
— Эй, кто там веселую песню играет?
Сурово сказал старшина. •—
Ты Знаешь, победа сама не приходит,
Победу мы с боем берем.
За жизнь, за свободу мы в каждом походе
Немало друзей отдаем.
Немало увидеть пришлось на пути нам,
Воюем не первые дни.
Не радостной песней, а грустным мотивом
Погибших друзей помяни.
Помянешь друзей — завоюешь иначе,
Солдаты — особый народ!
От боли не плачем, от песни заплачем,
Коль песня до сердца дойдет.
Заплачет солдат, берегись его мести —-
Врагу не вернуться домой!
Сыграй же, товарищ, душевную песню,
Сегодня уходим мы в бой!
Цитированные стихи привлекают внимание не только как показатель многосторонней одаренности. Самое примечательное в них то, что они кратко и сильно выражают эмоции, типичные для музыки Соловьева-Седого, свойственный им акцент сердечности и душевной непосредственности.
«Сорок пять дней, проведенные на фронте, оставили во мне незабываемое впечатление. Я видел народ на войне. Я понял, что солдат — это не лакированный герой, а труженик войны, что он сражается так же, как варит сталь, пашет землю, возводит плотины. Он идет на подвиг мужественно и просто, а в час отдыха не чужд шутки, крепкого словца, лихого танца. И мне казался близким этот простой человек, сражающийся за свою Родину. С такой душевной настроенностью вернулся я с фронта в Чкалов, возобновил работу над песнями, сблизился с Алексеем Фатьяновым»[9].
[1] «Жизнь учит», стр. 159—160.
[2] Там же, стр. 160.
[3] И. Дзержинский . В. Соловьев-Седой. «Советская музыка», 1957, № 4, стр. 24—25.
[4] «Жизнь учит», стр. 160
[5] Там же.
[6] А. Сохор. В. П. Соловьев-Седой. Песенное творчество. Л.—М. 1952, стр. 42
[7] «Жизнь учит», стр. 160—161,
[8] Там же
[9] Там же, стр. 162. По окончании фронтовых выступлений Соловьев-Седой, как и другие участники бригады «Ястребок», получил именную благодарность от командования.
Опубл.: Кремлев Ю. Анатольевич Василий Павлович Соловьев-Седой. Л.: Советский композитор, 1960. С.72-77.
Музыкальный файл:
«Вечер на рейде». Музыка: В. Соловьев-Седой. Слова: А. Чуркин. 1942 г. Исполняет Академический ансамбль песни и пляски Российской Армии им. А.В. Александрова, дирижёр Б. Александров (mp3; 13Мб)